: Материалы  : Библиотека : Суворов : Кавалергарды :

Адъютант!

: Военнопленные 1812-15 : Сыск : Курьер : Форум

Петербург - Париж и обратно


Станем, братцы, вечно жить
Вкруг огней, под шалашами,
Днем - рубиться молодцами,
Вечерком - горелку пить!

Д. В. Давыдов. "Песня"

 

конце марта 1814 г. русская армия входила в Париж. Акт о капитуляции столицы Франции подписал полковник Кавалергардского полка Михаил Орлов. Все ожидали, что после двух лет войны, прохождения с боями через всю Европу армия получит в "столице мира" долгожданный отдых. Но...

"В Париже, - говорит Паскевич, - начались, как и в Петербурге, гвардейские разводы, и мы из гренадерского корпуса поочередно туда езжали..." "Во все пребывание наше в Париже часто делались парады, так что солдату в Париже было более трудов, чем в походе", - говорит Муравьев. "Стоять в Париже, - читаем мы в записках солдата Назарова, - было для нас невыгодно: частые парады, учения и караулы".

Находясь в Париже, войска должны были посылать в окрестные деревни фуражировочные команды; наконец, нижеследующее приказание, отданное через неделю по вступлении войск в Париж, прямо указывает на то, что войска практически голодали: "С получения сего сколь -можно поспешнее послать приемщиков к комиссионеру Палиевичу для принятия овса на двое суток в деревне Шарантон, а других приемщиков послать на его же квартиру для принятия хлеба, круп, соли, мяса, вина и дров на двое суток". "Дошло до сведения государя императора, - писал в полк Арсеньев 28 марта, - что полки Кавалергардский и лб.-гв. Конный не только забирают в городских магазинах сами по себе и даже насильственным образом разного рода припасы, но также останавливают и проходящие транспорты и без повеления на то берут оное на продовольствие сих полков. Я предписываю оному полку сколь можно поспешнее и строго исследовать сие, мне донести, когда и кем именно такие непозволительные поступки были сделаны..."

Париж был снаружи и внутри оцеплен: днем и ночью все войска "в кругу своего расположения" посылали патрули; через городские рогатки строжайше запрещено было пропускать скотину, которую гонят солдаты, какому бы войску они ни принадлежали; "также ни офицеров, ни нижних чинов не пропускать на выездах без билетов начальствующих генералов"; запрещено офицерам, независимо от дежурных, отлучаться из казарм, кроме дежурных офицеров для наблюдения "по надлежащему за порядком и чистотой в казармах, равно и для предохранения, дабы все вещи были в целости" назначены были "бессменные коменданты" от полков.

1 апреля полк был переведен в Версаль и расположен частью в казармах, частью в ближайших деревнях. 4 апреля войска были оповещены, что государю императору угодно, "дабы войска наши не носили более белой повязки на девой руке, служившей до сих пор знаком союзного войска". 6 апреля государь поехал в Рамбульи, и туда были посланы два эскадрона кавалергардов.

О стоянке полка в Версале сохранились весьма скудные сведения. В Версале и окрестностях были расположены полки: Кавалергардский, Кирасирские Его и Ее Величеств и гвардейская конная артиллерия, непосредственно подчиненные сначала командиру конной артиллерии генерал-майору Козену, а затем по болезни последнего командиру Кирасирского Его Величества полка барону Будбергу. До нас дошли лишь следующие бумаги. 6 апреля Козен писал Каблукову: "Его пр-во г.-л. Де-Прерадович предписал мне исследовать о жалобах, которые дошли к нему в рассуждении грабительства и разных шалостей, которые делает 1-я кирасирская дивизия. В сходность чего предлагаю в. в-дию исследовать в Кавалергардском полку, и буде найдутся виновные, то мне донести, и предписать всем гг. эск. командирам, чтобы впредь таковых шалостей воспретить".

"Шалости" ли тому были причиной или общее озлобление французов, начавших несколько приходить в себя, но нередко случались происшествия, указывающие на то, что в окрестностях Версаля наши люди не могли считать себя в безопасности. Так, 9 апреля, не доезжая Версаля, конный вестовой - кавалергард "неизвестно кем из лесу ранен в левую руку пулей навылет"; а 28 апреля командующий лейб-эскадроном Арпс-Гофен рапортовал, что посланы от эскадрона по надобности из казарм в г, Версаль два кавалергарда, "на коих напавшие из французских войск ранили одного - Соботюка - в голову (разрублена в трех местах), а у второго - Иванова - рассекли правую бровь".

Сохранились предания, что версальские уличные мальчишки преследовали русских криками: "Ogre russc, barbare, cannibale" и т.п. Однажды при сборе полка на плацу собралась масса уличных зевак, отпускавших разные остроты и плоские шутки на счет русских, полагая, что за непониманием французского языка это пройдет безнаказанно. Солдаты в самом деле добродушно смеялись им в ответ, но офицеров эти выходки раздражали, и один из них, выведенный из терпения нахальством одного французика, шнырявшего между эскадронами и явного зачинщика издевательств, указал на него вахмистру атлетического телосложения, внушительно добавив: "Проучи-ка его хорошенько!" Француз был маленький, худенький, юркий, со всклоченной шевелюрой. Вахмистр ловко подъехал к нему, запустил всю ладонь в волосы и так тряхнул его в воздухе, что французик опомнился уже на ногах, моментально оплешивев, а у вахмистра болтался в руке импровизированный парик. Картина мгновенно изменилась: проученный забияка исчез в толпе, которая разразилась неистовым смехом, награждая оглушительными рукоплесканиями недюжинного победителя...

Из Версаля полк ходил два раза в Париж на парады. Полк выступал из Версаля накануне парада, а в день его возвращался назад. Парад 22 апреля состоялся по случаю прибытия в Париж Людовика XVIII, а 18 мая - по случаю заключения мира.

Уместно, однако, вспомнить и некоторые "бытовые" подробности этого похода, свидетельствующие о том, как относились к российскому воинству в чуждых ему пределах.

...По выступлении из России в 1813 г. полк быстро прошел через лежащие между Россией и Варшавским герцогством полосы Пруссии. В Польше пришлось ему простоять в окрестностях Калиша до 26 марта, когда он в составе главной армии двинулся в Силезию. В полковом архиве не сохранилось материалов, по которым можно было бы составить себе картину внутреннего быта полка за этот период времени. Есть указания, что поляки встретили нас недружелюбно, но можно предположить, что недружелюбие это они не смели еще проявлять действиями, во-первых, потому, что были оглушены катастрофой, постигшей Наполеона в России, а, во-вторых, Кутузов не принадлежал к таким политическим деятелям, которые позволяли бы полякам издевательства над Россией и русскими.

Движение к Эльбе было настоящим торжественным шествием. Воздвигались триумфальные арки с различными надписями в честь государя и русских войск; народ встречал войска радостными восклицаниями. Молодые девушки в белых платьях надевали лавровые венки па голову офицеров и солдат. При появлении государя раздавался колокольный звон. По вечерам в окнах сияли освещенные разноцветными огнями прозрачные картины с различными надписями в честь императора Александра.

Немцы наперерыв старались угодить нашим войскам: в городах и деревнях солдатам отводили помещения с мягкой мебелью и зеркалами; во время обеда их сажали за столы, накрытые скатертями, а вместо артельной чашки перед каждым стоял куверт с прибором. Пища состояла преимущественно из немецкого вассер-супа и баранины с черносливом; но немецкая кухня не всегда приходилась по нутру русскому желудку, а потому в дополнение к таким обедам солдаты получали молоко, масло и сыр. Такой чисто русский аппетит немало удивлял немцев. Перед обедом подавали вино или водку, но картофельная водка была так слаба, что вместо рюмки можно было выпить стакан. После обеда подавали пиво и кофе. Чистого кофе солдаты наши не могли пить, а всегда - к ужасу немцев - с гущей. "Ты, матушка, жижицу-то себе оставь, а нам дай погуще". Офицеров жители встречали еще радушнее, видя в них людей образованных и часто говоривших с ними на их родном языке. Однако далеко не все русские офицеры понимали по-немецки, и потому иногда происходили столкновения на почве взаимного непонимания.

После Люцена и Бауцена картина быстро переменилась. Приподнятое и свыше разогретое братство по оружию с пруссаками сменилось взаимными укорами. Это объясняется со стороны пруссаков тем, что распоряжение их войсками было предоставлено русскому главнокомандующему Витгенштейну. Однако взаимные отношения между русскими и прусскими войсками продолжали быть приличными, а со временем они мало-помалу улучшились.

Иное было с жителями. Население Пруссии тяготилось французским игом более, чем в 1806 и 1807 гг., оно жаждало избавления от него, но жертв приносить не желало.

Как только наши войска снова расположились в пределах Пруссии, на них посыпались жалобы в насилиях и грабеже. Жалобы эти были в большинстве неосновательны: когда войска не обеспечены продовольствием, а жители не дают его добровольно, то неизбежно приходится брать его силой. Уже 12 мая (т. е. через три дня после Бауцена) Де-Прерадович по высочайшему повелению предписал полкам своей дивизии "посылать фуражировать командами при офицерах и отнюдь ничего не брать без квитанции, и поодиночке чтобы нигде ни под каким видом не шатались... в случае кто из нижних чинов будет пойман в грабительстве, начальник предастся военному суду".

Когда войска были помещены на кантонир-квартирах (Кантонир-квартира(от нем. Kantonist новобранец) - дом, жилище, определенные для солдатского постоя) и им отведены районы для продовольствия, то в этих же районах разрешались, сверх того, реквизиции прусским властям. Прусский генерал-адъютант Кнезебек жаловался Барклаю, что "войска делают разные обиды обывателям здешнего края: выкашивают у них хлеб для фуража и на построение биваков, другие - вместо того чтобы ехать дорогою, проезжают чрез хлеб и лишают их надежды на будущую жатву". "Такое с жителями обхождение, - писал Барклай цесаревичу, - должно произвести к нам ненависть и самые неприятнейшие последствия; почему в необходимости нахожу повторить приказ свой по армии от 29 мая". И потому Де-Прерадович вследствие жалоб "здешнего местного правительства", дошедших до сведения главного начальства, о том, что "офицеры и нижние чины по прихотям для проездов своих самовольно берут обывательские форшпаны и употребляют также под возку травы и прочего в несоразмерном количестве", предписал, чтоб никто "под опасением жестокого наказания" не отваживался бы употреблять форшпанов (Форшпаны - род повозок), а траву и остальные потребные войскам припасы и провиант возить на подъемных лошадях.

Войска крайне нуждались в фураже; не было не только сена, но население не давало и травы. Такое положение дел Барклай находил возможным исправить... "экономией" и писал в июле цесаревичу: "По всем доходящим сведениям время от времени увеличивается недостаток в сенном и далее травяном корму... и правительство прусское решительно отзывается невозможностью удовлетворить чрезмерно большой надобности в сем корме. Чем далее время уходит, тем сильнее могут быть затруднения по сенному продовольствию. Замена оного зерновым хлебом заключает в себе неудобства по великости потребности оного. А потому единственным средством избегнуть угрожающих недостатков в сене - строжайшая экономия в употреблении оного". Делать было нечего. Приходилось оберегать прусские поля, а русской кавалерии сидеть на лошадях с "соломенным брюхом". Де-Прерадович предписал "о самом рачительнейшем наблюдении за экономией сенного корма; к сему весьма способствовать может употребление... соломы в сечке, смешивая с частью овса и ржаной муки. Довольствие в здешнем крае сим способом лошадей тем удобнее, что везде есть солома и машины для резки оной".

Наши войска были встречены наиболее радушно населением "неприятельской" страны. "Саксония меня восхищала, - пишет Муравьев. - К красивому местоположению надо присоединить жителей замечательной честности и гостеприимных". К несчастью саксонцев, их не только угнетал Наполеон, но им пришлось терпеть и от наших солдат, которые рады были случаю назвать Саксонию неприятельским краем и, невзирая на ласки и гостеприимство жителей, часто обижали их. В этом отношении особенно отличались австрийцы, которые, вступив в Саксонию, беспощадно грабили жителей. "Французы, зная расположение жителей к нам, со своей стороны также грабили их, называя их изменниками и неверными подданными; но таково богатство сего края, что через две недели разоренное селение опять принимало прежний вид свой; разбежавшиеся жители опять собирались и жили прежним порядком; их снова обирали, но в короткое время они опять поправлялись своим терпением и трудолюбием. Но такое положение жителей можно преимущественно отнести ко времени нашего отступления или к третьей кампании, после перемирия". Про третье вторжение союзников в Саксонию (октябрьское наступление к Лейпцигу) тот же автор говорит: "И опять мы шли по чудесной Саксонии, где гостеприимство и образование жителей заменили дурной прием, который мы испытывали в Богемии".

