: Материалы  : Библиотека : Суворов : Кавалергарды :

Адъютант!

: Военнопленные 1812-15 : Сыск : Курьер : Форум

Восточная война

1853-1856 годов

Соч. М.И. Богдановича

 

 

Глава XXII.
Первое бомбардирование Севастополя.

(5-го — 13-го (17-го — 25-го) октября 1854 г.)

 

По отступлении нашей армии с реки Алмы, Союзники могли немедленно атаковать Севастополь с северной стороны, либо, перейдя на южную сторону, штурмовать слабые Севастопольские укрепления. Правда — при таком способе действий, они отказывались от облегчения атаки употреблением привезенной ими с собою осадной артиллерии, но за то не дали бы нам времени усилить защиту Севастополя инженерными работами и вооружить наскоро возведенные батареи орудиями больших калибров с флота, которые дали малочисленному севастопольскому гарнизону возможность бороться с артиллерией Союзников. По всей вероятности, принимая в соображение значительное превосходство в числе войск англо-французской армии, которые к тому же могли быть сосредоточены на любом пункте, малочисленность войск нашего гарнизона, разнородный состав их и необходимость растянуть наши силы по всему протяжению кое-как набросанной оборонительной линии, Союзники могли, по переходе на южную сторону, взят город открытою силою; но, желая предварительно ослабить оборону и избежать потерь, неминуемых при атаке укреплений, они отложили нападение до выгрузки осадных орудий и постройки батарей, и чрез то дали время защитникам Севастополя усилить оборону и продлить ее на 11 месяцев.

В течение ночи с 4-го на 5-е (с 16-го на 17-е октября, неприятель частью прорезал, частью открыл заложенные земляными мешками амбразуры в устроенных им батареях. Союзные главнокомандующие условились, чтобы в 6½ часов следующего утра, по сигналу трех бомб, пущенных с французской батареи № 3-го (*), все 126 орудий, стоявших на осадных батареях, открыли огонь; тогда же адмиралы должны были поставить на шпринги свои эскадры и действовать по нашим приморским укреплениям. Но на рассвете 5-го (17-го) октября, еще прежде, нежели подан был условленный сигнал, Русские, заметя готовность к открытию огня неприятельских батарей, открыли по ним, как и в прежние дни, пальбу, на которую отвечали несколько французских орудий (1). Когда же Французы, около 7-ми часов утра, подали условленный сигнал тремя бомбами, обоюдная канонада раздалась по всей линии. Несмотря на то, что наши батареи Южной стороны были вооружены более нежели тремястами орудиями, мы могли направить против неприятельских батарей только 118 орудий (64 против Французов и 54 против Англичан); 160 орудий обстреливали другие пункты впереди лежащей местности; остальные 63 орудия служили для фланговой, тыльной и внутренней обороны (2).

Чрез несколько минут по открытии общей канонады, густое облако дыма застлало всю окрестность Севастополя и солнце, взошедшее пред тем во всем блеске, приняло вид бледного месяца. Севастополь был как бы опоясан двумя огненными дугами, одною — собственных и другою — неприятельских выстрелов. При громе орудий едва слышная трескотня барабанов призывала войска обеих сторон на защиту батарей. Сам Корнилов, со всем своим штабом, поскакал на 4-й бастион, которому, казалось, угрожала наибольшая опасность, и оттуда, вдоль оборонительной линии, поехал на 5-й бастион, где Нахимов, в обычном своем костюме, сюртуке с эполетами, уже раненый (к счастью легко), наводил орудия, становясь в амбразурах, наравне с моряками-комендорами. С обеих сторон учащали стрельбу; у нас несколько раз отдавалось приказание: "стрелять реже",чтобы предупредить разрыв орудии, но матросы, увлеченные боевою работою, не давали орудиям отдыха, поливая их водою. Несмотря на ужасный огонь, женщины-матроски и дети их подносили воду раненым, томившимся жаждой; арестанты, испросив дозволение уносить раненых, исполняли с усердием эту обязанность, а потом поступили на батареи и отстаивали Севастополь наравне с солдатами и матросами (3).

Защитники Севастополя были весьма недостаточно прикрыты от действия неприятельских выстрелов. Бруствера наших батарей, насыпанные наскоро из сухой хрящеватой земли, не успев окрепнуть, осыпались, но наши солдаты, под градом падавших на них снарядов, немедленно исправляли разрушенное. В особенности же было обращено внимание на расчистку амбразур, чтобы, в случае штурма, иметь возможность во всякое время встретить неприятельские колонны картечью. Несмотря однако же на деятельность и самоотвержение Севастопольцев, спустя не более часа по открытии бомбардирования, уже были сильно повреждены оборонительные казармы 5-го и 6-го бастионов и Малаховой башни; стоявшие за парапетом 5-го бастиона и на башне орудия были принуждены замолчать. Напротив того, береговая батарея № 10-го (4), против которой и бастиона № 6-го Французы. в девять часов, открыли огонь с 4-х-орудийной батареи на Херсонесском мысу, сбила три орудия (5).

В половине 10-го часа, одна из наших бомб взорвала пороховой погреб французской батареи № 4-го (**), на Рудольфовой горе. По нашей оборонительной линии раздался громкий. торжественный возглас «ура!» Расстройство неприятеля после взрыва на батарее позволило нам усилить огонь против прочих французских батарей. Вслед за первым взрывом, через полчаса, был взорван зарядный ящик на батарее № 1-го (***). Канонада Французов постепенно слабела и около половины 11-го все французские батареи окончательно смолкли, что способствовало нам немедленно приступить к исправлению пороховых погребов и амбразур правого крыла оборонительной линии (6).

На левом же нашем крыле, где мы действовали из 54-х орудий против 73-х орудий большего калибра, стоявших на английских батареях, неприятель одержал перевес: особенно же пострадал 3-й бастион, где командовал капитан 2-го ранга Конст. Егоров. Попандопуло. Его сын, мичман, командир одной из батарей на том же бастионе, был смертельно ранен. Отец, отойдя только на несколько минут к сыну, чтобы поцеловать и благословить его, продолжал распоряжаться действиями своих людей, пока не был сам тяжело ранен в лицо осколком гранаты (7). На этом бастионе, в продолжении первого бомбардирования, шесть командиров, один после другого, были ранены, либо убиты (8).

 

По осмотре укреплений Городской стороны, Корнилов уехал в десятом часу утра на свою квартиру, в доме Волохова, и распорядился на счет снабжения батарей боевыми припасами. «Боюсь — сказал он капитан-лейтенанту Попову, — что никаких средств недостанет для такой канонады». Тогда же князь Меншиков, осмотрев укрепления Корабельной, переправился на Городскую сторону и, выслушав донесение Корнилова о действиях на 1-м и 2-м отделениях, возвратился на Северную сторону, а Корнилов, проводя главнокомандующего до Графской пристани, поехал на 8-й бастион, где происходило наиболее жаркое дело. Между тем полковник Тотлебен, обозрев 1-е и 2-е отделения, отправился на левую сторону оборонительной линии, нашел 3-й бастион в полном разгаре боя и посетил Малахов курган, где матросы и саперы, возбужденные примером своего достойного начальника, контр-адмирала Истомина, соперничали между собою в усердии и самоотвержении. Объехав 3-е и 4-е отделения и распорядившись дневными работами и, по возможности, безопасным размещением войск, Тотлебен встретил на Пересыпи Корнилова и донес ему о действии артиллерии и ходе боя на Корабельной стороне. Состоявший при адмирале лейтенант Жандр убеждал его возвратиться домой, представляя, что ему ужё было известно все, что делалось на левом фланге. «Что скажут обо мне солдаты, если сегодня они меня не увидят?», возразил Корнилов и, проехав через Пересыпь, Поднялся по крутой тропинке прямо к 3-му бастиону. Там встретили его: начальник артиллерии 3-го отделения капитан 1-го ранга Ергомышев, и командир бастиона капитан 2-го ранга Попандопуло и капитан-лейтенант Наленч-Рачинский, вскоре после того пораженный смертельно ядром. Все они упрашивали адмирала не подвергать себя явной опасности, обещая ему свято исполнить свой долг. «Я совершенно убежден — отвечал Корнилов, — что каждый из вас поступит, как честь и обстоятельства требуют, но в такой торжественный день имею душевную потребность видеть наших героев на поле их отличия». Затем, поскакав вдоль траншеи по направлению к Малахову кургану, Корнилов, на пути туда, приказал перевести Московские батальоны за 1-й флигель Лазаревских казарм, чтобы укрыть людей от неприятельских снарядов. Когда он миновал Доковый мост и стал подниматься со стороны Корабельной, по западной покатости Малахова кургана, 44-й флотский экипаж приветствовал его громкими восклицаниями. «Будем кричать ура тогда, когда собьем английские батареи, а теперь покамест замолчали только эти», сказал адмирал, указывая на французские батареи. Взъехав на курган, Корнилов сошел с лошади у правого фланга ретраншамента, прикрывавшего Малахову башню. В то время орудия на верхней площадке башни уже были подбиты; Истомин продолжал стрелять из своих земляных батарей, но как орудия малых калибров, там стоявшие, не могли с успехом бороться с сильною неприятельскою артиллерией, то Корнилов приказал прекратить их огонь, а сам оставался у башни еще несколько минут. В половине 12-го часа, сказав: «Ну, теперь пойдем», сопровождавшему его лейтенанту Жандру, Корнилов пошел к брустверу батареи, за которым стояли лошади, и в этот самый миг был ранен ядром в левую ногу, у самого живота. "Отстаивайте же Севастополь" — сказал он окружавшим его офицерам, и вслед затем, потеряв память, был перенесен в морской госпиталь, где, обратясь к свидетелю последних минут его, капитан-лейтенанту Попову, произнес: «Скажите всем, как приятно умирать, когда совесть спокойна»; потом, чрез несколько времени, продолжал: «Благослови Господи Россию и Государя, спаси Севастополь и флот». В жестоких, почти непрерывных страданиях, в заботах об участи горячо им любимых жены и детей, Корнилов, уже в предсмертные минуты,
услышав говор окружавших его офицеров, будто бы английские батареи были принуждены замолчать, собрав последние силы, произнес: „Ура! ура!" и забылся, чтобы не пробуждаться более (9).

Известия об успехе наших действий против Англичан не подтвердились. Напротив того, 3-й бастион, поражаемый с английских батарей, стоявших на Зеленой горе и на Воронцовской высоте, понес огромные потери. К трем часам пополудни, там уже была сбита треть всего вооружения, перед остальными орудиями амбразуры совершенно разрушены, почти все офицеры убиты, либо ранены, и прислуга многих орудий замещена два раза. Но, несмотря на то, артиллеристы 3-го бастиона, одушевленные примером своих храбрых начальников, капитана 1-го ранга Ергомышева и капитан-лейтенанта Лесли, продолжали обороняться до последней крайности. К довершению их опасного положения, около трех часов пополудни, неприятельскою бомбою был взорван пороховой погреб в исходящем углу бастиона. Когда рассеялся дым, то уцелевшие люди увидели страшную картину: вся передняя часть бастиона была сброшена в ров и весь бастион обратился в кучу земли; везде валялись опаленные, обезображенные трупы. При взрыве погибло более ста человек, из коих от многих, в том числе от капитан-лейтенанта Лесли, не осталось ни малейших следов. Несмотря на гром выстрелов, слышны были громкие крики „ура" в траншеях Англичан. С нашей стороны, ожидали, что неприятель, пользуясь столь решительным успехом, пойдет на штурм. Казалось — дальнейшая оборона бастиона сделалась невозможною; но ничто не могло поколебать стойкости его защитников. Прислуга артиллерии и офицеры были немедленно замещены другими людьми, которые тотчас начали приводить в порядок несколько уцелевших орудий, а, между тем, для отвлечения выстрелов неприятеля от взорванного бастиона, батарея Будищева, с громкими криками „ура", участила огонь по английским батареям. Одним из наших выстрелов был взорван зарядный ящик на английской батарее. С корабля Ягудиил свезена на 3-й бастион команда в 75 человек, из коих на другой день вечером возвратились на корабль только 25, прочие же все были убиты, или ранены. Для подноски зарядов от Госпитальной пристани к бастиону посланы охотники, которые, проходя под сильнейшим неприятельским огнем, большею частью погибли. Около 4-х часов пополудни, на Малаховом кургане взлетел на воздух пороховой ящик, не причинив значительного вреда (10).


Между тем около полудня, Союзные эскадры приняли участие в бомбардировании Севастополя. Первоначальное предположение Союзников — открыть действия одновременно с сухого пути и с моря — не могло быть исполнено, по случаю штиля, не дозволившего эскадрам прибыть в условленное время из Камышевой бухты и от устья Качи к Севастополю. Корабли, буксируемые пароходами, двигались медленно и потому приняли участие в бою гораздо позже сухопутных батарей. По предложению адмирала Гамелена, Союзные эскадры построились в линию, на расстоянии от входа на рейд около 700-800 сажен. На правом крыле, против батареи № 10-го и Александровского форта стали 14 французских, большею частью парусных, кораблей с несколькими пароходами и меньшими судами; на левом крыле, против Константиновского форта, 11 английских кораблей и несколько меньших судов; а в промежутке между французскою и английскою эскадрами два турецких корабля. Вообще же неприятельский флот занимал охватывающую позицию от Херсонесской бухты до Волоховой башни, протяжением около трех верст. Причина, побудившая Союзников расположиться на значительном расстоянии от наших укреплений, не позволявшем нанести решительный удар с моря, было опасение за судьбу флота, составлявшего основание действий англо-французской армии, и к тому же адмирал Дундас неохотно принимал участие в нападении на Севастополь, считая безумным сражаться за деревянными стенами против Русских, стоявших за стенами из камня (11). Сами Союзные адмиралы сознавались, что они не имели в виду действовать решительно, ограничиваясь диверсиею, для облегчения атаки со стороны сухого пути.

В начале первого часа пополудни, загремели первые залпы с кораблей неприятельских; по мере того, как входили в линию отставшие суда, канонада усиливалась. С нашей стороны отвечали на нее все орудия, обращенные к морю с батарей: № 10-го, Александровской, Константиновской, Карташевского и Волоховой башни.

14 французских и 2 турецких корабля, на коих было 1490 орудий (12), действовали из 745-ти орудий одного борта, с дистанции около 800 сажен, преимущественно по батареям № 10-го и Александровской. Им отвечали: с батареи № 10-го 33 орудия, с Александровской 17 и с Константиновской 23, всего же 73 орудия, следовательно, в десять раз меньше против числа орудий одного борта на неприятельском флоте (13).

11 английских кораблей занимали левое крыло позиции. Из них шесть (14), с 804-мя орудиями одного борта, поражали Константиновскую батарею фронтально, с дистанции 650 сажен. Константиновская батарея отвечала им только из 18-ти орудий, и кроме того, против них действовали, с дистанции 900 сажен, 36 орудий батарей № 10-го и Александровской. Три английских корабля (15), с 124-мя орудиями одного борта, под непосредственным начальством контр-адмирала Лайонса, пользуясь почти необороненным сектором к северо-западу от Константиновской батареи, приблизились к ней на 450 сажен и поражали ее продольными и тыльными выстрелами, подвергаясь сами огню только 2-х орудий этой батареи, и, кроме того, 13-ти орудий батарей № 10-го и Александровской, с дистанции от 900 до 950 сажен. Корабль Аретуза, с 25-ю орудиями одного борта, сражался против батареи Карташевского, отвечавшей 3-мя орудиями, а корабль Альбион, с 45-ю орудиями одного борта — против Волоховой башни, действовавшей из 5-ти орудий.

Следовательно, Союзный флот поражал наши пять батарей из 1243-х орудий одного борта, которым отвечали только 150 (т.е. в восемь раз меньшее число орудий), из коих 47 стояли в казематах Александровской и Константиновской батарей, остальные же все действовали чрез банк. К тому же, как наши батареи № 10-го и Константиновская были преимущественно назначены для перекрестной обороны взморья перед рейдом, то орудия, стоявшие на батарее № 10-го, должны были действовать по английским кораблям с дистанции 950 сажен, тогда как Англичане стреляли по Константиновской батарее в расстоянии от 450 до 600 сажен. Подобно тому, орудия, стоявшие в закруглении Константиновской батареи, вместо того, чтобы отвечать английским кораблям, действовавшим по батарее с 450 сажен, принуждены были направить огонь по французской эскадре, в расстоянии не менее 900 сажен (16).

Бомбардирование Севастополя с моря началось уже в то время, когда почти все французские батареи были принуждены замолчать и когда продолжали действовать с сухого пути только Англичане. Густое облако дыма, образовавшееся от неприятельских залпов и от выстрелов с наших приморских батарей, совершенно закрыло корпуса и мачты кораблей, и потому нам служили целью только сверкавшие огоньки неприятельских выстрелов. Таким образом наши моряки были лишены двух весьма важных указаний для пальбы — определения в точности расстояния неприятельских кораблей и возможности видеть падение собственных снарядов. На батарее № 10-го печи для каления ядер были так неудобно устроены, что пришли в негодное состояние через полчаса по открытии огня с неприятельского флота; погребов для зарядов было мало, да и те, которые находились на батарее, были недостаточной величины и плохо размещены (17).
Несмотря, однако же, на все это, батареи № 10-го и Александровская, получив весьма незначительные повреждения, нанесли большой вред французской эскадре. Корабль Город Париж был поражен 82-мя снарядами и в том числе многими бомбами и калеными ядрами, причинившими до 50-ти пробоин и несколько пожаров; разрывом одной из бомб в капитанской каюте снесен ют, на котором тогда находился адмирал Гамелен с своим штабом; несколько офицеров и 34 матроса были убиты, либо ранены. Другая бомба, пробив все деки на корабле Шарлеман, разорвалась в машине и нанесла ей значительные повреждения; здесь в продолжении боя было 2 человека убито и тридцать пять ранены. Корабль Наполеон получил подводную пробоину; на прочих французских судах выбыло из фронта 125 человек (18). На батарее № 10-го, по недостатку прислуги, в заряжании мортир участвовал пехотный часовой, стоявший у будки, где поставили ящик с ручными гранатами, на случай штурма с сухого пути. В самом начале боя, неприятельская бомба разбила в дребезги будку и взорвала гранаты, не причинив никакого вреда часовому, стоявшему оттуда в десяти шагах. Хотя таким образом уничтожился пост этого часового, однако же, он, как не снятый своим ефрейтором, оставался на месте, под тысячами пролетавших кругом его неприятельских снарядов, и помогал артиллеристам в стрельбе. Кроме взрыва ручных гранат, на батарее № 10-го было взорвано два ящика с снаряженными бомбами, стоявшие на валганге за орудиями, но, к счастью, эти взрывы не нанесли никакого вреда (19). Не менее успешно выдержали бой Волохова башня и батарея Карташевского против английских кораблей Альбион и Аретуза, прибывших на буксире пароходов к назначенным им местам уже в половине третьего часа пополудни. Первый из них стал в 300 саженях от Волоховой башни, а второй — в 350 саженях от батареи Карташевского. Четыре бомбы, разорвавшись на палубе Аретузы, произвели пожар и угрожали гибелью кораблю, который обязан был спасением единственно хладнокровию собственного экипажа и искусству матросов парохода Тритон. Положение корабля Альбион было еще бедственнее. Огонь его был сперва обращен против Волоховой башни, но, будучи сильно обстреливаем с батареи Карташевского, он стал отвечать на ее выстрелы и не успел ей сделать ни малейшего вреда (Her fire was altogether in vain). Батарея, возвышенная на сто фут над поверхностью моря, засыпала корабль бомбами, из которых одна попала близ подводной части, а другие, разорвавшись на кубрике, произвели несколько пожаров, что заставило англичан закрыть крюйт-камеру и прекратить пальбу. С большим трудом удалось пароходу Firebrand отвести корабль на расстояние вне действия нашей батареи. Альбион потерял убитыми 10 и ранеными 70 человек, а Firebrand 5 человек ранеными, в числе коих был сам командир парохода. Корабли Альбион и Аретуза были так повреждены, что их отправили починять в Константинополь (20).

Батарея Карташевского, отразив оба английские корабля, обратила огонь против ближайшего к ней корабля Лондон и заставила его удалиться с потерею 22-х человек. Таким образом на левом крыле Союзного флота. под непосредственным начальством контр-адмирала Лайонса, остались только два корабля: Сан-Парейл и Агамемнон. Первый из них потерял 70 человек, а на втором от бомбы произошел пожар. Сам Лайонс, находившийся на Агамемноне, приказал командирам Сан-Парейля и Лондона поддержать свой корабль, остававшийся под сильным огнем, и пригласил капитана ближайшего из прочих кораблей Беллерофон подать ему помощь. Вся английская эскадра, кроме трех кораблей, направилась влево и открыла огонь частью против Константиновского форта, частью против батареи Карташевского и Волоховой башни. Беллерофон потерял колесо паровой машины, загорелся от разрыва на нем бомб и, лишась 15-ти человек, отошел назад. Корабль Королева испытал такую же участь. Корабль Родней нашел на мель, но открыл с успехом огонь против Константиновского форта, и как, между тем, Лайонс был принужден удалиться, то Родней оставался под выстрелами нашего форта более двух часов, пока, наконец, с помощью двух пароходов, ему удалось сняться с мели и отойти к прочим кораблям английской эскадры (21). Успех наших батарей был одержан ими с небольшими потерями: на Волоховой башне подбит один лафет и ранены 23 человека, а на батарее Карташевского не было вовсе ни потерь, ни повреждений.

Из всех приморских укреплений Севастополя потерпел значительно один лишь Константиновский форт, который, будучи расположен на выдающемся мысе дугою, действовал только частью своей артиллерии; прочие же все орудия, обращенные к рейду, не могли принять участия в отражении Союзного флота. Платформа форта, не прикрытая от продольных и тыльных выстрелов, подвергалась поражению с северо-запада, где находился сектор, обороняемый только несколькими орудиями.
Англичане искусно воспользовались недостатками нашей батареи, поставя свои корабли в мертвом пространстве и действуя с небольшого расстояния по платформе продольным и тыльным огнем. Из 27-ми орудий, на ней стоявших, 22 вскоре были приведены в бездействие; прислуга, осыпаемая снарядами и осколками от камней, принуждена сойти вниз. В казематах орудия не понесли повреждений; из шести же калительных печей уцелела только одна. Потеря в людях состояла из 5-ти убитых и 50-ти раненых (22).

На батарее № 10-го, орудия, несмотря на частое их смачивание, до того разгорячились, что комендант батареи, капитан-лейтенант Андреев был принужден приостановить на время пальбу, в 4 часа пополудни. С нашей стороны, наблюдая с 7-го бастиона за ходом дела при дыме сухопутной и морской канонады, нельзя было видеть, что делалось на батарее, и сообщение с нею было прервано тысячами снарядов, падавших на пространстве между морем и 6-м бастионом. Несколько охотников вызвались доставить о ней сведения, но сам Нахимов долго не решался посылать их на верную гибель. Все считали батарею совершенно разрушенною, но в сумерки возвратился оттуда посланный, с 40 матросами в подкрепление прислуги орудий, адмиралом Нахимовым, лейтенант Троицкий, который, к общему удивлению, донес, что батарея потерпела весьма незначительные повреждения и понесла ничтожный урон в людях. По прекращении бомбардирования с моря, продолжали действовать до наступления ночи только английские батареи (23).

Общие последствия этого дня заключались в неудаче действий Союзников с моря и в частном успехе Англичан со стороны сухого пути.

Наши береговые батареи выпустили около 16-ти тысяч снарядов, а батареи оборонительной линии до 20-ти тысяч. Число снарядов, выпущенных Союзным флотом, было не менее 50-ти тысяч, а с батарей сухопутных — до 9-ти тысяч (Французы около 4-х тысяч, Англичане 4,727). С нашей стороны, на береговых батареях выбыло из фронта 188, а в сухопутном бою 1,112, всего же 1,250 человек. Урон неприятельского флота в людях простирался, не считая Турок, до 520 человек (203 Француза и 317 Англичан), а на сухопутных батареях 348 (204 Француза и 144 Англичан) (24).

Бомбардирование с моря Севастополя несомненно доказало преимущество земляных возвышенных батарей над каменными постройками в уровень с поверхностью моря. Опасность на открытых земляных батареях была несравненно меньше и самые действия гораздо удобнее, нежели в казематах. Снаряды, пролетавшие лишь на один фут в стороне, или выше людей, не причиняли им никакого вреда, проносились далеко за орудия и разрывались там столь же безвредно. В казематированных же фортах, снаряды, попадая в края амбразур, поражали людей осколками камней, а бомбы, разрывавшиеся в казематах, и даже во дворе форта, по тесноте пространства, производили губительное действие. с тому же, в казематах, дым от собственной стрельбы, совершенно застилая амбразуры и наполняя казематы, затруднял не только наведение орудий, но и самое дыхание. Ни заряжание орудий, ни подноска к ним зарядов и снарядов из пороховых погребов, не могли быть так ускорены в казематированных фортах, как на открытых батареях (25). Батарея Карташевского и Волохова башня, могшие действовать против кораблей всего-на-все 8-ю орудиями, нанесли неприятелю несравненно больший вред, нежели двухъярусный казематированный с открытою обороною Константиновский форт.

Неудача действий с сухого пути французских батарей была неизбежным последствием их ошибочного расположения: вместо того, чтобы устроить свои батареи по вогнутой линии и поражать наши укрепления перекрестными выстрелами, Французы собрали большую часть своей артиллерии на Рудольфовой горе и, действуя оттуда расходящимися выстрелами по 4-му, 5-му и 6-му бастионам, подверглись сосредоточенному огню с этих укреплений. Напротив того, Англичане искусно воспользовались местностью и расположили свои батареи таким образом, чтобы, действуя фронтально по одним из фасов наших укреплений, они могли в то же время поражать продольно и в тыл смежные фасы их (26). Несмотря однако же на успех действий английской артиллерии, цель бомбардирования, состоявшая в совершенном ослаблении обороны Севастополя, не была достигнута. Потери, понесенные Англо-Французами, были напрасны, и положение их, после усиленного бомбардирования 5-го (17-го) октября, сделалось затруднительнее прежнего. Доселе с нашей стороны как бы признавалось превосходство Союзников в силах: наш флот, не смея искать встречи с неприятелями, скрывался в бухте, под защитою укреплений, которых сопротивление еще не было испытано, а русская армия, после сражения на Алме, также уклонялась от решительного боя. Но в день 5-го (17-го) октября, Русские, и прежде готовые пасть в защиту Севастополя, уверились на опыте в возможности успеха борьбы с сильным противником, а Союзники были принуждены отказаться от надежды легкого торжества и приступить к медленному способу действий — формальной осаде Севастополя.

По прекращении огня, вся ночь на 6-е (18-е) октября была употреблена на исправление поврежденных укреплений и замену подбитых орудий и истраченных снарядов, в особенности же на восстановление почти уничтоженного 8-го бастиона. Всю ночь там кипела усиленная работа: отрывали орудия и станки, настилали вновь платформы, подвозили и ставили новые орудия, насыпали взорваны части бруствера, очищали рвы и строили пороховые погребки. Вместо прежних 22-х орудий, на бастионе было поставлено только 19, но зато правый фас, который должен был возобновить бой с английскими батареями на Зеленой горе, был вооружен орудиями больших калибров, и с тою же целью усилено вооружение на батарее № 5-го (Никонова) и на левом фасе 4-го бастиона; на фасах 3-го и 4-го бастионов, подвергавшихся анфилированию, увеличено число траверсов, и проч.

С рассветом 6-го (18-го) октября, английские батареи открыли огонь по 3-му и 4-му бастионам и по Малахову кургану и действовали усиленью до самого вечера. Перекрестный огонь, которому подверглась накануне правая ланкастерская (Пятиглазая) батарея, с бастиона Корнилова и с судов на рейде (****), заставил Англичан направить, из пяти орудий, стоявших на батарее, два для обстреливания рейда, а чрез несколько дней были сняты с батареи все орудия, кроме ланкастерской 68-ми-фунтовой пушки, продолжавшей стрелять по нашим судам. С тех пор, у нас стали называть Пятиглазую батарею Цилопом (28).

Французские же батареи не открывали огня весь день 6-го (18-го), и потому, с нашей стороны, по ним производились выстрелы лишь изредка, чтобы мешать работать. Против Англичан, с бастионов 3-го и 4-го, продолжалась непрерывная пальба, вообще же в сей день нами выпущено снарядов до 10-ти тысяч. У нас выбыло из строя, большею частью на 3-м бастионе, 83 человека убитыми и 460 ранеными. Потери, наносимые выстрелами с батарей Зеленой горы, продольно левому фасу 3-го и косвенно правому фасу 4-го бастиона, заставили нас устроить на них траверсы чрез каждое орудие. Французы, в предшествовавшую ночь и в день 6-го (18-го) октября, вывели участок первой параллели, длиною до 200 сажен, от батарей на Рудольфовой горе к капитали 4-го бастиона (29), что открыло главному распорядителю наших инженерных работ, полковнику Тотлебену намерение Союзников — отказаться от неотлагательного штурма и приступить к правильной осаде Севастополя.

Неудача Французов и упорное сопротивление защитников Севастополя навели опасения на Англичан и заставили их усомниться в успехе предприятия Союзников, в особенности после записки, поданной лорду Раглану г. Каттлеем, который, проведя несколько лет в Крыму, полагал, что зимовка в этой стране могла быть гибельна для английских войск. По странному стечению обстоятельств, Раглан получил эту записку одновременно с нумерами Times'а от 4-го и 5-го октября н. ст., в коих помещено было известие о взятии Севастополя Союзными войсками. Редакция знаменитой газеты, не ограничиваясь сообщением этой важной новости, изъявляла мнение, что наш Государь будет принужден удалиться из своей столицы и искать убежища "где либо между Москвою и Казанью" (30). Наполеон III, тогда находившийся в лагере при Булони, также основываясь на слухах, объявил войскам своим о падении Севастополя (31). Легко вообразить, как были недовольны Союзные главнокомандующие преждевременными торжествами мнимого успеха, и в особенности тогда, когда пришлось отложить надежду на быстрое решение дела. Защитники Севастополя, борясь в течение целых дней с неприятелем, успевали по ночам не только исправлять, но и возводить новые укрепления. 7-го (19-го) октября, с нашей стороны выпущено зарядов 14 тысяч, и с 8-го (20-го) по 13-е (25-е) ежедневно от 10-ти до 12-ти тысяч (от 1,500 до 2,000 пудов пороха). Несмотря на то, что, начиная с 7-го (19-го) октября, Французы опять содействовали Англичанам огнем своих батарей, потери, понесенные севастопольским гарнизоном в продолжении 6-ти дней, с 8-го (20-го) по 13-е (25-е) октября, значительно уменьшились в сравнении с теми, которые понес гарнизон в первые три дня бомбардирования, именно ежедневный урон средним числом простирался всего до 254 человек (32). Причинами тому были: во 1-х, сооружение новых траверсов и других защит, и, во 2-х, искусство, которое приобрели опытом продолжительного бомбардирования "сигнальщики" — большею частью матросы — усматривать на полете большие снаряды и извещать об их направлении прислугу и прикрытие орудий. По протяжному крику сигнальщика «пушка-а-а!» каждый из людей, не занятых своим делом, скрывался за соседним траверсом; по крику: «мартелла!» или «мартына!», дающему знать о полете на батарею бомбы, люди ложились, либо уходили в блиндаж, но не прежде, как по второму крику: «бомба», потому что, в продолжении ее медленного полета, сигнальщик успевал оповестить о ней вторично. Впрочем, падение снарядов иногда было так часто, что сигнальщик не имел возможности следить за их полетом, и тогда никто не обращал на них внимания. «От руки Божией не уйдешь» — говорили наши солдаты (33).

Союзники, будучи принуждены отказаться от покушения овладеть Севастополем открытою силою, избрали главным пунктом своей постепенной атаки 4-й бастион, капитан-лейтенанта Завадовского, который был окружен с трех сторон командующими высотами, что способствовало осаждающему, расположив батареи дугою на пространстве трех верст от Рудольфовой до Зеленой горы, охватить ими незначительный фронт бастиона, длиною не более версты, и, пользуясь местностью, образующею склоны к нашей стороне, устроить батареи в несколько ярусов, амфитеатром. Местность, на которой находился 4-й бастион, составляя узкую высоту между широкими балками с весьма крутыми берегами, не дозволяла пристраивать к бастиону фланкирующие части, для доставления ему близкой перекрестной обороны, и потому приходилось оборонять впередилежащую местность мало действительными выстрелами с отдаленных батарей, расположенных позади 3-го и 5-го бастионов. К тому же, 4-й бастион, по положению своему, представлял Союзникам удобство доставки орудий. снарядов и материалов от Камышевой бухты. Вместе с усиленным бомбардированием 4-го бастиона, Французы действовали по бастионам 5-му и 6-му, как для ослабления стоявшей на них артиллерии, так и для отвлечения внимания от пункта главной атаки.

Как только обнаружилось намерение Французов — вести постепенную атаку против 4-го бастиона, то приступлено было к работам для противодействия неприятелю: позади 5-го и 3-го бастионов сооружены новые батареи; за правым фасом 4-го бастиона насыпан эполемент для 4-х мор-тир; устроены траверсы на правом фасе 5-го бастиона, на батарее Никонова и на других пунктах (34).

Англичане, с своей стороны, вели вспомогательную атаку на 3-и бастион и усилили огонь по кораблю Ягудиил. Каленые ядра, бомбы и ракеты осыпали корабль и стоявшие вблизи его два блок-шифа, производя беспрестанные пожары. В седьмой день бомбардирования, 11-го (23-го) октября, в корабле уже было 72 пробоины, и потому князь Меншиков приказал, чтобы он оставался на своем посту только ночью, а на рассвете ежедневно оттягивался к морскому госпиталю; но и там стоянка не была безопасна. Одна из бомб пробила ют и разорвалась в верхней палубе кают-компании, где находились 7 офицеров, но не нанесла им никакого вреда (35).

В ночь с 8-го на 9~е (с 20-го на 21-е), для замедления неприятельских осадных работ, были высланы с 1-го отделения на Рудольфову высоту 212 охотников, от Минского и Углицкого полков, 5-го резервного батальона Белостокского полка и 33-го флотского экипажа, в двух отрядах, под начальством лейтенанта Троицкого и мичмана князя Путятина. Захватив врасплох часовых, наши охотники ворвались в траншеи, взошли на батареи № 3-го и 4-го, перекололи сонных Французов и заклепали 7 (по другим сведениям — 19) орудий. Прибытие на батареи неприятельских резервов заставило отступить наши небольшие отряды, с потерею убитыми 4-х и ранеными 15-ти человек. В числе убитых находились оба начальника наших отрядов (36).

В ночи с 9-го на 10-е (с 21-го на 22-е октября, Французы вывели подступы из первой параллели, по капитали 4-го бастиона и против ре-дута Шварца, и заложили участок 2-й параллели. С приближением французских траншей на 200 сажен к 4-му бастиону, можно было уже действовать по ним картечью, причем требовалось не усыпное наблюдение за неприятелем ночью, С этою целью, в ночи на 18-е (25-е) октября, вместо обыкновенной цепи парных часовых, впереди 4-го бастиона, были выставлены два сильные секрета, до 20-ти человек в каждом, составленные из пластунов, привычных к наблюдению за неприятелем. По первому донесению из секретов о появлении неприятеля у вершины Городского оврага, секреты были сняты и открыт сильный картечный и штуцерный огонь в указанном ими направлении, а чрез четверть часа пальба прекращена и снова высланы секреты. Таким образом действуя, то высылая секреты, то обращая огонь на указываемые ими пункты, мы замедляли работы неприятеля, который, в продолжении всей ночи, успел вывести только один короткий зигзаг от оконечности второй параллели. Как, по мере приближения неприятельских подступов, важность ружейного огня с нашей стороны постепенно возрастала, а между тем 4-й бастион был занят на всем протяжении своем артиллериею и траверсами, то на контр-эскарпе его правого фаса устроили банкет для помещения около 50-ти стрелков, отчасти отрывкою уступа, отчасти же присыпкою его из земли и плиты; а на верху контр-эскарпа уложили земляные мешки с образованием бойниц. В случае штурма, стрелки должны были немедленно отойти на правый фланг, чтобы очистить место для действия с бастиона картечью.

В продолжении бомбардирования с 5-го по 18-е (с 17-го по 25-е) октября, расход зарядов с нашей стороны простирался до 125-ти тыс. (более 20-ти тыс. пудов пороха). Опасаясь, чтобы, при такой огромной растрате зарядов, не истощились вскоре боевые запасы, находившиеся в Севастополе. князь Меншиков приказал, для обсуждения этого важного вопроса, составить особый совет, который счел нужным сделать распоряжение о всевозможном сбережении зарядов на батареях и принять меры для немедленной доставки в Севастополь пороха из ближайших складов. Тогда же последовало приказание главнокомандующего — перевести больных и раненых из помещений, подверженных неприятельским выстрелам, в более безопасные места; впоследствии же больных стали перевозить на Се-верную сторону. Весьма большую пользу в гигиеническом отношении принесло распоряжение князя Меншикова — выдавать войскам Севастопольского гарнизона ежедневно по фунту мяса и по две чарки водки. Эта мера имела большое влияние на поддержание бодрости и здоровья наших солдат при тех чрезвычайных трудах, которые они должны были переносить, работая денно и нощно на оборонительной линии (37).

Император Николай, по получении первого донесения о бомбардировании Севастополя, писал князю Меншикову:

«Сейчас получил твои два донесения, любезный Меншиков, от 5 и 6 чисел. Слава Богу, слава героям, защитникам Севастополя! Первое покушение отбито со славой; будем надеяться на милость Божию и впредь.
Благодарю всех и каждого за то, что Мое доверие оправдывают. Мне ли не знать, что могут наши молодцы? Сухопутные и морские соперники в верности долгу, в христианской храбрости и в геройстве! Так искони было, так искони будет! Передай Мои слова с Моей благодарностью, могу сказать отцовскою, потому что их всех люблю как дорогих родных детей.
Славная смерть нашего любезного, почтенного Корнилова, Меня глубоко огорчила; мир праху его! Вели положить рядом с незабвенным Лазаревым. Когда доживем до спокойных времен, поставим памятник на месте, где убит, и бастион называть по нем...
Чисто непонятно Мне, как батарея № 10-го могла уцелеть. Думаю, что командир ее заслужил Георгия 4. Вели собрать при досуге думу и определи кому справедливо дать; прислуге этой батареи дай по 3 рубля на человека, а прочим всем в деле бывшим по 2 р. Да сверх тобой данных крестов нижним чинам. дай еще от Меня по 5-ти на батарею.
Бог с вами, да хранит вас Господь и да даст православным победу над врагами.
На веки твой искренно доброжелательный».

Несколько дней спустя, Государь писал князю Меншикову:

«Донесение твое от 11-го числа. любезный Меншиков, получил сегодня вечером. Геройская оборона, столь успешно продолжающаяся, и частные случаи молодечества изумительного Меня восхищают; тем было бы Мне горестнее, ежели б все эти примерные усилия несравненных наших войск должны были кончиться тем, чтоб мы бросили Севастополь, перейдя на Северную сторону.
Когда дойдут 10-я и 11-я дивизии, надеюсь, что ты во всяком случае найдешь возможность нанесть удар неприятелю, чтобы поддержать честь оружия нашего…
Благодарю всех и каждого за их богатырский дух, за их верную службу, и скажи всем, что одного жалею, что Я не с вами: за то дети Мои (*****) среди вас будут.
Обнимаю от души» (38).

На следующий день, Государь писал князю М.Д. Горчакову:

«Вчера вечером получил донесение Меншикова, от 11-го числа. Бомбардировка продолжалась и усиливалась, но мужественная богатырская защита не слабела, кроме неизбежной ежедневной убыли храбрых защитников. Меншиков не ручался, но и не отчаявался продлить оборону до прибытия 10-й и 11-й дивизий. Дай Бог! Грустно несказанно будет Мне, ежели столько подвигов геройского мужества, безусловной преданности и верности долгу пропало бы даром! Страшно подумать, но ко всему надо быть готову и покориться воле Божией»... (39).

Государь, желая почтить память генерал-адъютанта Корнилова, повелел воздвигнуть памятник ему на том месте, где он погиб славною смертью, назвать бастион, где он убит, по его имени, вдове его производить пенсию по 5-ти тысяч рублей, независимо следующей из Инвалидного Комитета, и уплатить оставшиеся по нем долги. на сумму до 27,000 рублей (40).

Тогда же последовал на имя вдовы вице-адмирала Корнилова следующий Высочайший рескрипт.
«Елисавета Васильевна! Славная смерть вашего мужа лишила Наш флот одного из отличнейших
адмиралов, а меня одного из моих любимейших сотрудников, которому Я предназначал продолжать полезные труды Михаила Петровича Лазарева. Глубоко сочувствуя скорби всего флота и вашей горести, Я не могу более почтить память покойного, как повторив с уважением последние слова его. Он говорил: "Я счастлив, что умираю за Отечество". Россия не забудет этих слов, и детям вашим переходит имя, почтенное в Истории Русского флота.
Пребываю к вам навсегда благосклонным» (41).

Вслед затем последовал другой Высочайший рескрипт, о принятии вдовы Корнилова в число кавалерственных дам ордена Св. Великомученицы Екатерины второй степени (42).

В Высочайшем приказе 12-го октября было сказано:
«Государь Император, получив от генерал-адъютанта князя Меншикова донесение о непоколебимом мужестве, примерной стойкости и достохвальном самоотвержении, оказанных всеми морскими и сухопутными войсками, составлявшими гарнизон Севастополя во время бомбардирования этого города Англо-Французами 5 и 6 числа сего октября, объявляет искреннюю душевную признательность всем чинам означенных войск, от генерала до рядового, за блистательный их подвиг, коим они вполне оправдали Высочайшее доверие к ним Его Величества. Государь Император изволит оставаться в убеждении, что они и впредь не престанут отличать себя доблестною храбростию и всеми достоинствами. одушевляющими истинных сынов России» (43).

 

 


Примечания

 (*) Мортирная батарея против 5-го бастиона.
 (**) Эта батарея была сооружена в 425-ти саженях от 5-го бастиона.
 (***) Демонтир-батарея в 680-ти саженях от 6-го бастиона.
 (****) Пароходы Владимир и Крым и корабль Гавриил
 (*****) Великие Князья Николай Николаевич и Михаил Николаевич прибыли в главную квартиру князя Меншикова 22-го октября 1854 года.

 


Назад

Вперед!
В начало раздела




© 2003-2021 Адъютант! При использовании представленных здесь материалов ссылка на источник обязательна.

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru