|
IV. Смерть Адмирала Корнилова.
Союзники раскинули свой лагерь на расстоянии около трех верст от наших укреплений; французы заняли местность от Сарданакиной балки, а англичане – от этой балки до склона высоты к Инкерману.
К ночи на 5-е октября французские батареи были вооружены 73-я большими пушками.
Но вот занялась заря достопамятного 5-го октября. Сначала наши перекидывались выстрелами с неприятелем, чтобы помешать их осадным работам возводимым с замечательной быстротой. А в седьмом часу утра вдруг загремели их орудия, и началась страшная канонада. Тучей неслись ядра и разрывные бомбы с неприятельских укреплений в наши бруствера, разрушая их поминутно. В воздухе был, как говорится, чистый ад. Рев громадных орудий смешивался [35 ]и с треском перекатной ружейной пальбы, с бешенным визгом и воем летящих и лопающихся снарядов. Неприятель «жарил» вовсю, но вот приблизился еще их флот и начал громить в наши укрепления из 1,500 орудий!
Можно себе представить, что это было такое!
Нужно было удивляться, как не было истреблено все и вся от этого буквального дождя пудовых ядер и гранат. Земля тряслась, будто впереди случилось извержение вулкана, а от страшного гула и грохота люди положительно не слышали друг друга.
Но матросы и солдаты твердо выносили все это и, мрачные с опаленными лицами, молча наводили свои орудия, стреляли, опять заряжали.
Вот шальная граната угодила в бруствер и разметала в стороны обшивку, брызнули камни, а затем разорвалась и она сама. Не то с пением, не то с жужжанием полетели во все стороны чугунные осколки, задевая по пути по удалым головушкам. С легким стоном падают один за другим моряки и солдаты, а на их места становятся другие и с суровым спокойствием на лицах принимаются исполнять свое дело. [36]
А над головами их с ревом, свистом и гиком летят новые тучи чугуна и свинца, заслоняя собою Божий свет.
- Ишь, ведь как разнесло их сегодня, - ворчит матрос, прислоняясь спиною к брустверу и закуривая трубочку.
- К бомбической! – еле слышится голос офицера среди шума канонады.
- Есть! – слышится ответ, и огромное орудие с ревом пускает из себя снаряд.
Вот, на самом опасном месте, где больше всего пирует смерть, среди дыма, поднятого пушечными залпами, появляется характерная фигура в генеральских эполетах, со сдвинутой на затылок фуражкой и с подзорной трубою в руке. Все эти гранаты и целый рой кружащих осколков существуют будто не для него. С невозмутимым спокойствием на своем лице напрасно старается он проникнуть взглядом покрытое впереди дымом пространство и досадует.
- Ничего не видно-с, - говорит он, собственно ни к кому не обращаясь.
Глядя на него, веселее становятся лица моряков. С большим рвением принимаются они за свое дело.
- Павел Степаныч тут, Павел Степаныч тут…- слышится говор между ними. [37]
А Павел Степаныч Нахимов появляется повсюду. Не торопясь, он обходит бастион за бастионом, ободряя людей своими шутливыми замечаниями, и при виде его забывают матросы все опасности на свете.
Но вот появляется еще один герой. Молодой, красивый, с симпатичным лицом генерал верхом на коне, окруженный своим штабом, мчится он среди свиста и воя пуль и ядер. Не склоняется его гордая голова перед свистящими мимо его осколками, а только громко и весело ободряет сражающихся.
- Корнилов! Корнилов! – слышатся восторженные голоса моряков, провожавших его глазами.
Вот он уже на пятом бастионе. Поздоровался с солдатами, вставшими в ружье, и вдруг видит он приближающегося к нему Павла Степановича, которого Корнилов едва узнал, потому что лицо храброго адмирала все в крови.
Нахимов ранен! Все это видят, но никто не смеет напомнить ему о ране, он этого не любит.
Не решается заметить этого ему и Корнилов, но все-таки слегка напоминает, что лицо его запачкано. [38]
- Это ничего-с… - спокойно отвечает Нахимов. Потом можно будет умыться.
Вот более четырех часов длится эта канонада. Вдруг среди общего гула выстрелов раздался еще более страшный грохот, и над одной из французских батарей взвился столб огня и дыма, бросая из себя обломки балок и куски человеческих тел.
По всей нашей линии пронеслось громкое «ура».
Это был взрыв французского порохового погреба. Орудия в этом месте замолчали, и когда дым рассеялся, все увидали вместо батарей только груду развалин.
Осмотрев укрепления, Корнилов помчался к кн. Меньшикову с рапортом о состоянии укреплений и затем стал распоряжаться снабжением батарей боевыми припасами.
Сделав необходимые распоряжения, Корнилов поехал на Малахов курган. Надо заметить, что Малахов курган считался самым опасным пунктом во всей оборонительной линии Севастополя, и все внимание неприятеля сосредотачивалось на нем, а потому обстреливали его больше всех.
Многие офицеры старались удержать [39] мужественного адмирала от этого намерения, зная, насколько он был дорог для Севастополя и России.
- Поберегите себя, Ваше Превосходительство, - говорили ему окружающие, - мы все ручаемся за усердие защитников этого бастиона.
- Знаю, что и без меня всякий исполнит свой долг, - ответил Корнилов, - но я сам чувствую душевную потребность взглянуть на наших героев в минуты их подвигов!
С этими словами он поскакал на Малахов курган.
Там был чистейший ад.
Сосредоточенные со всех неприятельских батарей орудия изрыгали из себя целые тучи чугуна и свинца, неся повсюду смерть. Раненых и убитых едва успевали выносить. Адмирал слез с коня и пошел пешком по бастиону, ободряя на каждом шагу молодцов-моряков, как вдруг ядро упало прямо ему в ногу и раздробило ее.
Корнилов упал, подбежавшая свита и офицеры бросились подымать его. Опомнившись от удара, адмирал сказал совершенно спокойным голосом:
- Ну, друзья, предоставляю вам отстаивать Севастополь и не отдавать его! [40]
После этих слов он лишился чувств.
Мрачно, сняв шапки, провожали с полными глазами слез храбрые моряки своего доблестного начальника. Его снесли в морской госпиталь. Там он прострадал два часа и пред своей кончиной обратился со следующими памятными всякому, кто слышал, словами:
- Скажите всем, как приятно умирать с чистой совестью. Благослови Господи Россию и Государя, спаси Севастополь и флот!
и с этими словами герой скончался.
Но тут случилось замечательное совпадение. Только что испустил дух Корнилов, как вдруг, подобно погребальному салюту грянул страшный залп из всех орудий неприятельского флота; зарокотало бомбардирование еще более страшное, какого не было еще никогда! Казалось, враги хотели непременно засыпать многострадальный город, как Везувий своей лавой Помпею, так и они, Севастополь грудами чугуна и свинца.
Страшный оглушительный гул носился в воздухе в целом вихре чугуна. То там, то сям разражались взрывы пороховых ящиков, и пространство наполнялось едким пороховым дымом, [41] в котором повсеместно, подобно молнии, врезались огненные струи выстрелов.
Не лучше было и самому городу. Его обстреливали с моря калеными ядрами, и дома начали загораться во всех местах. То были тяжелые и ужасные минуты, но в сердцах защитников не было робости.
Страшно бедствовал в особенности 3-й бастион. В нем два раза люди были буквально уничтожены все до одного, его орудия умолкали на время, потому что и стрелять из них было некому, но приходили другие, и снова начиналась пальба.
Тут уж офицеры и солдаты без всяких чинов работали на бруствере с одинаковым усердием. Вдруг при непрерывном гуле канонады раздался позади защитников страшный грохот. То был взрыв порохового погреба, и когда дым рассеялся, перед их глазами предстала ужасающая картина: вся передняя часть бастиона опрокинулась в ров вместе с орудиями и разбитыми в щепки станками, в обломках лежали обгорелые и обезображенные трупы. С неприятельской стороны сквозь общий гул доносились торжествующие крики. Но на минуту ошеломленные, оставшиеся в живых [42] защитники бросились к двум орудиям и ответили им гранатами.
Вот лежит среди трупов молодой мичман и кричит ослабевающим голосом:
- Держись молодцы!
Затем он падает навзничь, а над ним наклоняется седой капитан с остатком оторванной руки и, осеняя молодого человека крестным знамением, говорит ему:
- Отдаю тебя Богу, Царю и Отечеству.
Затем, увидев людей, несущих снаряды, приподнялся и гаркнул мощным голосом:
- Снарядов сюда!
То были отец и сын, неустрашимые моряки.
Еще раз грохнули две пушки, то был последний огненный вздох 3-го бастиона. |