Аллегорическое изображение славы Александра I2 августа полк вступил в Богемию. Вступлению в австрийские пределы заблаговременно предшествовал приказ Барклая: "Извещаю войска предводительствуемых мною армий, что мы в скором времени вступим в пределы Богемии. Я уверен, что каждый из воинов, вступая в границы сей благоприязненной державы, не только не покусится на какое-либо своевольство, но будет сохранять строжайший порядок устройства и спокойствия с союзным нам народом; вообще ожидаю, что войска будут вести тоже похвально, как и здесь в Пруссии, чем заслужат и там ту же доверенность и любовь народа, не пороча славы храбрых воинов гнусным именем грабителя..."

Насколько плохо в Богемии было положение войск, и в особенности кавалерии, как до Дрездена, так и после него, можно видеть из рапортов наших эскадронных командиров. Они доносили: "По вступлении полка в австрийское владение августа 2-го дня фуражное довольствие производилось по австрийскому положению: вместо 4 гарнцев только по 2 гарнца овса... причем получено из комиссии только на 19, 20, 21, 22, 29 и 30 августа", а "недополучено" на остальные двадцать три дня. Рапорты кончались словами: "Ежели строевые лошади от таковых неотпусков положенной прспорции придут в худобу, дабы я не мог ответствовать".

"Мы должны были посылать людей своих с фуражирами в отдаленные селения, откуда им удавалось привозить понемногу хлеба, причем случались драки, а иногда жители стреляли по нашим фуражирам". Доходило до того, что многие питались грушами и сливами, в изобилии произраставшими в садах.

Продовольствие, а в особенности фураж составляли больное место союзников и независимо от вопросов дипломатических нередко до крайности обостряли союзнические отношения. В общем, не только в Германии, но и во Франции наши регулярные войска, как мы это увидим ниже, не только грабили менее других, но в столкновениях, происходивших с жителями, они по большей части не были виновны.

"Вопреки всех моих приказаний, - писал цесаревич, - полки и команды делают разные обывателям насильства: берут силою фуры, отбивают замки, косят на полях разный хлеб и траву, опустошают огороды и пр. Почему последний раз сим строжайше запрещаю и подтверждаю гг. дивизионным, бригадным и полковым начальникам, что кто первый попадется, солдат или офицерский денщик, будет наказан шпицрутеном; начальник той части подвергнет себя законной ответственности".

"Хотя приказом по армиям, отданным минувшего августа 31-го числа, и предписано было, чтобы войска получаемые из австрийского колонного магазина с продовольствием форшпаны, не удерживая у себя для других надобностей, отправляли обратно, однако по предмету того доходят ко мне от австрийского начальника неоднократные жалобы. Почему вынужденным нахожусь сим в последний раз подтвердить, что буде в каком полку таковые форшпаны (окажутся), то начальник того полка предан будет суду за ослушание данных высшим начальством повелений, дивизионному и бригадному начальникам будет объявлен приказом выговор..."

Такого рода распоряжения тянутся через все полковые приказы 1813 г. Частое повторение их, очевидно, указывает на то, что приказы не исполнялись. Не исполняются же приказы обычно по отсутствию дисциплины и за невозможностью их исполнить. Войска за недоставлением высшими властями армии продовольствия вынуждены были сами добывать его, т. е. фуражировать, причем кроме самих предметов продовольствия требовались и форшпаны для перевоза их.

По мере приближения к Рейну положение войск все более ухудшалось, а жалобы жителей все увеличивались. "Дошло до его св-ти господина главнокомандующего, - писал дежурный генерал Ольдекоп в Кавалергардский полк, - что квартирующий в с. Штокштате полк кирасир расположил нижних чинов по квартирам вопреки многим отданным по сему предмету приказам без всякого согласия с жителями и сверх того забирает у жителей скот и делает разные им притеснения. Почему имеет оный полк по получении сего тотчас прислать ко мне полкового адъютанта".

Из сохранившегося в полковых делах перечня жалоб, поданных Барклаю на "самовольства" кавалергардов, видно, что жалобы эти кляузные: "самовольства", а тем более грабежа не могло быть уже по одному тому, что сами жалобщики пишут, что фуражировочная команда была при офицере. Лошади были изнурены, впереди была новая война, и цесаревич весьма основательно требовал, чтобы на поправление лошадей полки обратили особое внимание. До сбережения ли тут было даже и посевных семян?

Не получая фуража, Де-Прерадович предписал полку производить фуражировки. Но 19 ноября 35 мешков овса, забранных фуражирами Кавалергардского полка, "по приказанию г. военного ген.-полицмейстера и кавалера Эртеля" были отобраны... Мало того, 21 ноября Ольдекоп прислал в полк капитана Розлача "сделать во всей точности исследование по жалобам жителей селений, якобы во оных чинами полка делались фуражировки".

В начале декабря войска начали подвигаться к Рейну. "Поход этот был очень приятный, - говорит участник его, - потому что войска успели оправиться во Франкфурте; мы шли по богатым местностям и везде пользовались прекрасными квартирами". При вступлении в Виртемберг король не пожелал, чтобы русские войска не только остановились в г. Гейльброне, но чтобы проходили через этот город. "Он велел даже силою не пускать нас, но, видя, что великий князь мало обращал внимания на его угрозы, он пропустил нас, и мы благополучно остановились дневать в Гейльброне".

Встреча с австрийскими войсками для тех, которые не участвовали в суворовском походе и в походе 1805 г., была новинкой, но и на последних она произвела невыгодное для австрийцев впечатление.

Особенно плохое впечатление на союзников произвели австрийцы во время отступления от Дрездена: "В Мариенбергс уже съехались все главные квартиры. На сем переходе видели мы австрийскую армию в разброде: тащились отдельно то по нескольку офицеров, то кирасиры; где гусары везли на волах пушки, где фуры, полные женщин, ребятишек и перин. Эти женщины были офицерские и солдатские жены, маркитантки, которые тогда рюмку водки продавали по одному червонцу".

Случаи вроде нижеследующего, конечно, еще более обостряли отношения между нашими войсками и австрийскими. "По дошедшей до меня жалобе от австрийского местного правительства честь имею донести, - рапортовал командующий полком В. И. Каблуков, - что фуражиры посылались от полка по приказанию г. полк, командира за неимением фуража в тех деревнях, где эскадроны расположены. 12-го числа сего месяца от эскадронов полк. Уварова и Ершова был послан корнет Мензенкампф с командой, который нашел оный фураж в деревне, взял от рихтера без всякого сопротивления, но, возвращаясь в эскадрон, на переправе чрез р. Егру (Эгер) был остановлен и взят под арест австрийской службы поручиком Вилани... По прибытии моем Мензенкампф донес мне, что оный фураж не из транспорта был взят, но от рихтера из деревни, и что прикрытия никакого не было. Я взял как г. офицера, так и всю команду с фуражом, представил в полк и обо всем случившемся отнесся рапортом к г. полк, командиру".

Нередко случались драки между русскими солдатами и австрийскими. "Мимо идущие пруссаки всегда вступались в драку за наших, так как и наши вступались за пруссаков; победив общего неприятеля, австрийцев, они отправлялись в кабак, где пруссаки обыкновенно потчевали русских, и когда наши порядком напивались, то они принимались за пруссаков и в свою очередь колотили новых камрадов, своих угостителей... Австрийцы часто нам отплачивали в деревнях, где у них повсюду были расставлены залоги. Они стреляли по нашим безоружным фуражирам, и более одного раза случалось, что убивали их".

Более всех русские дружили с пруссаками: встречаясь с незнакомым на улице, пруссак жал русскому руки и называл его "Mein bester Kamrad" или "Her, Kamrad" ("Мой лучший друг", "сердечный друг" (нем.)). "Прусские солдаты имели более денег, чем наши, и, называя наших своими избавителями, водили их в трактир и потчевали. Они дивились, как наши выпивали водку стаканами, и слушали со вниманием рассказы наших, хотя и не понимали их. Пока напиток еще не начинал действовать, все происходило дружно и миролюбиво, когда же наши, употребляя без меры даровую водку, напивались допьяна, то заводили ссору с пруссаками, драку и выгоняли их с побоями из трактира".

Прусские полки - Gardes-du-Corps, полк легкой гвардейской кавалерии и одна конная батарея составляли бригаду под командой полковника Ларош-Старкенфельса, прикомандированную к 1-й кирасирской дивизии, но непосредственно подчиненную командиру резервной кавалерии князю Д. Б. Голицыну и цесаревичу.

С целью восстановить в войсках "старинные товарищеские отношения", существовавшие во время походов 1806-1807 гг., приказано было сначала гвардейской пехоте дать обед прусской, а затем кавалергардам и конногвардейцам дать обеды прусской гвардейской кавалерии.

"5 сентября гвардейская кавалерия наша угощала прусских кавалеристов в присутствии монархов и военачальников. Этот пир кончился весьма плачевно. Когда государи отбыли, офицеры продолжали свое угощение; головы разгорячились; началась проба лошадей и скачка чрез барьер. Командир прусского гвардейского полка, молодец лет тридцати, без кивера и без сабли пустился перескакивать какую-то преграду и на самом взносе лошади сорвался с нее и тут же убился до смерти. Это произошло в виду нашем".

К концу кампании 1813 г. баварцы перешли на сторону союзников. "Баварское войско было одно из лучших союзных: офицеры порядочные, народ храбрый, но они особенно отличались склонностью к грабительству и в нем превзошли даже австрийцев, которых, однако, не жаловали баварцы".

Шутливое изображение русских офицеров в Париже

Чтение полковых приказов как кавалергардов, так и в особенности Конной гвардии производит такое впечатление, как будто они были отдаваемы не в разгаре отчаянной войны с Наполеоном, а во время стоянки в Петербурге или, самое большое, во время маневров под Красным Селом. Приказы вроде нижеследующих составляют исключения.

"Заметил я, что в Кавалергардском полку везутся на седлах по две шинели и по два чемодана, старые и новые, от чего двойная тягость неизбежно будет причиною большого числа ссадненных лошадей; почему предписываю с получением сего старые шинели и чемоданы уничтожить..." "Предписывается всем кирасирским полкам конными - палаши держать, кроме атаки, всегда одинаково таким манером, как на галопе, т. с. эфес прижавши к ляжке и клинок к плечу..." "На маневрах после атаки никогда не командовать: Стой! Рав-няйсь! - а всегда командовать: Рысью".

По большей же части поражает, во-первых, самое обилие парадов и "смотровых учений", затем - требования, чтобы "кресты" (перекрещивающиеся на груди белые лосиные ремни) были чисто выбелены, чтобы нижние чипы не запускали больших бакенбард, чтобы "отнюдь оных ниже рта не носить и кольми паче запускать под бородой"; требования осенью не надевать на походе шинелей и чтобы на походе "люди сидели на лошадях по данным правилам: поводьев отнюдь не распускали, держали оные как можно крепче, не отделяя локтя от корпуса..."

Немало затруднен был полк переменами в форме во время похода. "Если трубачские колеты не совсем сшиты, - писал Де-Прерадович на марше 8 декабря Каблукову, - то, взяв оные с собою, стараться на дневках как можно скорее отделать, а по окончании оных начать с лейб-эскадрона переделывать у новых колетов воротники". Во Франкфурте изменена была форма кирасирских колетов - "вместо двубортных однобортные и вместо 6 по 9 пуговиц в один ряд".

"Хотя великий князь, - говорит Муравьев, - и назывался командиром отдельного гвардейского корпуса, но он исключительно привязался к 1-й кирасирской дивизии и был с нею неразлучен, особливо с Конной гвардией".

Мы имели уже случай указать, почему цесаревич не уделял особого внимания кавалергардам: при полку обыкновенно находился Де-Прерадович, а при особе государя - Уваров. Столкновений цесаревича с кавалергардскими офицерами, по-видимому, за все время заграничного похода не было; по крайней мере, мы не могли найти следов их. Между тем с другими частями, не исключая прусских, они случались...

"Константин Павлович, - рассказывает другой очевидец, - не любил шутить дисциплиной и формою одежды. Всю кампанию 1813 и 1814 годов он сам шел со своими полками и всего чаще находился при Конногвардейском любимом полку своем. Все время похода носил он холодную не на вате шинель; тогда и помину не было о меховых и бобровых воротниках: чур меня! Он не позволял и офицерам других шинелей, даже не допускал для себя фуфаек и курток шерстяных под мундир и другим не любил позволять такой поблажки, а офицерам запрещал строго. О калошах и долгих, подбитых байкою, сапогах также помину не было. Курить во время похода позволялось; впрочем, тогда курили только солдаты, а офицерское курение было в моде только в легкой кавалерии, а кирасиры были франты чопорные и чистенькие". Вполне можно согласиться с автором относительно строгого соблюдения цесаревичем формы, но едва ли - дисциплины, так как у того же автора мы находим: "За ним ехала в экипаже одна особа женского пола, которая всегда останавливалась в его квартире на дневках и ночевках", а Муравьев, принадлежавший к штабу цесаревича, утверждает, что "великий князь любил ехать с Фридериксшей вместе на переходах".

В походе Константин Павлович вел странную жизнь. "Поутру приезжал к нему на двор полуэскадрон в караул, и он, стоя на балконе, командовал и учил его часа полтора. После сего заставлял их поодиночке несколько раз через барьер прыгать, причем нередко случалось, что люди с лошадьми падали и ушибались, а он хохотал".

У цесаревича все было порывами и крайне непоследовательно: с одной стороны, обучение "прыганию чрез препятствия", в чем бесспорно наша кавалерия была весьма слаба, с другой - такое явно несообразное и противокавалерийское требование, как запрещение в холодное время производить походные движения рысью. Цесаревич как будто забывал, что лошадей губит не столько быстрота аллюров, сколько число часов, проведенных под седлом. Из-за этого-то распоряжения произошло у цесаревича столкновение с полковником Ларошем. В Colombe-les-Deux-Egliscs великий князь выговаривал ему, что он переход сделал на рысях, отчего изнуряются у него лошади, на что Ларош дерзко отвечал, что за исправность полков "он не ему отвечает, а своему королю".

21 мая полк выступил из Франции в Россию. Резервный корпус вел Милорадович, кавалерийским корпусом командовал И. В. Васильчиков (затем Маликов), дивизией - Арсеньев (затем Каблуков и Солдаен), полком - Каблуков (затем - от Берлина до Риги - Ф. А. Бороздин). Организация тыла армии была весьма неудовлетворительна; в сущности, ее вовсе не было, а был произвол и в лучшем случае более или менее удачная импровизация. Первое случалось чаще второго. Полки обносились, но предметов вещевого довольствия не было ближе Дрездена, а некоторые имелись только в Бреславле. Пришлось туда посылать приемщиков с предписанием, "чтобы вещи были приняты, конечно, прежде, чем подойдут к оным войска". При выступлении в поход оказалось возможным отпустить на всю дивизию сапожного товара всего 1000 пар - "на тех, кои крайне нуждаются".

Странное впечатление производит чтение бумаг, относящихся до "обратного похода". Казалось бы, что при прохождении по Франции войска должны были испытывать наибольшие затруднения; после перехода через Рейн и вступления в спасенную, освобожденную и союзную нам Германию положение войск должно было еще более облегчиться, а затем при вступлении в пределы России войска не должны бы встретить ничего, кроме отрадного. На деле вышло совершенно обратное. Войска прошли Францию благополучно, ни в чем не нуждаясь. То же было при проходе по южногерманским владениям; но по вступлении в пределы Пруссии, и особенно за Берлином, начались затруднения, главным образом из-за форшпанок.

Во время кампаний полковой обоз частью пришел в негодность, частью находился в разных "армейских вагенбургах" (от Домброва Белостокской области до Бибераха), а четыре сухарные фуры были отбиты неприятелем во время ретирады, и потому полк не мог запасаться полным десятидневным провиантом, а брал сухарей столько, сколько можно поместить в оставшиеся при полку фуры. Цесаревич полагал снабдить полк находившимися у Канкрина отбитыми "французскими сухарными фурами"; но Канкрин отказался на том основании, что эти фуры назначены "польским войскам". Недостаток полкового обоза вызывал необходимость заменять его обывательскими подводами; кроме того, полагались на эскадрон одна подвода под хлебопеков, две подводы "под своз конской амуниции на случай убылых лошадей".

"Дошла жалоба до меня, - писал Арсеньев, - что квартирующий эскадрон полк. Давыдова в д. Скитен не принимал из магазейна фуража, а забрал оный в той деревне, и притом, привязавши мужика, били его. Почему предписываю командующему полком по получении сего тотчас донести мне, по какому праву и кто осмелился требовать фураж, когда оный назначено принимать из магазейна, а также без всяких причин бить мужика". "Вверенный мне эскадрон, - отвечал Давыдов, - расположен в д. Скитен и фуража брал только одно сено, на которое из комиссии получен билет... Мужика ж не били, но был посажен под арест мною и привязан к столбу за то, что хотел бежать с форшпанкой, на которой я должен везти казенную амуницию. Мужики ж здесь так грубы по делаемой им протекции, что не хотят выполнять ничего, следуемого по праву проходящих войск!" "Сего числа получил я от правительства на Кавалергардский полк жалобу, что квартирующий эскадрон в с. Либенау у жителей зарезали самопроизвольно несколько баранов и били мужиков...; предписываю... вам самим исследовать и по исследовании с объяснениями прибыть вам ко мне". Причина столкновений с обывателями в Германии почти исключительно происходила из-за того, что полк, не получив на новой станции подвод, не отпускал старых подвод. При жалобах начальство, не входя в разбор дела, старалось прекратить его деньгами.

Для "привета" офицеров балами и праздниками прусский король назначил особую сумму. Муравьев говорит: "В Грауденце нам дали бал, достойный замечания... Вина лились в изобилии; дам мне не позволяли приглашать на танцы, а прусские офицеры спрашивали у меня, которая мне более всех нравилась; я им показывал красную или голубую, и тотчас отправлялся с их стороны посланец, который повещал даму, чтобы она ни с кем другим танцевать не смела, потому что г. русский товарищ (der Herr russische Kamrad) хочет ей честь сделать с ней танцевать. Однажды случилось, что я без их участия пригласил даму, которая не была из числа лучших собою. Пруссаки тотчас отказали ей и привели мне другую, прекрасную, с которой они просили меня протанцевать мазурку, о которой слыхали, но не знали фигур. Собрали еще три пары и стали в тесный кружок, который еще больше стеснялся от напиравших зрителей; за мною стоял один офицер с бутылкою шампанского, беспрестанно наливая и заставляя меня пить, так что у меня начала голова кружиться. Я был в первой паре, а другие офицеры от меня фигуры перенимали. Когда я стал на колено, то, потеряв от шампанского равновесие, невольно нагнулся и упер рукою об пол, чтобы не растянуться. Пруссаки, думая, что это настоящая фигура, перенимали за мною... Избегая дальнейших угощений, я ушел, зазвав к себе человек пять прусских офицеров. Они оставили бал, пришли ко мне и нагулялись до такой степени, что их увели с собой пришедшие за ними вестовые".

28 августа полк перешел Неман и вступил в пределы России. "Как ощутительна была разница при переходе в наши границы ! - говорит Муравьев. - Деревни были разорены и неприятелем, и помещиками; жители разбежались, бедность и нищета ознаменовали несчастную Литву".

В Литве, а затем в Остзейском крае полку пришлось иметь дело со сплошным и сплоченным польским или немецким чиновничеством... "Истинно стыдно явное и, так сказать, подобострастное во всяком случае угождение полякам", - писал в марте 1814 г. князь Д. И. Лобанов Аракчееву. Едва ли эти слова не возможно отнести и к Прибалтийскому краю. Читая документы, относящиеся до прохода войск по Литве и Прибалтийскому краю, можно думать, что в обоих указы давались по-старому именем "Наполеона I, императора французов, короля Италии, протектора Рейнского союза", а не именем "Александра I, императора и самодержца всероссийского".

Прохождение войск по этим местам - сплошная кляуза. Жалобы помещиков так и сыплются; местная администрация дружно им вторит, нимало не стесняясь искажением истины. "Сего числа весь день беспрестанно приходят с жалобами, что по сю пору не отпускают подвод, и есть таковые, которые больше трех станций идут, - пишет выведенный из терпения Арсеньев. - Предлагаю... старые рижские и лифляндские подводы прислать в мою квартиру, ибо дошла о сем жалоба до рижского военного губернатора маркиза Паулуччи... и прислан от него для собрания подвод чиновник". "Лифляндский губернатор Дюгамель прислал двух мужиков Митавской губернии... у которых Кавалергардского полка нижними чинами взяты две подводы"... "Предписывается полкам и артиллерии от сего числа и впредь самим собою обывательских подвод нигде не забирать, чрез что выходит большое затруднение, а каждый раз присылать за оными чиновника (т. е. офицера) с требованием к земскому чиновнику, который прислан от уезда для препровождения колонны".

Казалось бы, чего проще, как обращаться к чинам местной администрации, командированным для сопровождения войск, и не прибегать к самоуправству. Стоило только заблаговременно и согласно маршруту уведомить земскую полицию о выставке в данный день на данных пунктах известного числа подвод, но... уведомить о дне прибытия войск нельзя было потому, что маршрут неоднократно высочайшей волей менялся во время похода. Определять же вперед число подвод нельзя было, ибо это зависело от числа заболевших людей и присталых лошадей.

Один чиновник при движении полков не в сборе и при широком расквартировании по мызам не мог справиться с нарядом подвод, доставкой фуража и т. п. К тому же нередко случалось, что подобный полицейский чиновник вовсе не находился при колонне. 

О том, как поляки и немцы встречали русские войска, Арсеньев донес цесаревичу.

При проходе через Россиенский и Шавельский уезды "не только от земского начальства не было никакой встречи, но, словом, ни в чем не было никакого вспомоществования", и потому "о благополучном квартировании не от кого было взять квитанции", писал Арсенъев, причем добавлял, что тогда же донес об этом генерал-губернатору Римскому-Корсакову.

Уведомляя о сем со своей стороны последнего, цесаревич писал, что Арсеньев, получив от шавельского земского суда две ведомости о претензии на лб.-гв. Конный полк и сделав по ним тотчас же расследование, не нашел ни малейшей справедливости... "Впрочем, - основательно добавлял цесаревич, - ежели произошли сии претензии, то единственно от того, что не было земского начальства, которое на месте решило бы оное".

Насколько вообще были основательны претензии поляков, можно видеть из следующего: шавельский земский суд подал жалобу Арсеньеву на Кавалергардский полк, обвиняя его в забрании "съестных припасов и фуража" в течение дневки 4 сентября на 897 руб. 57,5 коп. серебром]

Римский-Корсаков признал все претензии, предъявленные эшелону Арсеньева, несправедливыми, прислал полкам "свидетельства о добропорядочном их следовании чрез Биленскую губернию" и приказал подвергнуть строгому наказанию чиновников, обязанных сопровождать войска, но не исполнивших этой обязанности.

Иначе поступил рижский генерал-губернатор маркиз Паулуччи.

"Полки Кавалергардский, лб.-гв. Конный и лб.-гв. Конная артиллерия сего месяца 11-го числа вступили в г. Ригу, - доносил Арсеньев цесаревичу, - и имели квартирование по 13-е число... В оба дня большое было затруднение в продовольствии войск, даже так, что жители солдат не хотели пускать на квартиры. Сверх сего, когда надо было выступить из города, подвод не было, отчего полки принуждены были в тот день оставить там в городе слабых нижних чинов и заводную амуницию и уже по моему требованию на другой день получили подводы".

Цесаревич запросил объяснений у Паулуччи. Последний ответил столь своеобразным рапортом, что, читая его, с трудом можно поверить, что он принадлежит русскому генерал-губернатору, и к тому же генерал-адъютанту.

Паулуччи не только отвергал целиком весь рапорт Арсеньева, который, по его словам, "оказывается во всех случаях несправедливым", не только обвинял Арсеньева в незнании "совершенной надобности полкам в числе подвод" или в допущении полков "к излишнему требованию", чем "произвел беспорядки", но писал и следующее: "Более же всего насилия сих команд подтверждаются просьбами, поданными ко мне... о причиненных кавалергардами на мызах обидах г-н. Каблуковым, на коих все офицеры с их денщиками довольствованы были безденежно, но за всем тем похищены у управителя скатерти, простыни и подушки. На мызе Ней-Фольфарт разломан сарай, из коего взята разная сбруя; насильно взято три стога сена. Сверх того, многие поля разорены переездом чрез них ради ближайшей дороги, а с других полей взято овса и сена на корм лошадей".

Паулуччи опровергал обвинение в непускании солдат на квартиры таким доводом: "Осмеливаюсь доложить о примерном благорасположении рижских жителей к сим гвардейским полкам, обратившим всеобщее внимание совершенством и красою, как в людях, так и в лошадях, после трехлетних походов и блистательных подвигов при поражении неприятеля. Таковые чувствования жителей доказаны поднесением каждому солдату в дар по 1 руб.".

Первая половина этих цветов красноречия говорит сама за себя, что же касается до второй, то она была даже не тонким, а грубым уклонением от истины: по 1 руб. "поднесено" было не "в дар", а взамен прокормления в течение двух дней.

"Получа при повелении в. и. выс-ва копию с рапорта... маркиза Паулуччи, противоречащего моему донесению, - писал Арсеньев, - с его заключением, что оное сделано мною в предупреждение жалоб, могущих последовать от жителей на солдат, долгом поставляю донести, что во все продолжение службы моей никому не делал я несправедливых донесений, а паче в. и. выс-ву, а потому и представленный мною рапорт о затруднительном продовольствии в Рижской губернии войск, в моей команде бывших, и о прочем есть совершенно справедливый, который поистине и... маркиз Паулуччи не может таковым не признать, потому что рапорт одного содержания, каковой послан к в, и. выс-ву отправлен и к нему, на который я не получил от него никакого ответа; следовательно, не было причин на опровержение оного. Жалоб же, по которым не сделано надлежащего удовлетворения, я ни от кого не имел, и со всех мест получены надлежащие квитанции, служащие всегда доказательством добропорядочного войск квартирования, о чем я всегда прилагал всемерное старание".

"Чувствования" рижских граждан, возбужденные, по словам Паулуччи, совершенством и красою людей, совершивших "блистательные подвиги при поражении неприятеля", едва ли совместимы, например, с нанесением побоев. Между тем приказчик рижского купца Шрейбера-Либ-бе "сделал грубости" ротмистру Колычеву и нанес побои унтер-офицеру Трутенко. При разбирательстве дела штаб-офицером, командированным рижским комендантом, Либбе признал себя во всем виновным и "испросил у Колычева и Трутенко прощения", причем Либбе уплатил Трутенко 25 руб.

Мы вполне допускаем, что не только бывали случаи кулачной расправы, но что могли быть случаи, ничем не оправдываемые, но при этом обращает на себя внимание следующее:

1) число жалоб, дошедших до нас, весьма ограниченно;
2) строевое начальство тотчас же принимало меры к исследованию этих жалоб и, как мы видели выше, требовало, чтобы жалобщик немедленно и широко был удовлетворен деньгами;
3) основная причина самоуправства лежала как в хищениях и халатности, присущих нашему интендантству, так и в антирусском направлении местных административных учреждений.

Триумфальные ворота в Санкт-Петербурге

14 октября, в день рождения вдовствующей императрицы Марии Федоровны, эшелон Арсеньева прибыл в Красное Село. Офицеры от имени государыни приглашены были к обеду во дворец.

На другой день генералы и полковники были приглашены к высочайшему столу в Гатчину, а остальным офицерам князь Горчаков давал обед в Красном Селе.

16-го числа императрица, несмотря на дурную погоду, прибыла из Гатчины в Красное Село, произвела смотр полкам и "сделала оным угощение". "Государыня императрица, - доносил Сипягин цесаревичу, - чрезвычайно была довольна устройством и порядком, какой сохранен сими полками при возвращении из столь дальнего и трудного похода". В тот же день эшелон выступил к Петербургу и расположился по деревням и дачам близ Екатерингофа.

Тогда же петербургское купечество сделало для офицеров кавалерии и артиллерии "большой обеденный стол" в маскарадной зале театральной дирекции.

18 октября кавалергарды, конногвардейцы и конная артиллерия, собравшись к 11 часам утра у "новых триумфальных ворот", прошли по-взводно церемониальным маршем перед Вязмитиновым и князем Горчаковым и разошлись по казармам, "где прежде, чем распустить людей", приказано было "отслужить благодарственный молебен". "Чистота, опрятность и сбережение людей и лошадей, - доносил князь Голицын цесаревичу, - превышают всякое вероятие", а Сипягин писал, что полки эти "вступили в город в таком порядке, как бы никогда из С.-Петербурга не выходили".

По представлению цесаревича государь за вступление в Петербург пожаловал нижним чинам эшелона Арсеньева по рублю, по чарке и по фунту говядины, а от города все нижние чины гвардии получили по рублю серебром и по сайке.

... В продолжение всей зимы "было очень жестокое учение", занес в свои записки гвардейский солдат Назаров.

В течение трех лет боев и походов, т. е. с марта 1812 г. по октябрь 1814 г., выбыл из полка по суду 1 офицер (корнет Худолей) и разжаловано 18 нижних чинов. Нижних чинов, наказанных шпицрутенами, не было.

 Кавалергарды в 1800 - 1825 годах

Проступки, совершенные офицерами, можно разделить на две категории: 1) существенные нарушения дисциплины и 2) несущественные. При этом мы должны заметить, что в рассматриваемую нами эпоху понятия эти были обратны существующим ныне в нашей армии.

Худолей был произведен в корнеты в резервные эскадроны из Дворянского полка в 1812 г. и прибыл к полку во время нахождения последнего в Германии. В приказе по полку 12 октября 1813 г. отдано было: "Г. корн. Худолей арестовывается на 24 часа за то, что пришел к г. полк. Уварову по службе с трубкою, без формы, и за случившийся беспорядок с командою, посланной для фуражировки, наряжается не в очередь на два раза с командою за фуражом". Через месяц Худолей "за сделанные им грубости полк. Уварову был предан суду Кирасирского Ее Величества полка и по высочайшей конфирмации выдержан три месяца в крепости с переводом тем же чином в армию.

В сентябре 1813 г. у поручика В. В. Шереметева вышло какое-то столкновение со своим эскадронным командиром В. И. Каблуковым. В приказе по дивизии Де-Прерадович отдал: "Хотя пор. Шереметев и сознался пред всеми офицерами в проступке своем по службе против полк. Каблукова 2-го, за который следовало бы его предать военному суду, но во уважение сего (т. е. сознания) и молодых его лет отменяется представление о том по команде в надежде, что впредь не осмелится быть нарушителем субординов и порядка службы Е. И. В., но арест его от сего числа продолжается на семь дней". Вместе с тем Шереметев был переписан в другой эскадрон.

Исполняющий дела полкового адъютанта Андр. Ив. Пашков "за грубые ответы пред полк. Храповицким" был арестован на четверо суток "с замечанием, что если таковой поступок будет впредь им учинен, то будет представлен к военному суду". В Париже молодой корнет Мензенкампф совершил какой-то проступок, за что и был арестован Де-Прерадовичем на восемь суток. Затем идут несколько случаев (в 1813 г.) опозданий на службу, подачи рапорта о болезни после назначения в наряд, опозданий из отпуска, выезда из лагеря без позволения и в особенности несоблюдения порядка во время походных движений...

Требования, предъявляемые Де-Прерадовичем относительно соблюдения порядка при походных движениях, были не только разумны, но и слишком снисходительны: он требовал, чтобы офицеры ехали на походе на своих местах при движении "боевым порядком" (т. е. при походном движении вблизи неприятеля), и не предъявлял полку таких требований, как, например, цесаревич - Конной гвардии.

Не менее понятны взыскания, наложенные на эскадронного командира Е. В. Давыдова, которому Де-Прерадович сделал замечание за то, что квартирьеру дана лошадь, оседланная "опасным седлом", а также на квартермистра А. И. Шепелева и на корнета Рагдена.

"Г. корнету Шепелеву делается выговор за то, что вчерашнего числа отпустил подводы с приемщиками в эскадроны, которые сего числа собрались уже поздно, и от сего должен был полк остаться без фуража..." "Г. корн. Шепелев с начала исправления должности квартермистра часто бывал неисправен: команда его при сборе, в марше, при занятии квартир, при встрече полка и эскадронов всегда почти была неисправна и притом в безобразном виде; да и сам он мною был арестован па 24 часа за неформенную и неисправную одежду; а сверх сего, он должен знать, когда о том всякий в войске служащий ведает, что квартира первая и лучшая принадлежит старшему чиновнику, а как сие место занимаю я, и всегда квартира мне отводится не только не лучшая, но из худших. За все сии неисправности и небрежения арестуется на трое суток с исправлением должности. Если, паче чаяния... окажется в чем-либо малейше неисправным, помещена таковая его служба будет в кондуитном списке" (Кондуитный список (от фр. conduite поведение) - здесь: список офицеров, подвергшихся дисциплинарным взысканиям).

"От Теплица к лагерю, по большой дороге, где не только беспрестанно ездят генералы российские и союзных войск, но часто главнокомандующий армиями и даже императоры и король изволят проезжать, сего числа следовали фуражиры оного полка в таком беспорядке и безобразии, что невозможно описать, (а только) заключительно сказать, что хуже никакое войско иррегулярное не может себя показать. За что, во-первых, делая выговор ныне за болезнью полк. Ершова командующему полком полк. Каблукову 1-му, рекомендую ему до прибытия Ершова командовать полком на основании предместников своих, прилежнее смотреть за всем обыкновенным порядком, но особенно строго взыскивая за малейшее упущение службы Е. И. В., в противном случае вынужден буду взыскивать с него с первого строжайшим образом. Гг. эск. командирам также рекомендую как фуражиров, так же и все команды, отделяемые от них, при отправлении наставлять, как им поступать в откомандировках, внушая, что таковые неисправные, как сего числа была, наносят полку нарекание и даже бесчестие. Офицера, кто находился ныне при фуражирах, оштрафовать по рассмотрению командующего полком..." Офицер, ехавший с фуражирами, был Рагден, и Каблуков нарядил его на одну не в очередь фуражировку и предписал эскадронным командирам "строжайше наказать" унтер-офицеров.

К несущественным нарушениям дисциплины можно отнести случаи неисполнения требований, не имеющих значения для боевой службы войск или не исполнимых на походе. Так, например, ротмистр Колычев был арестован цесаревичем на неделю за то, что был встречен "в усах, когда запрещено оные носить кирасирам. Г-ну же полковому командиру (т. е. Де-Прерадовичу) делается замечание за несмотрение за гг. офицерами"; корнет Рагден был арестован цесаревичем на трое суток за то, "что вчерашнего числа (11 декабря) во время церемониального марша не салютовал королю Виртсмбергскому", которого едва ли Рагден когда-либо до этого видел в лицо.

Телесные наказания для нижних чинов существовали, конечно, и в Кавалергардском полку, однако кулачная расправа офицеров с нижними чинами считалась предосудительной. "Хотя вахмистры и находятся под командою полкового адъютанта, - читаем мы в полковом приказе, - но можно их прилично наказать (нарядом) на три дня. Г. полк, адъютант поручик Языков наказал одного из них при эскадронном командире, за что ему делается выговор с подтверждением, чтобы впредь оного никогда не могло случиться".

Отношение и к нижним чинам было патриархально-снисходительное, и строгость наказаний весьма умеренная. "При сем препровождается... самовольно отлучившийся ряд. Мурсалимов, явившийся ко мне из отлучки, который лично мне объявил, что он сие сделал якобы от нападок вахмистра и частного (т. е. взводного) унтер-офицера. Предписываю сего ж числа исследовать, и коли действительно таковое притеснение ему, ряд. Мурсалимову, было, то его за самовольную отлучку пред всем эскадроном примерным образом розгами наказать и объявить приказом всего полка нижним чинам, чтобы, когда в самом деле от вахмистра или унтер-офицера оказываема была какая несправедливость или жестокость, просили бы о том частного офицера и эскадронного командира, а не смели бы отлучаться. И буде по следствию окажется, что и подлинно он вахмистром и частным унтер-офицером был притесняем, наказать их, оштрафуя также за худое смотрение г. эскадронного командира и частного офицера".

По изгнании Наполеона из Германии в русской армии заметно особое усиление требований парадной стороны военной службы; ноябрь и декабрь 1813 г. были обильны смотрами и парадами.

Под давлением свыше Де-Прерадович отдает в приказах по полку: "При смотре полка сего числа г. дивизионным командиром замечено, что некоторые нижние чины дурно сидели, и каски были не по людям пригнаны, за что и делается замечание гг. эск. командирам с подтверждением, чтоб впредь все сие было усовершенствовано наилучшим образом".

"Сего числа при смотре полка г.-л. Де-Прерадовичем замечены некоторые неисправности: вещи и амуниция не в надлежащей чистоте, а особливо медные и железные вещи, которые не только в параде, но и на походе должны быть всегда в наилучшей чистоте; много невычищенных также лошадей; надеется притом, что завтра эскадроны будут выведены в наилучшей чистоте и исправности во всех частях. А также усы у нижних чинов были сего числа против данного образца: у которых висят вниз, почему и рекомендуется оные уравнять и впредь иметь всегда соответственно данной формы. Завтрашнего числа к параду иметь оные нафабренными".

Насколько чрезмерные заботы о внешности дурно отражались на сущности военного дела, можно видеть из нижеследующего бесхитростного приказа того же Де-Прерадовича: "Замечено сего числа г. полковым командиром, что ряд. Купейников, из рекрут 1812 г., стоявший на часах, хотя и довольно исправен и знающий, но, к стыду, не знал не только полкового, но и эскадронного своего командира, почему и рекомендуется гг. эск. командирам учить нижних чинов, чтобы оные (знали) не только полкового и эск. командиров, но всех вообще в полку шт.- и об.-офицеров". В полтора года кавалерийского рекрута обучили проделывать ружейные приемы, но не научили знать эскадронного и полкового командиров и, конечно, не научили и стрелять из ружья. И здесь, как и вообще в жизни, мы видим, что обучение начинают не с существенного, а с модного.

Обращает на себя внимание число бежавших и особенно распределение их по годам. С марта 1812 г. и по октябрь 1814 г. из полка бежало 60 рядовых и 3 унтер-офицера, причем основное число побегов (более 50 чел.) падает на весну - лето 1814 г.

"Во время похода до своей границы, - говорит Муравьев, - у нас было много беглых во всех полках. Люди уходили, иные с лошадьми и амуницией. Зная трудное положение нашего солдата в России, это бы и не странно показалось, но удивительно то, что в числе беглых были старые унтер-офицеры, имеющие кресты и медали. Побегов всего более оказывалось в пехоте".

 


Назад

Вперед!
В начало раздела




© 2003-2017 Адъютант! При использовании представленных здесь материалов ссылка на источник обязательна.

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru