|
V. Кошка соперничает с пластунами.
Адская канонада все еще продолжается.
Ожидали штурма, именно на разрушенном 3-м бастионе, который, по выражению матросов, все еще продолжал «огрызаться», [43] хотя он был положительно разбит весь и из 22 оружий осталось всего только 2 и пять человек прислуги!
Нужно было прислать туда подкрепление. С корабля «Ягудиил» отрядили 75 человек на помощь бедствующим. Но из этих семидесяти пяти человек пришло к месту только 25 человек, а остальные полегли на дороге, шедши под огнем…
По всей оборонительной линии стояли наши батальоны под ружьем в ожидании штурма, вдали тоже виднелись штурмовые колонны в ожидании сигнала.
Вдруг на Малаховом кургане раздался страшный взрыв, так что земля задрожала. В эту же самую минуту подобный же взрыв раздался и в английской батарее.
К шести часам вечера весь союзный флот вдруг снялся с якорей и начал выходить из боевой линии, буксируя за собою свои разбитые суда. Наши береговые батареи провожали их меткими выстрелами.
Наконец, грохот канонады начал постепенно утихать, а к вечеру почти все смолкло, только одна английская батарея, подобно обозлившейся собачонке, продолжала тявкать своими пушками до [44] самой темноты, посылая свои снаряды все в тот же многострадальный 3-й бастион. Наконец наступила ночь, и водворилась тишина.
Так кончилось это знаменитое бомбардирование в день 5-го октября.
Весть об этом бомбардировании нашей твердыни облетела всю Россию. Дрогнуло русское сердце, и все помыслы обратились к Севастополю. Со всех концов Руси православной посылались к месту действия множество пожертвований деньгами, вещами и перевязочными средствами. Великая Княгиня Екатерина Павловна учредила первую Крестовоздвиженскую Общину Сестер Милосердия и, благословив их, послала в Севастополь.
Государь Император послал туда детей своих, Великого Князя Михаила Николаевича и Николая Николаевича, причем писал к князю Горчакову следующее:
«Полагаю, что долг чести требует, чтобы ты Моих рекрут немедля отправил в Крым к Меньшикову с тем, чтобы они там оставались при нем до минования опасности или до изгнания неприятеля; потом же, чтобы воротились к тебе. Ежели опасность есть, то не Моим детям удаляться от нее, а собой [45] подавать пример другим. Итак, с Богом, вели им отправиться туда.
Прощай, обнимаю тебя душевно, да хранит тебя Господь.
Обними Моих рекрут, благослови их путь и всем нашим поклонись».
В другом письме к князю Меньшикову от 14-го октября.
«… Сыновьям Моим Николаю и Михаилу дозволил Я ехать к тебе: пусть присутствие их при тебе докажет войскам степень Моей доверенности. Пусть дети учатся делить опасности ваши и примером своим служить одобрением Храбрым нашим сухопутным и морским молодцам, которым Я вверяю. Обнимаю от души; да хранит тебя и всех вас Милосердный Бог. Сегодня отслужили панихиду по почтенному герою Корнилову и горько плакали. Царство ему Небесное!» (Из собственноручных писем Императора Николая Павловича к Севастопольцам).
После 5-го октября неприятель снова продолжал сильное бомбардирование, надеясь устрашить этим гарнизон и ворваться через засыпанные рвы и разрушенные стенки в город.
Но все их старания были напрасны, [46] защитники стойко выдерживали осаду, а разрушенные насыпи и бастионы в одну ночь вырастали снова, готовые принять к себе врага во всякую минуту.
Тогда французы и англичане, видя безуспешность своих усилий, повели правильную осаду и начали свои подступы против 3-го и 4-го бастионов и Малахова кургана, не прекращая, между тем, своей неумолкаемой канонады.
Потянулись бесконечные дни томительной осады среди вечного неумолкаемого гула канонады, вырывающей каждый день у нас из строя до 200 человек.
Осада длилась целых триста сорок девять дней! И в продолжении этого длинного периода времени этой достопамятной войны было столько частных подвигов бесшабашной, молодецкой удали, что сами неприятели, изумленные этим, бросали ружья и рукоплескали с криками «браво»!
После 10-го октября прибыла суворовским маршем 12-я пехотная дивизия, за ней 12 эскадронов конницы, 56 орудия и 12 сотен казаков; за ними двигались еще драгунская дивизия и три конные батареи.
Тогда, чтобы отвлечь усилия неприятеля от Севастополя, Меньшиков решился атаковать английскую позицию и направил [47] новоприбывшие войска прямо с похода на Балаклаву.
Произошло знаменитое Балаклавское сражение, окончившееся полной победой наших войск, причем в наши руки попалось небольшое количество пленных, лошадей, немало оружия, одно знамя, 11 орудий, 60 патронных ящиков и всякого турецкого скарба.
Балаклавская победа оживила дух наших войск, которые с большим рвением принялись возобновлять разрушенные укрепления.
23 октября изволили прибыть Великие Князья Николай и Михаил Николаевичи. Войска приняли Царских детей восторженно.
- Драться будем, ребята! – сказали они, объезжая войска под сильным дождем.
- Рады стараться! Ура! Готовы в огонь и в воду! – слышались повсюду крики.
- Государь Император кланяется вам, ребята!
- Будем драться насмерть! Ура!
Полетели на воздух шапки, и каждый воин, ободренный ласковым Государевым словом, чувствовал сильный восторг.
Это совершилось перед самым Инкерманским сражением, почти накануне. [48]
24-го октября началось знаменитое Инкерманское дело, хотя для нас и неудачное, но зато полки столько выказали геройской отваги, что привели в немалое смущение союзников.
В такой маленькой книжке всего не рассказать, а пришлось бы исписывать целые тома, чтобы описать мало-мальски подробно, но не утерплю, чтобы не упомянуть следующего эпизода.
В пылу битвы рядовой Охотского полка (имя неизвестно) выносит на себе убитого французского офицера. Когда к нему обратились с вопросом, к чему он притащил убитого, солдат ответил:
- Это храбрый офицер! Он на моих глазах уложил троих наших и моего капрального. Я не спускал с него глаз и, все-таки добравшись, всадил ему в бок штык. В ту минуту, как он падал, он осенил себя крестным знамением. Вижу я, что это не бусурман, а христолюбивый воин, и потому нужно похоронить его с нашими.
поступок и ответ настоящего православного витязя.
А вот вам тоже подвиг, но только особого рода.
Кончился бой. Истомленные войска двигаются к Севастополю [49] отдельными группами, а некоторые, уже сильно усталые и изнемогшие, садятся при дороге. Откуда ни возьмись, появляется старуха, идет она, изгибаясь под вязанкой дров, с большущим горшком и сковородкой под мышкой. Живо усевшись между солдатами, она развела огонь, разогрела сковородку и, смазав ее постным маслом, проворно начала печь оладьи! Быстро исчезают оладьи в желудках проголодавшихся воинов, а старуха печет все новые и приговаривает:
- Кушайте, отцы мои, кушайте, детки Царские! Бедные крохоточки вернут вам силы богатырские… Кушайте, родные, дар Божий во здравие!
Велик ли сам по себе оладушек, но тот, кто был в деле, сам поймет, что дорог он сам по себе, но и дороже каждому чистое материнское сочувствие. И никто не посмел предложить ей плату, от которой она, наверное бы, отказалась.
После Инкерманского сражения на бастионах потекла прежняя жизнь, пополам со смертью. Часто повторяющиеся штурмы и сражения никому уже не угрожали, все свелось только на мелкую перестрелку [50] и беспрестанным ночным нападениям охотников.
Теперь обратимся к нашему герою, о котором не было сказано еще ни одного слова.
Вот траншея (глубокий ров, по которому ходят на бастионы), тянувшаяся из города среди бастионов. По бокам ее темнеют тесные землянки. Подымемся на самый бастион, площадка которого вся перерезана траверсами (насыпями). На насыпях лежат пушки и целые пирамиды чугунных ядер.
Вот землянка, вырытая в длину человека. Это «квартира» офицера, начальника бастиона.
На свежего человека бастион производит довольно жуткое впечатление. Поминутно проносятся над головою пули, шлепаются тут же на землю. Вот и солдатские землянки с нарами человек на пять. Землянка эта так низка, что нужно входить туда согнувшись. Первое что там попадается на глаза, так это икона с теплящимися под нею восковыми свечами. В землянке совсем было бы темно, если бы не свет от свечей.
На нарах сидят три матроса и играют в карты. Двое из них уже пожилые, [51] с большими усами и бакенбардами, третий выглядит совсем молодым, с маленькими усиками и плутоватым выражением скуластого лица.
- Ну, подставляй нос, - говорит молодой, держа с угрожающим видом в руке целую колоду крат.
- Который раз уже! – говорят черные бакенбарды, защищая ладонью свой орган обоняния. – Ишь, везет ему, словно жиду!
- Не жалей носа! – трунит молодой, - все равно завтра его оторвет с башкой, пожалуй.
Делать нечего, партнер покоряется своей участи, и молодой мерно начинает отсчитывать удары по носу.
Не успел он отсчитать до пяти, как в блиндаж (землянку) вбежал матрос.
- Знаете что, братцы? – заговорил он, садясь на нары. – Давеча ползуны аглицкого енерала в город повели!
- В город? – спросили играющие, бросая карты.
- Енерал, как есть! – сообщал новоприбывший. – И мундер на ем красный, все как есть, и усы бриты…
- Может быть и барабанщик, - усмехнулся молодой, не выпуская из рук карт.
- Чево барабанщик! Знаю я ихнее [52] войско… Все у них, как следует. Шапка большая, мундир красный с вышивкой и без штанов!
- Оно известно, - заговорил бакенбардист, потирая свой покрасневший от ударов нос, - ползуны – народ аховый. Для него все трын-трава.
- Нашим не ухитриться так, - сказал другой, поглядывая на молодого матроса.
- Мы и сами любому ползуну нос утрем! – ответил тот.
- Ну, полно, не похваляйся! Хотя ты и Кошка, но тебе не в жизнь не проползти так ловко, как ползуны. Вон знаю я одного, седой такой, Даниленкой его зовут. Супротив его и другие ползуны ничего не стоят!
- Поглядим! – молвил Кошка, вставая. – Похваляться не буду. а то скажу, что денег у нас на выпивку больше нет.
- У меня есть ассигнация, - сказал Семенов, тот самый, которому Кошка бил нос, - Хватит.
- Мало! Приходится занять.
- У кого занять? Не в город же идти, когда туда не пущают!
- У англичанина займу! – сказал Кошка и, встав, вышел из землянки на чистый воздух. [53]
Вечерело. На площадке бастиона среди валяющихся черепков от бомб и гранат и изломанных лафетов толпился народ.
Все идет своим порядком: пули по-прежнему посвистывают, да частенько раздается голос сигналиста:
- Лохматка! (Бомба, которая при полете дает от себя целый сноп искр)
И, не дожидаясь, чтобы матросы прилегли, докрикивает:
- Не наша! Армейская!
Бомба пролетает над головами людей и теряется где-то вдали за бастионом.
На площадке появляется какая-то баба, неся завернутые в тряпицу горшки.
- А где, родимые, Сидоров Степан Петров? – спрашивает она матросов.
- А ты, матка, обед, небось, принесла? – спрашивает один из них.
- Обед, батюшка, обед… Опоздала я маленько, да…
Опоздала и есть! Вон он лежит, покрытый шинелью, не до обеда ему теперь.
Смотрит баба, и чашки да горшки из рук выронила. Лежит ее Сидоров с разбитым черепом, устремив стеклянный [54] взгляд к небу, а рядом лежат еще пятеро и ждут, когда придут за ними и понесут на место вечного упокоения.
- Ох, мой родимый, на кого ты нас покинул, сиротинушек! – взвыла матроска. наклоняясь над трупом и не замечая, как шлепнули около нее две пули.
- Полно выть-то, Настасья Егоровна! – услышала она над собою голос, и кто-то коснулся ее плеча.
Подняв голову, увидела она перед собою Кошку с трубкой в зубах.
- Тут нам всем удел такой, и не на свадьбу мы пришли сюда, - продолжал молодой матрос. – Пойдем-ка, я тебя провожу.
Настасья покорно стала и последовала за ним.
- Уж такое все на меня горе пошло теперича, - продолжала она, - давеча домишко наш бонбой разворотило, а теперь и мужа убило… Дай хоша проститься с ним.
- Оно известно, надо…- буркнул матрос, глядя куда-то в сторону.
- К бомбической! – слышится голос офицера.
- Есть! – отвечает комендор у орудия.
- Катай! [55]
И ахнула 33-пудовая тетушка страшным ревом, изрыгнула из себя клуб дыма, и летит из ее открытой пасти с шипением и гудением тяжелая бомба в гости к французу или к англичанину.
- Кашу несут! Ужинать! – слышится голос боцмана.
Двое матросов несут на плечах ушат с кашей или со щами и солдатики, благословясь, пристраиваются к кашке.
- Маркела!! – кричит сигнальщик. – Берегись!!
Матросы бросаются в блиндаж, кто успеет, а то и так ложатся, мол, Господь пронесет. Вот летит с гулом большая чугунная птица, шлепается по середине площадки и начинает вертеться как бешеная, испуская из себя дым и искры. Какой-то матросик подбегает к ней и плещет на нее водой из ведра.
- Успокоилась, сердечная! – объявляет он, швыряя потухшую гранату ногою в сторону.
Матросы снова принимаются за кашу, весело балагуря между собой.
- Иди, а не то убьет, - говорит Кошка своей спутнице, направляя ее в траншею. – А ребят твоих жалко, но что ж делать, никто как Бог… [56]
Он возвращается назад, вынимает из обшлага ложку и направляется к ушату с кашей.
Среди ужинающих идут оживленные споры о пойманном пластунами английском генерале. Кока принимает участие в споре. Ему досадно на пластунов и хочется попробовать самому.
- Пушка!! – кричит сигналист и затем прибавляет, - армейская!!
- Вали капральством! – кричит командир, которому надоели беспрерывно посылаемые союзниками ядра.
Люди бросаются к мортире и пихают в нее сразу штук 30 гранат.
- Есть! – кричит комендор.
- Пали! – слышится команда.
Ухает мортира, и из нее вылетает, словно из гнезда, рой чугунных птиц.
Вечер.
- Смена! – слышится команда. – На саперные работы!
И засуетились люди.
- Кошка! Где Кошка! – кричит кто-то.
- На промысел ушел!
И в самом деле, Кошка куда-то исчез. [57]
|
