: Материалы  : Библиотека : Суворов : Кавалергарды :

Адъютант!

: Военнопленные 1812-15 : Сыск : Курьер : Форум

Кавалергарды 1726-1731 годов

Часть I


Из биографий кавалергардов

нязъ Александр Данилович Меншиков,

1673-1729

"Светлейший св. Римского и Российского государств князь и герцог Ижорский...", по официальному титулу", "прегордый голиаф", "колосс из пигмеев", "такой сильный фаворит, что разве в римских гисториях находим", по отзыву современников, Александр Данилович Меншиков был в полном смысле слова "счастья баловнем безродным" (Полный титул А. Д. Меншикова был: "Светлейший св. Римского и Российского государств князь и герцог Ижорский, в Дубровне, Горы-Горках и в Почепе граф, наследный господин Аранибургский и Батуринский, Е. И. В. всероссийского над войски командующий генералиссимус, верховный тайный действительный советник, рейхсмаршал, государственной Военной коллегии президент, адмирал Красного флага, генерал-губернатор губернии С.-Петербургской, подполковник Преображенской лейб-гвардии, полковник над тремя полками, капитан компании бомбардирской, орденов св. апостола Андрея, Датского Слона, польского Белого и прусского Черного Орла и св. Александра Невского кавалер "). Он был первым из тех "случайных людей", которыми так богат XVIII век, первым не только по времени, но и по быстроте своей карьеры, по тому высокому положению, которого достиг этот "полудержавный властелин", и, наконец, по тому страшному падению, которое постигло его в последние годы жизни. Нужно было исключительное счастье для того, чтобы "безродный Алексашка" так близко пришел в соприкосновение с Петром и сумел занять прочное место в сердце великого человека.

Князь Александр Данилович МеншиковВопрос о происхождении князя Меншикова не выяснен окончательно, равно как неизвестен точно и год его рождения, указывают и 1670 и 1673-й. Источники, говорящие о происхождении Меншикова, распадаются на две группы: к первой принадлежат официальные документы, ко второй - известия современников. Как это ни странно, однако приходится отдать предпочтение последним. Латинский диплом императора Иосифа и русский на княжеское достоинство одинаково говорят о происхождении Меншикова "из фамилии благородной литовской", причем русский, кроме того, прибавляет, что Меншиков "от юных лет" принят в милость и ко двору "ради верных услуг в гвардии родителя его и видя в добрых поступках его самого надежду". О родителях Меншикова таким образом сказано чрезвычайно глухо. Имеется еще русское известие о том, что Меншиков родился около Владимира и был сыном придворного конюха, а генерал П. Гордон говорит, что отец его был капралом в Преображенском полку. И то и другое вполне возможно: ведь первые потешные полки и набраны были из конюхов и придворных служителей.

Возвышение Меншикова было так быстро, совершилось на глазах многих современников, что о происхождении его можно было разве что не говорить, но никак нельзя было его скрыть. Меншиков хорошо понимал это и старался заставить окружающих забыть об его прошлом... Позднейшие иностранные писатели прибавляют к этому, с легкой руки царского токаря Нартова, что Меншиков в молодости продавал на улицах пирожки и что отец его был крестьянин из окрестностей Москвы.

Благодаря такому происхождению Меншиков не получил даже того скудного образования, которое давалось достаточным (состоятельным) людям служилого класса в конце XVII века. Витворт в 1705 г. положительно говорит, что он узнал "из достоверного источника", что Меншиков "не умеет ни писать, ни даже читать". Весьма вероятно, что первоначально Меншиков был совсем неграмотен. Зато в росписях за 1702 и 1704 гг. находятся уже, по-видимому, собственноручные расписки Меншикова. К этому времени, вероятно, нужно отнести ту подпись Александр Меншиков, которая одна, начертанная пером, плохо слушавшимся руки, остается неизменной в течение всей жизни князя, столь богатой всякими переменами. Чувствительный ко всяким почестям и титулам, Меншиков не дал себе труда выучиться подписываться князем. Кроме подписи, неизвестно ни одной строки, написанной Меншиковым собственноручно, хотя существует целая масса писем и груды деловых документов, написанных, несомненно, со слов самого князя, настолько рельефно выразился в них его стиль.

Не выучившись писать, Меншиков приобрел, однако, необыкновенную ясность речи, отражавшей ясность его мысли, большую проницательность и опытность в делах. Редкие способности, усердие, честолюбие и желание угодить Петру дали возможность Меншикову научиться многому от жизни: он внимательно присматривался ко всему, что интересовало Петра, схватывал на лету то, что другими пропускалось мимо. У Меншикова не было ничего родового, все было благоприобретенное; он ничем не был связан с прошлым, и в нем не могло быть тех скрытых симпатий к старине, которые глубоко таились в душе даже наиболее преданных сотрудников Петра из родовитых фамилий. Счастье его тесно было связано с успехами Петра, потому можно думать, что увлечение новизной со стороны Меншикова было вполне искренним, он явился сознательным помощником Петра в его преобразовательных действиях по возвращении из-за границы. Побывав на Западе, Меншиков вернулся в Москву с лоском европейца, человеком, много видавшим, нахватавшимся разных сведений, говорившим порядочно по-голландски... Болтать по-немецки и танцевать еще раньше научился Меншиков в Немецкой слободе, где он провел немало веселых дней с Петром и Лефортом в компании нестрогих и веселых немецких красавиц.

Сведения о молодости Меншикова чрезвычайно скудны и очень мелочны. Прежде всего мы знаем, что он был слугой у друга Петра, швейцарца Ф. Я. Лефорта, этого веселого, ловкого и живого человека, "фавор к которому, - по выражению Куракина, - продолжался токмо для одних вечеринок и пиров". Этому-то человеку обязан Мсншиков всем своим счастьем. Заметив в нем способности, сметливость, усердие и веселый нрав, качества, так ценимые Петром, Лефорт указал царю на Меншикова как человека, который мог ему понравиться.

Переход Меншикова от Лефорта к Петру относится к 1686 г., с этого года и начинается сближение Петра со своим будущим любимцем. Затем мы встречаемся с Меншиковым не раньше 1693 г., когда имя его находится во второй статье бомбардиров Преображенского полка. В это же время Алексашка исполняет обязанности денщика, неразлучен с государем днем, ночью спит у его постели. Служба эта при Петре с его неустанной кипучей деятельностью, с его нервным, вспыльчивым характером была нелегка. Денщики должны были выказывать расторопность, исполнительность, усердие и преданность и безропотно сносить вспышки царского гнева. Зато денщики превосходно изучали характер Петра, его вкусы и странности и при случае умели этим пользоваться".

Наградной знак с портретом Петра IАзовские походы Петр и Меншиков, "тружда-ясь в Марсовом ярме", совершили вместе, даже жили в одной палатке. Отпраздновав триумфальным въездом в Москву взятие Азова, причем сам Петр и его любимец маршировали в рядах бомбардирской роты, Петр начал собираться в заграничное путешествие. Весь 1696 г. и начало 1697 г. прошли в снаряжении Великого посольства, во главе которого ехали великие послы Ф. Я. Лефорт, Ф. А. Головин и думный дьяк П. Б. Возницын со свитой дворян и волонтеров. Волонтеров было три десятка; во втором десятке десятником был сам царь под именем Петра Михайлова, а первым волонтером стоял по списку Александр Меншиков. Уже назначен был отъезд посольства.

9 марта Великое посольство выехало из Москвы. Встреченное нелюбезно в Риге, где, по словам современников, чересчур любознательный Петр вместе с неразлучным своим Алексашкой будто бы занялся снятием чертежей Рижской крепости, и проведя весело время в Германии, посольство 16 августа прибыло в Амстердам. 17-го "смотрели комедию", 19-го присутствовали на фейерверке, а 20-го Петр со своими волонтерами перебрался на двор голландской Ост-Индской компании, с нетерпением спеша "вдать себя в научение корабельной архитектуры" и узнать все, "что подобало доброму плотнику знать". Мсншиков остался вместе с Петром на ост-индском дворе, остальные были розданы по разным местам.

За работой Петр имел очень мало досуга; свободное же время посвящалось осмотрам кунсткамер с раритетами и монстрами, физических и анатомических кабинетов, фабрик и заводов, военных кораблей, ботанического сада и т.п.; только очень редко, отмечалось, "были дома и веселились довольно". Как в работе, так и в попойках неизменным спутником царя был Меншиков.

В мае посольство выехало из Голландии в обратный путь и посетило Вену, откуда Петр с несколькими из своих преображенцев думал заехать в Венецию. Уже был взят проезжий лист на имя Меншикова, выданы были деньги на расход, когда получилось известие о новом стрелецком бунте.

"Семя Ивана Михайловича (Милославского) растет", и Петр, бросив все, поскакал в Россию, взяв с собою Лефорта, Головина и Меншикова. Возвратившись в Москву и мимоходом остригши боярам бороды и переодев их европейцами, в чем деятельное содействие оказывал Меншиков, Петр всецело погрузился в стрелецкий розыск (Розыск - здесь: предшествующее суду дознание собирание улик). Желание во что бы то ни стало докопаться до участия в бунте сводной по отцу сестрицы Софьи и ненавистных Милославских чрезвычайно расширило пределы розыска, а тяжелые впечатления майских дней 1682 г. довели Петра до решения совершенно уничтожить стрелецкое войско.

Весь октябрь 1698 г. и февраль следующего совершаются ежедневно казни, ежедневно гибнут сотни стрельцов в застенках Преображенского, на плахах, виселицах и колесах. Обыкновенно Петр сам присутствует при казнях, приезжая на площадь в карете "вместе с известным Александром, общество которого он наиболее любит". Раздражение достигает высшей степени, Петр начинает сам рубить головы мятежникам и заставляет то же проделывать трепещущих от страха бояр. Не научившись, может быть, строить кораблей, Меншиков научился, однако, владеть топором и, как опытный палач, ловко отрубил 20 стрелецких голов. Очевидец, иностранец, был поражен тем нетерпением, которое выказывал Меншиков перед казнью, и тем хвастовством, с которым он рассказывал о совершенном им подвиге. Тут уже не простая исполнительность и повиновение, тут является природная жестокость и угодливость, умение даже войти во вкус того, что могло понравиться Петру в данный момент, как проявление особенной преданности. Зато и угодливый Алексашка, терпеливо перенося побои и пощечины за неуместные и несвоевременные советы, за разные упущения и неаккуратность, даже за танцы, не сняв шпаги, и пр., начинает постепенно приобретать влияние на своего сурового господина и друга.

Уже и в это раннее время жизни можно заметить в Меншикове значительное честолюбие и тщеславие, корыстолюбие и алчность. Не занимая важного положения, по-прежнему простой сержант гвардии, которому Петр, по просьбе одного из его "милостивцев", не хочет дать чина стольника, говоря, что "Александр уже и без того присваивает себе почести, на которые не имеет права, и честолюбие его следует более унимать, чем поощрять", этот Александр силен своей близостью к государю, его любовью и дружбой, знанием его вкусов и привычек. Такой человек всегда может быть нужен; находятся покровители, находятся и люди, нуждающиеся в его помощи, содействии, заступничестве в беде. С купцов, попавшихся в плутнях, Меншиков берет тысячи рублей за заступничество. Ему несутся всякие "презенты"; "милостивцы" завещают Меншикову "деревеньки". Так закладывается прочный фундамент тому колоссальному богатству, обладателем которого был впоследствии светлейший князь.

Первоначально у Меншикова ничего не было, кроме двора с баней в с. Семеновском, но уже с 1699 г. Меншиков имеет весьма значительное состояние. В 1700 г. ему пожалованы подмосковные села Кузьминское и Телятево да деревня в 30 дворов. В 1701 г. он является владельцем лесопильной мельницы на Москве-реке и получает монополию на торговлю в Москве пиленым лесом. У Меншикова была и подмосковная вотчина, в которой он живал летом. Это с. Алексеевское в 12 верстах от Москвы, на берегу Яузы. В конце 1702 г. Меншиков становится владельцем великолепного дома, принадлежавшего Лефорту, в Немецкой слободе, который он немедленно отделал и увеличил. В своем Алексеевском Меншиков давал блестящие праздники, на которых присутствовали дамы царской фамилии, иностранные послы и офицеры, иноземные купцы с семействами. Сестры Меншикова являлись здесь хозяйками.

Меншикову поручалось домашнее хозяйство государя в с. Преображенском. Меншиков получает из казенной палаты " сосуды серебряные и золотые в поход в с. Преображенское", берет сукно для обивки лавок и стен, слюду для оконец в государевых хоромах; известно письмо Петра к Меншикову (1700 г., январь), в котором Петр просит его всюду вычистить и починить, сделать новый пол и погреб, позаботиться о сохранении пива... Кроме того, Меншикову поручалось в отсутствие царя состоять при дворе царевны Натальи, любимой сестры Петра, и при царевиче Алексее Петровиче.

Не сомневаемся, что это поручение было по душе молодому царскому любимцу, потому что здесь у него завязались сердечные привязанности. В числе боярышень двора царевны Натальи были сестры Меншикова, Анна и Марья Даниловны, и три сестры Арсеньевы, из них Дарья и Варвара Михайловны играли значительную роль Б жизни Меншикова. Сближение Меншикова с Арсеньевыми произошло довольно рано, может быть, именно в 1698 г., причем скоро дружба с Дарьей Михайловной заменилась более близкими отношениями. Красавица собой, по общему отзыву современников, Дарья Арсеньева была простой и веселой, преданной и любящей женщиной, ничем не выдававшейся в жизни, настолько скромной, что в письмах всей компании к "радости-капитану" Петру она подписывалась "Дарья-глупая". Девицы любили повеселиться со своими друзьями: они скачут за сотни верст по зову " радости-капитана" или "свет Александра Даниловича", совершают переходы вместе с войсками, терпят разные " мытарства", Анна Даниловна и Дарья Михайловна ездят даже верхом, к немалому соблазну ревнителей старины. Во главе компании - сестра Меншикова Анна, "худенькая", как она подписывалась под письмами к Петру; затем являются новые лица, Анисья Толстая и Катерина Трубачева.

Княжеские палаты в Москве

Слишком известно, каким образом мариенбургская пленница сделалась царицей Екатериной Алексеевной, чтобы на этом подробно останавливаться. По взятии Мариенбурга 24 августа 1702 г. молодая пленница, жившая в доме пастора Глюка, попадает к старому фельдмаршалу Шереметеву. Через полгода она переходит к Меншикову и в его доме становится компаньонкой "девиц", Приблизительно в феврале или марте 1704 г. в доме Меншикова встретился с нею Петр, и с этого времени начинается их связь, закрепившаяся в том же году рождением сына, Петрушки. А в октябре 1705 г. родился другой сын. Случайная связь теперь окрепла окончательно; несчастливый отец, Петр всегда искренно желал иметь детей и очень их любил. Много способствовал, впрочем, и характер этой новой привязанности Петра тому, что связь эта не была мимолетной.

Несомненно, что вначале Петр любил Екатерину как простую фаворитку, которая нравится, без которой скучно, но которую и можно бросить во всякое время. С течением времени, однако, Петр полюбил Екатерину как женщину, тонко освоившуюся с его характером, ловко применившуюся к его привычкам, умевшую ему угождать. Женщина не только лишенная всякого образования, но и совершенно безграмотная, она до такой степени умела делить с мужем и горе, и радость, что Петр, по свидетельству царевича Алексея, постоянно находил, что "жена его, а моя мачеха, умна". Меишиков был настолько благоразумен, что не только не стал противодействовать развивавшейся привязанности царя, но и всячески ей содействовал, верно оценив все выгоды такого образа действий; а Екатерина, всецело обязанная ему своим возвышением, не только помнила и покровительствовала своему старому приятелю, но и сохранила на всю жизнь к нему дружественное расположение.

Итак, судьба Екатерины была решена, но Петра, видимо, смущала судьба и других дорогих ему женщин. 18 августа 1706 г. состоялась свадьба Меншикова с Дарьей Михайловной. Позднее и Анна-"худенькая" была выдана замуж за Антона Девиера, первого петербургского полицмейстера. Обвенчав Меншикова, Петр и Екатерина уехали в Петербург. Компания распалась.

Между тем война со Швецией была в полном разгаре. Сложные политические отношения, доставшиеся Петру в наследство от XVII века, и новые потребности, вызванные к жизни преобразовательной деятельностью самого Петра, должны были привести Россию, стремившуюся исправить свои западные границы и возвратить старорусское побережье Финского залива, в столкновение со Швецией. Три государства, Россия, Польша и Дания, обобранные Швецией в XVII веке, 11 ноября 1699 г. заключили союз, и в начале 1700 г. саксонские войска Августа вступили в Ливонию... Союзники встретили в молодом шведском короле совсем не то, на что рассчитывали, и война началась для них неудачно, тем более что и действия слабой Дании и изнеженного Августа не отличались особенной энергией. Но и русские потерпели сильное поражение под Нарвой 19 ноября J700 г. При всеобщем смятении и бегстве только два потешных полка, Преображенский и Семеновский, выказали необыкновенную стойкость и до вечера отбивались от шведов, огородившись повозками и рогатками. За участие в На-риском сражении Меншиков был произведен в поручики бомбардирской роты Преображенского полка.

Постройки нa берегах Невы

Кроме материальных потерь нравственное впечатление нарвского поражения было ужасное. Петр, однако, не упал духом и проявил энергическую деятельность: приходилось собирать деньги и рекрутов, лить пушки, заготовлять всякие запасы. "Не годится при несчастии всего лишаться", - писал он Шереметеву, ободряя его. Во время этой-то лихорадочной деятельности Петр имел своим ближайшим сотрудником Меншикова, который оказался не только быстрым и точным исполнителем приказаний царя, но и самостоятельным деятелем с выдающимися способностями военного человека и администратора. Петр особенно дорожил такой самостоятельностью своих сотрудников, требуя, чтобы они прежде всего действовали "не испустя времени", по своему усмотрению, "ибо издали нельзя так знать, как будучи там".

Между тем в 1702 г. получается известие, что шведы намерены захватить "город" (Архангельск). Петр скачет в Архангельск, взяв с собою царевича Алексея и его "гофмейстера" Меншикова, В Архангельске Петр и Меншиков занялись постройкой "фортеции", за что позднее {в 1703 г.) Меншиков был награжден "золотым с персоною царской". Но лето прошло благополучно, и осенью Петр вновь едет к побережью Балтийского моря. Вызвав сюда Шереметева, Петр осаждает город Нотебург, который и берет приступом 11 октября. Можно думать, что наиболее деятельное участие и главная роль в разгрызении "зело жесткого ореха" принадлежали самому Петру и Меншикову, который и был назначен комендантом вновь завоеванной крепости, названной Шлиссельбургом. Новый комендант споро берется за дело, выписывает из Москвы сотни подвод с припасами и питьями, от "города" коляски и кареты и в то же время впервые знакомится с прелестями климата прибалтийского побережья, этого петровского "парадиза" , а для большинства современников - ненавистного чухонского болота.

С весною возобновились военные действия. В марте (19-го числа) приехал Петр в Шлиссельбург - этот ключ-город, а в апреле русские войска двинулись вниз по Неве к Финскому заливу и 1 мая взяли маленькую шведскую крепость Канцы, или Ниешпанц. 5 мая неосторожно подошедшие к невскому устью два шведских судна были окружены русскими и взяты капитаном Петром и поручиком Меншиковым. Это была первая морская победа, и оба участника получили награду.

16 мая 1703 г. закладывается новая крепость - Петербург, причем один из верков (Верки (нем. Werk строение, укрепление) - устар. оборонительные сооружения в крепостях (брустверы, форты и др.)) новой крепости называется "меншиковским"; закладывается дом для Меншикова, и ему поручается наблюдение за постройкою зданий. Кроме того, у него еще серьезное и трудное поручение - построить крепость для защиты дорогого "парадиза" по рисунку самого Петра, данному ему еще зимою. Петр хорошо знал, что, поручив Меншикову постройку как нового города, так и крепости, "мимо которой невозможно без препятствия ни единому кораблю в устье пройти", он мог быть спокоен.

Возложенное на Меншикова поручение было исполнено. 7 мая 1704 г. "изволил великий государь идти со всеми ближними людьми и с новгородским митрополитом из С.-Петербурга водою в судах на взморье, к Котлину-острову, на новую крепость Кроншлос, сиречь "коронный замок", и торжество в ней было тридневное". Торжествовать, однако, особенно долго было некогда. С весною возобновились военные действия. Шереметев осаждает Дерпт и пишет оттуда плачевные письма, а Петр с Men тиковым отправляются (12 мая) осаждать Нарву. Между тем осада Дерпта идет вяло, Шереметев жалуется, что "лета его уже не те, что ему помощи ни от кого нет". Приходится Петру ехать туда и лично руководить осадой и штурмом, которые 13 июля возвратили России "сей славный отечественный град". С возвращением Петра под Нарву, при деятельном участии Меншикова, город в начале августа был взят. Меншиков производится в генерал-майоры и делается губернатором "вновь присоединенных областей". Теперь он надолго оставляет свой Петербург, который стал для него так же дорог, как и Петру его "новая столица".

Итак, Меншиков постоянно в разъездах, а между тем мы уже знаем, что на него возложена Петром обязанность главного наблюдателя за воспитанием царевича Алексея Петровича, - он его "гофмейстер". При таком подвижном образе жизни, при той массе дела, которая была у Меншикова, он мог, конечно, только очень немного времени уделять делу воспитания царевича, если бы мы даже и признали его пригодным для этого. Напрасно поэтому считают Меншикова главным виновником в дальнейшей несчастной судьбе царевича, веря на слово современникам вроде Нейгебауера, что Меншиков будто бы развращал Алексея, приучая его к пьянству, пренебрегал его развитием, драл его за волосы и т.д. Если и можно усомниться в пригодности Меншикова для роли педагога и воспитателя, то все же он настолько был дальновидный человек, что едва ли, при всем нерасположении к царевичу и его симпатиям, решился бы сознательно воспитывать себе врага в лице наследника престола. Будущее было неизвестно. Вернее, что оба, и Петр и Меншиков, за множеством дел забыли о царевиче и его воспитании, ограничившись только определением к нему немцев-педагогов более чем сомнительного качества. Алексей Петрович оставался окруженный приверженцами старины, симпатии к которой, само собой, тем сильнее укреплялись в его душе, чем более разрасталось враждебное чувство к отцу, виновнику несчастия матери, к его делу и сотрудникам. Меншиков человек наиболее близкий Петру, его любимец, с громадным влиянием, и естественно, что к этому человеку всего легче могло явиться у царевича враждебное чувство. Меншиков первый его враг, он стоит между ним и отцом, а тут еще и кругом он слышит то же самое, что в Меншикове все зло...

План-карта Санкт-Петербурга

Так возрастала вражда в душе царевича, прорываясь иногда, под пьяную руку, в упреках по адресу Меншикова. В Померании произошла крупная ссора за обедом. "У тебя змеиный язык, •- сказал Алексей Петрович, - и поведение твое неблагородно; я надеюсь, что ты скоро попадешь в Сибирь за твои клеветы". Не будем строго судить Меншикова за то, если с этого времени он сделался затаенным врагом царевича Алексея; человек, вообще неспособный забывать и прощать обиды, Меншиков с этого времени, вероятно, в гибели царевича стал видеть собственное спасение...

1705 год принес заботы на востоке. Астраханский бунт отвлек на время внимание царя от запада, отвлек также и одного из фельдмаршалов, Шереметева, с частью войска из Польши; другой фельдмаршал - Огильви продолжал военные действия на западе. Но Петр не доверял наемному фельдмаршалу и послал к нему в качестве "начальника кавалерии" Меншикова. Таково было его официальное положение; неофициально Меншиков был доверенным лицом государя, наблюдавшим за всеми действиями фельдмаршала. Неудивительно поэтому, что неудовольствия с Огильви начались тотчас по приезде Меншикова. "Фельдмаршал, - пишет "начальник кавалерии" Петру, - стороны саксонской; не изволь, государь, его писем много рассуждать и оным подлинно верить. Для Бога, не изволь ни о чем сомневаться, все у нас управно".

Петр меж тем, несмотря на жалобы фельдмаршала, пишет Репнину об оставлении Гродно, против чего был фельдмаршал, напоминая ему: "Не забывайте слов господина моего товарища, которые приказаны вам при отъезде..."

Меншиков в это время проявляет еще раз свойственную ему проницательность: в то время как сам Петр, опасаясь вторжения шведов внутрь страны, заботится об укреплении Петербурга и Москвы, Меншиков указывает на Киев и находит необходимым укрепить Печерский монастырь. В июле, встретив Петра и "девиц" в Смоленске, Меншиков вместе со всей компанией водой возвратился в Киев, и здесь Петром была заложена Печер-ская фортеция, которую должен был строить Мазепа своим гетманским региментом .

Из Киева Меншиков повел полки в Польшу против оставленного там шведского генерала Мардефельда. В Люблине он соединился с Августом, и роскошный саксонский король "со слезами" выпросил у Меншикова взаймы из собственных его денег 10 тыс. ефимков.

Дарья Михайловна, и раньше вечно беспокоившаяся о "своей радости, Александре Даниловиче", и теперь с Анной Даниловной сопровождает Меншикова в Польшу; им, впрочем, не привыкать к этой подвижной жизни в обозе. Как и прежде, Дарья Михайловна продолжает заботиться о хозяйстве Меншикова, посылает ему подводы с припасами, "сайки и крендели по московскому образцу". За два дня до знаменитой Калишской битвы Меншиков пишет жене, стараясь ее успокоить: "Для Бога, обо мне не сомневайтесь, воистину в баталии сам не буду, и о том не печальтесь".

18 октября, ведя с собою короля Августа, вступившего уже в это время в тайные сношения с Карлом, Меншиков догнал Мардефельда у Калиша и, несмотря на крепкую позицию неприятеля, атаковал его и после упорного боя совершенно разбил. Сам Мардефельд с большею частью своего корпуса сдался; до 6 тысяч шведов осталось на поле битвы.

Из Варшавы Меншиков отошел на Волынь, расположившись на зимние квартиры в м. Жолкве, и отсюда, жалуясь на переменчивость погоды, зовет Петра в Польшу. Конец 1706 г. принес ему большую радость: он получил от императора диплом на титул "князя священной Римской империи". В Жолкву приехал 28 декабря и Петр и пробыл в Польше, разъезжая по разным городам в

сопровождении Меншикова, около полугода. Здесь 30 мая 1707 г., в день своего рождения, Петр порадовал Меншикова, дав ему титул "светлейшего князя Российского и герцога Ижорского" с пожалованием в вечное его владение городов Копорье и Ямбург.

Меншиков был очень обрадован этим пожалованием и спустя некоторое время начинает писать в своих приказах и инструкциях мы, Александр Меншиков и т.д. и рассылать именные указы за своей подписью... Даже самые заботы о жене принимают какой-то особый характер: она теперь уже не просто Дарья Михайловна, а светлейшая княгиня; ее сопровождает всюду отряд кавалерии; ей шлются арапы и карлицы, которых подобает иметь княгине... Но все это к ней плохо прививается - она остается по-прежнему простой, симпатичной женщиной, любящей Александра Даниловича, а не герцога Ижорского.

Насколько быстро привык новый князь к своему титулу, настолько туго вошел сей титул во всеобщее употребление. Оно и понятно. Это был первый пример пожалования княжеским титулом. На Руси было много князей, они были люди родовитые, кичившиеся древностью рода, ведшие бесконечные местнические споры, а тут вдруг в князьях является бывший денщик, быть может, даже придворный конюх, головокружительная карьера которого прошла на глазах у всех...

Вид на Ивангород и Нарву

Новый, 1708 год, не обещавший в то время ничего особенно хорошего, Петр встретил в Москве, а уже 6 января выехал в Польшу. 21 января Петр и Меншиков приехали в Гродно, но спустя неделю явился Карл и овладел этим городом. Меншиков начал быстро отступать по направлению к Днепру...

Между тем Карл, обманув ожидания Меншикова, переходит через Березину и спешит в Малороссию. Петр немедленно выезжает в армию и, уведомляя об этом князя, пишет: "Дай Бог вас в радости видеть и прошу, ежели возможно, до меня главной баталии не давать". Тем не менее Шереметев и Меншиков сделали попытку задержать неприятеля при переправе через болотистую речку у Головчина и потерпели неудачу. Петр отдал под суд князя Репнина, "многие полки дивизии которого пришли в конфузию", а главное, выказали такое "злое" поведение, что дрались ненавистным Петру "старым казацким, а не солдатским боем". На общем совете русских генералов решено было избегать решительных столкновений со шведами, но всюду стараться их " упрежать" и не допускать соединения Карла с Левенгауптом, шедшим из Лифляндии с обозами и провиантом.

Памятная медаль за сражение при Лесной29 августа русские одержали победу над частью армии Карла под Добрым. Не имея возможности дольше держаться в опустошенной стране, Карл быстро поворачивает на Украину и идет на соединение с гетманом. Оставленный Лсвенгаупт был разбит при деревне Лесной, и громадный обоз, на который рассчитывали шведы, достался русским. Сам Петр руководил сражением, Меншиков был с ним неразлучен. Вскоре получено было известие об измене Мазепы, а 2 ноября, почти в виду неприятеля, Меншиков взял приступом и разорил гетманскую столицу Батурин, в котором собраны были запасы и заперлись "главные мазепинцы". Сам Петр сомневался в успехе предприятия, так как шведы спешили к Батурину и были всего в 6 милях, зато он и вполне оценил значение подвига Меншикова. "Зело вам благодарны, - пишет он, - паче же Бог воздатель будет вам". Трудно сказать, какие последствия имела бы измена Мазепы, если бы Меншикову не удалось овладеть Батурином. Довольный действиями Меншикова, Петр отобрал у Шереметева начальство над Преображенским полком и отдал его Меншикову. Мазепинские имения, с. Ивановское с деревнями, пожалованы были Меншикову, громадные земельные владения которого делали его уже в то время одним из богатейших вотчинников в России.

Начало следующего года порадовало светлейшего князя появлением на свет первого его ребенка - сына, родившегося 9 февраля в походе, в Белгороде. Крестный отец - Петр, назвавший своего крестника Петром-Лукой, - произвел его в поручики Преображенского полка и подарил, "на крест" 100 дворов на выбор. Меншиков, однако, "деревни способной в 100 дворов не изыскал, а сыскал деревню в 150 дворов" и просил отдать ему ее, взяв за излишние дворы с него деньги. Петр согласился, прибавив: "А вычту в те поры, как Бог даст вам другого сына".

В конце апреля 1709 г. Карл осадил Полтаву. За отсутствием Петра Меншиков руководил всеми действиями войск, направленными к защите Полтавы. 27 июня Петр решился наконец дать давно желанное Карлом сражение. Полтавский бой начался в 9 часов утра, а в 11 все было кончено полным поражением шведов.

Роль Меншикова под Полтавой была выдающаяся. Взяв в плен Шлиппенбаха и оттеснив к Полтаве Розена, Меншиков разбил трехтысячный резервный отряд шведов. Несомненно, что полный успех этих предварительных действий имел громадное влияние на дальнейший ход сражения ив значительной степени подготовил исход дела. Во время боя Меншиков командовал кавалерией на левом фланге и довершил победу. Личная храбрость его не подлежит сомнению уже по одному тому, что под ним были ранены три лошади.

Полтавское сражениеУцелевшие шведы со всеми почти своими генералами сдались; обозы, пушки, даже деньги достались победителям. Но эти победители так были обрадованы "преславной викторией", что забыли преследовать бежавшего к Днепру короля и генерала Левенгаупта с 16 тысячами шведов. Уже только к вечеру отправлены были в погоню князь Голицын и Боур, а на другой день - сам Меншиков со всей кавалерией. 30 июня неприятель настигнут у Переволочни и сдался Меншикову. За Полтавскую викторию Меншиков получил чин фельдмаршала и от гетмана Почепскую и Ямпольскую волости.

Полтавская победа изменила положение России в Европе. Вопрос, за кем останется преобладание в восточных землях, был решен окончательно. Петр отпраздновал победу в декабре особенно торжественным триумфальным въездом в Москву, причем дожидался приезда Меншикова в с. Коломенском. В торжественном шествии светлейший князь ехал с правой стороны государя...

В феврале следующего года Петр зовет Меншикова в Петербург. Но только 29 мая, возвратившись из-под Риги, князь приехал в Петербург и был встречен самим государем, несмотря на некоторое нездоровье, в трех верстах от города. Встреча была почетная и торжественная. Государь обнял Меншикова, пушки приветствовали его салютом в 55 выстрелов. Раболепство, поразившее датчанина Юста Юля, перед всесильным временщиком достигло того, что все целовали у него руки: "Он был полубог, и вся Россия должна была молиться на него! " Даже царевны, дочери царицы Прасковьи, "устремлялись" целовать у него руки. На другой день рождение государя было отпраздновано "извычайным" банкетом в новом доме князя на Васильевском острове...

Дом этот был лучшим в Петербурге; обстановка его была не только роскошная, но и изящная, совершенно в европейском вкусе; у князя был отличный стол и превосходные вина, что было большой редкостью среди тогдашней аристократии; был многочисленный штат прислуги, состоявшей по большей части из наемных иностранцев, свои трубачи и литаврщики, музыканты и певчие... Празднества в доме князя, его ассамблеи и банкеты проходили весело и оживленно, на них много танцевали, но зато сравнительно мало пили, так как не было варварского обычая принудительного напаивания, когда это было возможно, хотя превосходного дорогого "венгерского" подавалось столько, как нигде. Недаром, когда нужно было принять иностранца, угостить посла, блеснуть умением жить, Петр поручал это своему Данилычу.

Все эти приемы, празднества и банкеты требовали громадных расходов. Меншиков постоянно старается поэтому увеличивать свои доходы, не разбирая особенно средств: он участвует во всевозможных торговых предприятиях и монополиях, соляных, китоловных и ворваньих промыслах, строит лесопильные заводы и фабрики, имеет обширные рыбные ловли, ведет противозаконную торговлю хлебом с Амстердамом, наконец, вступает в казенные подряды при помощи подставных лиц и держит кабаки по всей Ингерманландии (Ингерманландия (от швед. Ingcrmaniand) - одно из названий Ижорской земли (территория по берегам Невы, прилегающая к С.-Петербургу)) и в Петербурге. Помимо всего этого Меншиков не уклоняется и от всяких подарков, взяток и т.п. Заметим, однако, что, поручая Меншикову устраивать всякие праздники, Петр не справлялся, откуда берет на них деньги Данилыч, и тот все устраивал, никогда не прося у расчетливого Петра возмещения расходов.

Между тем Петр везде слышал жалобы на бесцеремонное "гощение", на грабежи и вымогательства своего любимца. Меншиков пытался оправдаться, указывая на незначительность поборов, благо около Петра была старая приятельница Меншикова Екатерина, теперь веселившаяся на банкетах в Польше; она поспешила утешить и успокоить князя, сообщая ему, что государь "по-прежнему в своей милости и в любви вас содержит". В начале 1712 г. Меншиков должен был выступить в Померанский поход, и Петр в напутствие сказал ему: "Ты мне представляешь плутов как честных людей, а честных плутами. Говорю тебе в последний раз, перемени поведение, если не хочешь большой беды. Теперь ты пойдешь в Померанию; не мечтай, что ты будешь вести себя, как в Польше; ты мне головой ответишь при малейшей жалобе на тебя". Но каково бы ни было поведение Меншикова, а светлейший князь был еще очень нужен.

Несмотря на полученное предостережение, Меншиков и в Померании позволил себе всякие вымогательства. Выводя войска из Померании, он успел выжать контрибуцию с городов Гамбурга, Любека и Данцига. "Две мысли -увеличивать могущество царя и обогащать себя - руководили всеми действиями Меншикова", - откровенно признает его друг Бассевич. "По заступничеству Екатерины Меншиков отделался тем, что с ним несколько времени обращались с холодностью, заставлявшей его бояться всего. Царь с умыслом показывал ее публично, чтобы удовлетворить датчан. Царедворцы трепетали, видя, что царь не прощает проступков и человеку, для него столь дорогому".

Ходили слухи, что светлейший князь потеряет свое Ингерманландское наместничество и С.-Петербургскую губернию, управление которыми перейдет к царевичу Алексею.

Но и на этот раз надежды врагов Меншикова не сбылись. Петр не мог не быть снисходительным к своему Данилычу. Не говоря о долголетней дружбе, если бы Петр мысленно обернулся на пройденный им путь, он повсюду встретил бы своим неизменным спутником Меншикова, на каждом шагу мог бы вспомнить его верную службу. Но Меншиков нужен был и для будущего - он был у Петра один. Все сотрудники имели в своем ведении отдельные отрасли, один Меншиков, как и сам Петр, должен был делать все, быть там, где требовали того нужда и обстоятельства. При частых отлучках Петра Меншиков являлся как бы исправляющим должность государя, действительным "верным прикащиком", на преданность, исполнительность и энергию которого Петр мог смело положиться. Так было и теперь. Несмотря на все "истории", уезжая за границу в 1716 г., Петр оставил князя доверенным лицом.

На этот раз на время отсутствия Петра рядом с доверенным человеком оставалось в государстве и учреждение, облеченное особым доверием государя, - Сенат. Следующий случай показывает, что и при существовании последнего первый оказывался нелишним. Русское войско в Финляндии терпело недостаток в хлебе, и адмирал Апраксин грозил, что возвратится назад, если не получит немедленно запасов. Сенат проволакивал время, тогда Меншиков собственною властью захватил хлеб из купеческих магазинов на 200 тыс. руб. и отправил в Або. Самоуправный поступок Меншикова был совершенно в духе Петра и не мог ему не понравиться; а тут и великий адмирал пишет: "Ежели б не было здесь светлейшего князя Меншикова, то б в делах могли быть великие помешательства".

Кружка. По венцу надпись: "Въезд Петра Великого в Москву после Полтавской битвы 1709 г."Весь 1717-й и первая половина 1718 г. заняты были делом царевича Алексея. Мы должны здесь сказать, что участие Меншикова в гибели царевича сильно преувеличено. Его роль была пассивная. Нельзя, конечно, отрицать, что Меншиков был доволен таким исходом дела, что, может быть, даже таким образом исполнилось давнишнее его желание. Меншиков не принимал непосредственного участия в страшном розыске, который разве только и можно сравнить со стрелецким, когда "сержант Алексашка" был деятельным его участником. В то время как в Преображенском идет розыск под личным наблюдением Петра, Меншиков остается в Петербурге. Самые доверенные лица и несомненно преданные Петру навлекали на себя подозрение в сочувствии к царевичу и его замыслам. Можно без преувеличения сказать, что только один Меншиков оставался вне подозрений, и Петр мог еще раз оценить всю преданность и исполнительность своего Да-нилыча.

В то время как Петр облекал Меншикова высоким доверием, никогда, конечно, не думая серьезно лишить себя Данилыча, счетные канцелярии сначала князя Долгорукова, а затем князя Голицына продолжали свою кропотливую работу и насчитывали миллионную сумму. Просматривая эти любопытные документы, можно видеть, из каких мелких составных частей образовались те колоссальные суммы, которые должен был уплачивать князь Меншиков (начет по одной канцелярии Долгорукова достиг цифры 896 378 руб). Меншиков решился подать царю повинную, в которой сообщает любопытные сведения. Оказывается, что он "с 1702 г. губернаторского жалованья никакого не имел... во время нужных случаев по особливым изустным повелениям немалые от него дачи были". Говоря далее о расходах на разные еще подарки деньгами, лошадьми, каретами и припасами, на устройство банкетов и пр., Меншиков прибавляет: "Все свое за ваше почитая, чего и ныне воспоминать и на счет ставить не хочу". Петр прочел прошение, не мог не признать многого справедливым и велел "зачесть" значительную долю начета. Нахождение под судом строгой канцелярии князя Голицына, которая, как жаловался светлейший князь, намеревалась взять у него шпагу и арестовать, не помешало Меншикову при учреждении коллегий быть назначенным президентом Военной коллегии и вместе с другими президентами сделаться сенатором.

Осенью 1721 г. Россия праздновала заключение мира со Швецией, мира, которым скрепилась навсегда связь России с Европой, закончилась борьба за обладание Балтийским побережьем и за политическое преобладание на севере. Официальные празднества, происходившие в Петербурге 22 октября, начались торжественным богослужением в Троицком соборе, во время которого Петру был поднесен титул императора, и закончились в Сенате пиром и блестящим фейерверком, причем за столом по правую руку Петра сидел герцог Голштинский, а по левую - Меншиков. В Москве Ништадтский мир был отпразднован 31 января маскарадным шествием в санях, которым придана была форма морских судов. Шествие направилось из с. Всесвятского и прошло по улицам, Красной площади и Кремлю. Меншиков в костюме аббата исполнял обязанности маршала, а княгиня была закостюмирована испанкой.

Но не прекращались и неприятности. Меншиков попал, кроме всего, в число нерадивых, "поздноприездных царедворцев", хотя и оправдывался тем, что два дня в неделю должен был бывать в Военной коллегии. Но и тут его постигло наказание: у него отобрано было президентство в Военной коллегии и сенаторство; кроме того, он должен был заплатить большой штраф.

12 декабря Меншиков получил извещение от М. Олсуфьева о том, что накануне вечером приехал государь в деревню Меншикова, где и остановился, с просьбой найти и выслать туда "хороших полпив и вина крепкого венгерского". Остановка Петра в имении Меншикова показывала уже, что гнев его против Меншикова утих, тем не менее в тот же день у Меншикова сделалось сильное кровотечение горлом. Многие считали болезнь притворной; весьма вероятно, что Меншиков не решался явиться к Петру до приезда Екатерины. Благодаря ее заступничеству, которое всегда, как верно заметил Бассевич, встречало отголосок в сердце Петра, он отнесся и на этот раз снисходительно к своему любимцу, заметив только Екатерине: "Меншиков в беззаконии зачат, во гресех родила его мать, и в плутовстве скончает живот свой; если он не исправится, то быть ему без головы..."

Между тем начинались деятельные приготовления к коронации Екатерины, которая должна была совершиться в Москве 7 мая 1724 г. Меншиков исполнял разные поручения, в том числе должен был собрать с купечества 60 лучших лошадей для кавалергардов. Светлейший князь воспользовался удобным моментом и по приезде в Москву перед Пасхой просил у Петра "для праздника Воскресения Христова во всех своих винах милостивого прощения", в то же время прося и у Екатерины "всемилостивейшего предстательства и заступления". В эту торжественную минуту Екатерина едва ли могла отказать в "предстательстве" человеку, которому была всем обязана, а Петр - отказать в ее просьбе. Но по возвращении в Петербург князь подал повод к новым неудовольствиям; у него отобрано было губернаторство и отдано П. Апраксину, а там последовало дело Монса и заметное охлаждение Петра к Екатерине...

Аллегорическое изображение Петра I, возведенного в титул императора

Петру было всего только 52 года, а между тем здоровье его, несмотря на богатырское сложение, было совершенно расшатано: могучий организм его не выдержал ни той кипучей деятельности, которую проявлял Петр в течение трех десятилетий, ни той беспорядочной жизни, в которой прорывались его сильные, ничем не сдерживаемые страсти. Петр часто прихварывал в последние годы, и приладки делались все чаще и болезненнее; к тому же он мало берегся. 16 января Петр слег в постель, и скоро стало ясно, что едва ли он поднимется. Не распорядившись заблаговременно вопросом о престолонаследии, Петр не успел этого сделать и во время предсмертной болезни; только 27 января он потребовал бумаги, но рука, любившая писать так много и писавшая всегда так своеобразно и неразборчиво, теперь начертала несколько слов так, что могли только разобрать "отдайте все...".

Вопрос о престолонаследии остался открытым, решить его должны были те, которые толпились теперь во дворце и около постели умиравшего императора, так как ни Екатерина, ни малолетний Петр не имели возможности самостоятельно действовать в свою пользу. Партия знати, враждебно относившаяся к делу Петра, оттертая на второстепенные места группой людей более чем скромного происхождения с Меншиковым во главе, стояла за великого князя Петра. Партия эта, хотя и многочисленная, состояла из людей малоспособных, плохих практических деятелей и не имела таких побудительных причин действовать энергично. Ее положение не могло ухудшиться, если бы кандидатура Петра и не удалась. Люди, группировавшиеся около Екатерины, занимали первые места и были выдвинуты Петром за их способности, но в большинстве люди были худородные. Чувство самосохранения должно было побуждать эту партию действовать энергично и дружно в пользу Екатерины. Меншикову первому грозила неминуемая гибель, и понятно, что он должен был употребить все усилия, чтобы доставить престол Екатерине.

Предстояло дело трудное - возвести на престол женщину - явление небывалое на Руси, да к тому же еще иноземку, происхождение которой не было секретом... Должна была поддерживать Екатерину из собственных интересов и партия герцога Голштинского в лице своего хитрого и изворотливого министра Бассевича. За несколько часов до смерти Петра Екатерина поручила Меншикову и Бассевичу действовать в ее пользу. Решено было опереться на гвардию, для чего заручиться содействием подполковника Семеновского полка И. И. Бутурлина; подполковником Преображенского полка был сам Меншиков. Бутурлин, по убеждениям Бассевича, согласился поддержать права Екатерины. Затем приглашены были во дворец старшие офицеры обоих гвардейских полков и все те лица, содействие которых было полезно и на которых можно было рассчитывать. На Преображенский и Семеновский полки, обожавшие императора, можно было положиться...

Екатерина сама вышла к собравшимся во дворце и со слезами на глазах заговорила о правах, данных ей коронованием. Не были забыты обещания повышений и наград, а для желающих были заготовлены векселя, деньги и драгоценные вещи. Некоторые не упустили случая воспользоваться этим тотчас; другие уклонились, чтобы не показалось усердие их продажным, но зато все немедленно присягнули поддерживать права коронованной супруги Петра. Между тем некоторые меры были приняты заблаговременно: войскам выдано жалованье, солдаты возвращены с работ в свои части, по улицам усилены караулы, казна свезена в крепость.

Утром 28 января 1725 г. скончался Петр... Когда во дворце собрались сенаторы, генералы и придворные, пронеслось известие, пущенное Бассевичем и разнесенное по зале П. И. Ягужинским, что важнейшие сановники уже присягнули Екатерине, Синод и гвардия за нее, казна в ее руках. Между тем Бассевич подходит к окну и, как было условлено, прикладывает лицо к стеклу - раздается барабанный бой двух гвардейских полков, собранных на площади перед дворцом. Участие гвардии производит подавляющее впечатление; все споры прекращены. Екатерина, поддерживаемая герцогом Голштинским, выходит к собранию и говорит, что она готова, исполняя намерения дорогого ее сердцу супруга, разделившего с нею трон, посвятить дни свои трудным заботам о благе империи... Меншиков просит разрешения обсудить дело на свободе, и все собрание удаляется в другую комнату. Все чувствуют, что вопрос о престолонаследии решен, и никто не решается говорить. Наконец, Феофан Прокопович, указав "с трогательным красноречием" па значение присяги 1722 г. (о престолонаследии), припоминает, что накануне коронации Екатерины Петр высказался, что коронует супругу, чтобы после его смерти она могла наследовать престол, причем ссылается на свидетельство великого канцлера. Смущенный Головкин отвечает утвердительно, а Меншиков спешит воскликнуть: "В таком случае я не спрашиваю никакого завещания... я верю вам, да здравствует Екатерина!"

Возведение на престол Екатерины было торжеством и спасением для светлейшего князя. Она давно уже привыкла пользоваться его советами, а теперь они тем более необходимы, что Меншиков единственный человек, способный продолжать дело покойного императора, к тому же он единственный генерал с блестящим боевым прошлым, военный авторитет которого можно было противопоставить популярнейшему из генералов, представителю родовой боярской знати князю М. М. Голицыну, начальнику Украинской армии, движения которой очень опасались. Меншиков может надеяться, что теперь он будет сильнее, чем когда-либо при Петре. Надежды эти, по-видимому, начали сбываться. "Меншиков получил такую большую власть, какую только подданный может иметь", - доносит один иностранный министр своему двору; "Меншиков завел такие порядки, которые сделали его действительным правителем, а царице оставили одно имя", - пишет другой. Президентство в Военной коллегии возвращено Меншикову, но ему этого было мало. Светлейшему князю хотелось звания генералиссимуса и прекращения всяких счетов по его злоупотреблениям. Кроме того, давно уже мечтал светлейший получить в свое владение гетманский Батурин. Екатерине пришлось сдерживать его алчность, чтобы не возбуждать еще большего озлобления в притихшей, но продолжавшей существовать партии великого князя.

Дом князя Меншикова на Васильевском острове 6 Санкт-Петербурге

В партии, возведшей Екатерину на престол, скоро обнаружились раздоры, вызванные в значительной степени надменностью светлейшего: Ягужинский ворчит, Апраксин плачется, что послан в Ревель к флоту, Репнин недоволен назначением в Ригу. Не успели тело Петра перенести в Петропавловский собор, как туда явился П. И. Ягужинский и громко стал жаловаться на обиду от Меншикова. "Снять шпагу с меня хотел, - говорит оскорбленный Павел Иванович, - чего я над собою отроду никогда не видал..."

Несмотря, однако, на то что значение Меншикова возросло до высшей степени, о чем можно судить по многочисленности объявляемых им словесно именных указов по разным делам, 1725 г. подходил к концу, а светлейший князь не получил ничего еще из того, чего так хотел. Приближались именины Екатерины, и Меншиков просил кабинет-секретаря Макарова напомнить ей о нем. Кроме того, князь подал прошение и самой императрице. Добиваясь звания генералиссимуса, Меншиков мотивировал свое право тем, что "хотя тем званием был и не пожалован, однокож, по воле Его Величества, то делал, что тому чину делать надлежит". Однако на этот раз Меншиков обрадован не был; правда, указом 8 декабря предписано было уничтожить его "счетные дела", а в июне следующего года получил он Батурин с 3000 дворов с лишком.

Хотя Меншиков и не получил звания генералиссимуса, тем не менее он был полным хозяином в военном деле. Опираясь на данное ему Петром право (отмененное, впрочем, указом 11 декабря 1724 г.) давать указы, равные именным самого государя, которых "все слушали и по оным исполняли", Меншиков, по свидетельству Лефорта, "то и дело от имени царицы рассылает указ за указом, о которых она и не знает", и в то же время "присваивает себе одному право назначения и производства офицеров", став к тому времени капитан-поручиком отряда кавалергардов.

Между тем распространился слух, что аристократическая партия намерена возвести на престол великого князя Петра при поддержке родственного ему австрийского двора. Общая опасность заставила снова сплотиться партию Меншикова, готовую уже совсем распасться. Придумано средство, которое должно удовлетворить противную партию. "Ловкий Толстой, - писал де Кампредон, - судьба которого, так же как и кн. Меншикова, зависит от положения царицы, предложил учреждение Верховного совета. Ограничиваемая отныне власть кн. Меншикова не станет более возбуждать справедливой зависти, так как ему нельзя уже будет ничего решать иначе, как с единогласного согласия всего совета..." Именным указом 8 февраля 1726 г. на имя генерал-прокурора Ягужинского учрежден был Верховный тайный совет, членами которого назначены кроме Меншикова Апраксин, Головкин, Толстой, князь Д. М. Голицын и Остерман.

Однако в конце июля мы видим попытку, идущую со стороны самих членов Верховного тайного совета, воспользовавшихся отсутствием Меншикова, хлопотавшего в Курляндии о своей кандидатуре в герцоги, ограничить его самовластие. В последнее время светлейший князь стал совсем игнорировать Верховный совет, непосредственно рассылая указы Сенату и другим учреждениям. "Господа Сенат, - пишет он, подражая Петру, - Ее Имп. Величество указала..."

Потеряв надежду сделаться герцогом и, кроме того, навлекши на себя неудовольствие и холодность Екатерины, которая будто бы даже подписала указ об арестовании князя по дороге из Курляндии, оставшийся без исполнения по просьбе герцога Голштинского, Меншиков должен был подумать о будущем.

Вопрос о престолонаследии представлял значительные затруднения и для императрицы и не мог не беспокоить ее. Можно было легко понять, что отстранение великого князя Петра было почти невозможно и должно было повести к осложнениям, могущим иметь печальные последствия для ее дочерей. Наиболее проницательный из людей того времени - Остерман, указывая на возможность появления, в случае устранения Петра, какого-нибудь "бездельного, мизерабельного мужика под фальшивым именем", попытался придумать "немецки-остроумный" способ примирить интересы партий - женить 11-летнего Петра на 17-летней красавице Елизавете. Но доводы даровитого дипломата, доказывавшего, что такое супружество "натуральным и божественным законам отнюдь не противно", так как "в начале, при сотворении мира, сестры и братья посягали, и чрез то только род человеческий распложался", аргумент этот был мало убедителен с точки зрения канонов православной церкви.

На помощь явился цесарский посол граф Рабутин, указавший Меншикову на возможность выдать его дочь за великого князя и, поддерживая его кандидатуру, сделаться тестем будущего императора. Светлейший убедил Екатерину дать согласие на брак великого князя с его 16-летней дочерью. Старые союзники Меншикова отшатнулись от него. Между тем противники великого князя не сходились в вопросе, чью кандидатуру им поддерживать. Толстой был за Елизавету, предлагая отправить Петра в чужие края поучиться; Бутурлин стоял за Анну Петровну, которую считал "нрава изрядного, умильной и приемной и ум превеликий, много на отца похожа".

Наградная медаль "За Полтавскую баталию"В апреле Екатерина заболела горячкой, осложнившейся воспалением легких. 16 апреля "во время прежестокой болезни, параксизмуса", по выражению официального документа, "все доброжелательные подданные были в превеликой печали". 6 мая 1727 г. Екатерины не стало. "Тестамент" Екатерины, как говорят, составленный Бассевичем и подписанный Елизаветой, назначал "сукцессором" великого князя Петра (Сукцессор (фр. successeur) - преемник, наследник), определял дальнейший порядок престолонаследия, назначал "администрацию" до совершеннолетия императора и подтверждал обязательство императора жениться на одной из княжон Меншиковых. 6-м пунктом "тестамента" определялось "множеством голосов вершить всегда, и никто один повелевать не имеет и не может", но ясно было, что действительным правителем по смерти Екатерины будет нареченный тесть императора.

Под предлогом надзора за воспитанием Мен-шиков перевез Петра II в свой дом на Васильевском острове. Неудобные персоны были постепенно удалены: неуживчивый Ягужинский, несмотря на просьбы графа Головкина, удален в Украину, барон Шафиров, теперь президент Ком-мерц-коллегии, послан в Архангельск, как опытный в этом деле, устраивать китоловную компанию, учитель Петра Зенкин выслан за границу, камергер Маврин и инженер А. Ганнибал посланы в сибирские города с почетными поручениями.

Безграмотный Меншиков хорошо сознавал, однако, необходимость для императора продолжать образование и поэтому вверил воспитание Петра со званием обер-гофмейстера Остерману, в котором видел преданного себе человека. Мы сказали бы, что выбор был очень удачен, если бы не знали, что этот образованный, даровитый и способный человек был чересчур гибким царедворцем, ставившим выше всего свои личные интересы.

Счастье, всеобщее преклонение, беспрекословное повиновение усыпили подозрительность Мен-шикова и сделали его неосторожным и беспечным. Из вице-адмиралов князь сделан адмиралом, получил наконец давно желанное звание генералиссимуса; сын его Александр сделан обер-камергером и получил орден св. Андрея Первозванного; дочери - орден св. Екатерины. 25 мая совершено было обручение малолетнего Петра с княжной Марьей, для которой тотчас же учрежден особый придворный штат, с отпуском на содержание его ежегодно по 34 тыс. руб. Имя невесты, с титулом великой княжны, должно было возноситься за богослужениями... Меншиков был вполне самодержавен: Верховный тайный совет, Синод и Сенат исполняли его волю. Петр был в совете всего два раза; не чаще бывали и князь с Остерманом, посылая приказания из дому.

Положение правительства, руководимого Меншиковым, было не из легких: император был внук Петра Великого и сын царевича Алексея. Первый всю жизнь посвятил любимому делу, второй погиб упорным противником этого дела; Петру II одинаково близки эти два человека со столь несходными характерами, противоположными вкусами и стремлениями... Эта двойственность замечается и в действиях правительства. Бабушку императора Евдокию Лопухину (в монашестве инокиню Елену) освободили из Шлиссельбургской крепости и поместили в московском Новодевичьем монастыре. Верховный тайный совет распорядился отобрать всюду манифесты по делу царевича Алексея, а также закон 1722 г. о престолонаследии. Непопулярный в Малороссии владетель Батурина и Почспа, закабаливший казаков,

Меншиков разрешил избрать гетмана и этим отступил от политики Петра. Но в других случаях нельзя не заметить со стороны правительства тенденции продолжать дело Петра Великого, причем даже прямо выставляются мотивом "указы деда нашего". Петербург является предметом правительственных забот Меншикова: проводятся каналы на островах, раздаются земли по Фонтанке под загородные дворы, на "бывший не в авантаже" Ладожский канал, детище Петра, отпускается 10 тыс. руб. для окончания его.

Между тем Меншиков старается отдалить от Петра всех тех, в ком может заподозрить враждебное к себе отношение. Герцог Голштинский с супругою должен удалиться за границу; Анне Иоанновне, герцогине Курляндской, не разрешается приехать в Петербург; Елизавета, незадолго лишившаяся жениха, остается одна. Этими неосторожными поступками Меншиков наживает себе несколько лишних и сильных врагов. Петр II находился пока еще вполне во власти будущего тестя, он еще раньше привык видеть его высокое положение, привык его слушаться. Но сам Меншиков не был дальновиден. Он продолжал по-прежнему смотреть на императора только как на мальчика, которому нужно еще учиться, которого не следует баловать; он считал лишним заслужить его любовь и расположение, забывая, что об этом позаботятся другие, оставив на долю светлейшего одно враждебное чувство и нерасположение. Меншиков забыл при этом, что он силен не своей собственною силой, а именно слабостью этого мальчика-государя, добровольно подчинявшегося его воле, и только до тех пор, пока он не почувствует сам или не укажут ему другие на то, что Меншиков распоряжается им, не имея на то никакого права.

Остерман сослужил князю очень дурную службу: ему обязан был Меншиков тем, что в душе Петра постепенно крепло озлобление против него. Немало содействовали этому и две близкие и любимые юным Петром женщины: сестра великая княжна Наталья, чахоточная, развитая выше своих лет, умная и серьезная, не выносившая Меншикова и поклявшаяся, что ноги ее не будет в его доме (может быть, она знала замыслы светлейшего выдать ее замуж за своего сына), и тетка - веселая, беззаботная красавица Елизавета. Обе они старались подействовать на самолюбие мальчика-императора, указывая ему, что князь не оказывает ему, своему государю, должной почтительности. Есть известие, что Петр в досаде против Меншикова мстил его сыну, своему обер-камергеру, и бил его до того, что тот кричал и молил о пощаде. Но если это удовлетворяло мальчика, то взрослым, конечно, нужно было совсем другое. Случай помог слабому мальчику выйти из подчинения сильному характеру тяжелого человека.

В начале августа произошел тот чересчур известный случай с 9 тыс. червонцев {которые Петр послал в подарок сестре, а Меншиков велел отнести к себе), когда юный император впервые дал почувствовать оторопевшему Меншикову, что власть его начинает колебаться. На оправдание князя, что казна истощена, что деньги могут быть употреблены с пользой и что, если угодно, он может из собственных денег дать 100 тыс. руб., Петр, топнув ногой, закричал: "Я тебя научу знать, что я император, и хочу, чтоб меня слушали". Труден был первый шаг, но он был сделан; юный государь почувствовал свою силу; он не мог не видеть, что сам надменный светлейший князь теперь следовал за ним, смиренно выпрашивая себе прощение, готовый повиноваться. Между тем события быстро идут вперед. На беду, Меншиков заболевает, у него открылась старая его болезнь - кровохарканье. Он собирается умирать и пишет наставление императору, указывает на его обязанности в отношении к России, "этой недостроенной машины", а Петр весело проводит время, ездит на охоту, бросил учебные занятия и чувствует себя как нельзя лучше.

Знак ордена св. Андрея ПервозванногоВ день именин великой княжны Натальи Меншиков мог уже видеть, что влияние его прошло безвозвратно. Петр не отвечает на поклоны князя, оборачивается к нему спиной, когда тот пробует заговорить с ним, и, бравируя этим, говорит одному из придворных: "Смотрите, разве я не начинаю его вразумлять". Официальное положение князя остается прежним, и ничто не дает повода предполагать скорого его падения. Издается даже указ, которым предписывается исполнять все словесные и письменные распоряжения Меншикова, как это было раньше, при Петре I. Но зато 3 сентября государь отказался быть у князя в Ораниенбауме на освящении церкви, может быть, потому, что князь не нашел нужным пригласить цесаревну Елизавету.

Князь искал случая объясниться и не находил - враги считали это опасным: мальчик все еще мог опять подчиниться влиянию Меншикова. Зато Меншиков успел крупно поговорить с Остерманом, двуличную роль которого он теперь только разглядел. Остерман теперь заметная величина, главное - он авторитет в глазах великой княжны, поэтому на угрозы светлейшего его колесовать смело отвечает, что его колесовать не за что, но что он знает человека, который может быть колесован. Разговор этот не остался без последствий. 8 сентября утром явился к Меншикову генерал-лейтенант Салтыков и объявил домашний арест. С самим князем сделался обморок, а княгиня Дарья Михайловна с сыном поспешили во дворец и на коленях умоляли Петра о прощении князя, но он не обратил внимания на их просьбы. Насколько сам князь успел заслужить общую ненависть, настолько все жалели его достойную жену.

Меншиков сделал последнюю попытку, написал письмо императору, в котором просил "для старости и болезни от всех дел уволить", освободив от ареста, и обещал "верность содержать даже до гроба". Но и это не помогло. На следующий день Петр прибыл в Верховный тайный совет, так редко им посещаемый, выслушал доклад по делу Меншикова и затем "в своих покоях подписать соизволил указ", которым князь лишался всех своих должностей, чинов и "кавалерии" и ссылался в нижегородские его деревни; "а имению его быть за ним", гласил указ. Затем по просьбе Меншикова ему разрешено было отправиться в Ораниенбург (г. Ранненбург Ряз. губ.). 11 сентября 1727 г. громадный поезд, состоявший из четырех карет и множества разнообразных экипажей, конвоируемый отрядом в 120 человек, увозил Меншикова с семьею и многочисленной прислугой из столицы, которая была ему стольким обязана, чтобы больше никогда уже не вернуться в "парадиз" Петра Великого.

Говорят, что пышность выезда Меншикова была истолкована в дурную сторону и повредила ему, но едва ли это имело какое-нибудь значение. К 1727 г. число его врагов увеличилось во много раз. Радость по поводу падения Меншикова была всеобщей - "погибла суетная слава прегордого Голиафа", "тирания, ярость помешанного человека, разрешилась в дым".

В Ораниенбурге Меншиков надеялся пожить на покое, пользуясь плодами своих нажитых всеми правдами и неправдами богатств. Но сам светлейший князь был слишком опасен, чтобы его могли оставить так близко, а богатства его составляли такой лакомый кусок, разделить который между собою нашлось немало охотников. Начали раскапывать старые дела, давние начеты, забытые взятки, делали попытки обвинить его в государственной измене, но всего более повредил Меншикову, как это часто бывает, кто-то из его доброжелателей, подкинув к Спасским воротам в Кремле письмо в пользу князя. 9 апреля 1728 г. состоялся указ Верховного тайного совета о ссылке Меншикова с семейством в Березов; многочисленные имения князя и колоссальные богатства его велено было конфисковать под предлогом покрытия разных начетов и недоимок. Детям князя оставлено по 10 тыс. руб. и по нескольку деревень.

...В 1066 верстах от Тобольска, на берегу р. Сосвы, среди дремучей тайги и пустынных тундр отдаленного Севера, заброшен маленький городок Березов. Унылая природа бывает облачена в снежный саван в течение восьми месяцев, от холода захватывает дыхание, земля и лед от морозов дают трещины, безмолвие пустыни царствует в полутемном, занесенном снегом городке. Сюда-то привезен был в августе 1728 г. князь Меншиков с сыном, дочерьми и несколькими слугами. Княгиня Дарья Михайловна, ослепшая от слез, не доехав до места ссылки, умерла 10 мая недалеко от Казани. Ссыльные помещены были в остроге, низком, длинном деревянном здании, состоявшем из четырех комнат.

Несчастье произвело сильный нравственный перелом в Меншикове. Гордый, жестокий, надменный, властолюбивый и порочный в дни могущества, в ссылке он явил образец христианского смирения, так что местное предание сохранило о нем память как о праведнике. Меншиков вел записки о своей богатой событиями прошлой жизни (утраченные), любил также побеседовать с местными жителями запросто. "Вот ты сидишь теперь со мной рядом, - говаривал он березовскому старожилу Бажанову, - а прежде вельможи, принцы и князья всячески добивались попасть ко мне во дворец и каждое слово мое считали особой милостью..." Со времени стрелецкого розыска в застенках Преображенского мы ни разу не встречаем Меншикова в течение всей его жизни с топором в руках, но здесь, в Березове, ему пришлось вспомнить знания, приобретенные на ост-индском дворе в Голландии. На остатки от своего содержания он построил церковь Рождества пр. Богородицы с приделом СУ. Ильи, причем сам работал топором.

12 ноября 1729 г. Меншиков скончался и был погребен около алтаря построенной им церкви... Вскоре после отца скончалась и несчастная царская невеста, княжна Марья, которая принадлежала к тем тихим, кротким и простым женским натурам, которые умеют только любить и страдать, которые как бы созданы для семейных радостей, забот и печалей домашней жизни. И характером, и лицом она сильно напоминала свою мать. Местное предание рассказывает, что будто вслед за Меншиковым приехал в Березов молодой князь Ф. Долгоруков, любивший княжну Марью, и обвенчался с нею. Через год княгиня Долгорукова скончалась родами двух близнецов и была похоронена вместе с детьми в одной могиле недалеко от Спасской церкви, на крутом берегу р. Сосвы.

Другие дети Меншикова были возвращены из ссылки в 1730 г. и получили часть имений отца. Их было двое: князь Александр Александрович и княжна Александра Александровна. До ссылки князь Александр был обер-камергером и кавалером ордена св. Андрея и единственный из мужчин имел орден св. Екатерины; позднее он дослужился до чина генерал -аншефа и имел орден св. Александра Невского.

 


Назад

Вперед!
В начало раздела




© 2003-2017 Адъютант! При использовании представленных здесь материалов ссылка на источник обязательна.

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru