|
VI. Тревога.
Темная южная ночь. Величественная, грозная ночь, какой после этого знаменитого Севастопольского «сидения» никто не видывал и не может иметь понятия.
Воздух пронизывают конгревовы ракеты, которые летят с шипением, оставляя за собою огненную ленту. Взад и вперед летят бомбы, а среди их «жеребцы», т. е. лохматки, испуская из себя искры, похожие на лошадиную гриву. Вот темная полоса неприятельского редута вдруг сразу освещается огненным венцом ружейных выстрелов. Где-то слышится отдаленное «ура», смешанное с общим гулом ружейных и пушечных выстрелов. Это наши разудалые охотники, сделав вылазку, тревожат покой неприятеля. Редко кто спит в такую ночь, разве некоторые сильно утомленные забираются в блиндаж, чтобы хоть на малое время укрепить свои силы сном. [58]
Но и тут, под толстой земляной крышей блиндажа часто появляется ненасытная смерть за своими жертвами: какая-нибудь неожиданная гостья-бомба, пробив крышу, ввалится туда, разрывается на сотни осколков, и спавшие так и остаются спать сном вечным, непробудным. Всюду: на бастионах, во рву, в амбразурах, словно в муравейнике копошатся люди. Это рабочие команды, поправляющие нанесенные за день повреждения неприятельскими орудиями.
- Бомба! – слышится обычный голос сигнальщика; все бросаются на землю.
- Померла! – слышится тот же голос.
Это значит, что трубка погасла. При громе непрерывных выстрелов снова принимаются люди за прерванную работу.
- Бомба! Берегись!
Но уже поздно. С шумом взрывается какая-нибудь лохматка, затем слышится предсмертный стон десятка человек.
- Носилки сюда!
Слово «носилки» произносится таким привычным холодным тоном, что так и кажется, что нужно будет нести землю или камни, но не куски окровавленного человеческого мяса. И так тянется эта тревожная жизнь изо дня в день, неделями [59] и целыми бесконечными месяцами. Люди привыкли уже к этому, относятся ко всем этим ужасам совершенно спокойно, зная, что и с ними с минуты на минуту может случиться то же, что и сотнями других.
Не слаще было и союзникам. Положение их войск, живших в палатках под проливными дождями и среди непролазной грязи, было бедственным, они сильно нуждались в дровах, которых не хватало не только для бивуачных огней, но и для варки пищи. Число больных увеличивалось с каждым днем.
Французы хоть сколько-нибудь заботились о постройке бараков, но у англичан было еще хуже. У них больные и раненые часто валялись без всякого присмотра, не имея лекарств и даже пищи. Все предметы для необходимых потребностей, привозимые из Англии, сваливались в Балаклаве в общую кучу, и никто не знал, что там находилось.
Английской конницы почти не существовало, так как она сильно пострадала от наших под Балаклавой и Инкерманом.
Что касается до турок, то их положение было еще хуже, чем остальных [60] союзников. О них положительно никто не заботился. Продовольствие и их одежда были хуже всех, и хотя французы и помогали им насколько возможно, но зато англичане поступали с ними так, как привыкли поступать испокон веку со всеми народами. стоящими ниже их в культурном отношении. Они просто употребляли турок вместо вьючных животных, нисколько не заботясь об их пропитании.
Турки (войска которых находились при обеих армиях) кое-как терпели, и многие из них, будучи не в состоянии выносить гнет просвещенных мореплавателей, просто-напросто перебегали на нашу сторону. Таких перебежчиков много появлялось и кроме турок. Появлялись у нас и англичане, сардинцы (прибывшие впоследствии) и даже французы.
Впоследствии, т. е. к весне 1854 г., дела их заметно улучшились. У союзников были понастроены деревянные бараки, и даже по всему занимаемому ими прибрежью провели железную дорогу.
Но, несмотря на все вышеупомянутые недостатки, неприятельская армия превышала нашу во многом, как своей многочисленностью, так и исправным вооружением. У них были хорошие дальнобойные [61] ружья, между тем как пули наших гладкоствольных штуцеров часто не достигали своего назначения.
В описываемую мною ночь вылазок не было, и только обе враждующие стороны изредка перекидывались между собою орудийными выстрелами.
Далеко впереди наших бастионов, почти перед самым носом неприятеля, в наскоро вырытом ложементе залегло несколько человек в лохматых папахах, закутанные в бурки. Это были пластуны. Темень страшная. Небо заволокло тучами, и накрапывает мелкий дождь. Молча лежат они, устремив далеко вперед свои зоркие кошачьи глаза. Воздух изредка пронизывают светящиеся гранаты, освещая собою подобно молнии окрестность. Далеко впереди еле чернеется английский бастион. Вот кто-то из лежащих тихо крякнул и заскрежетал зубами. Остальные чуть шевельнулись.
- Що там таке? – раздается чуть слышный шепот.
- А бо-ж не бачишь, що Охраменко вбило! – слышится тихий ответ.
И правда: шальная пуля угодила удалого казака Охрименко в спину, и то, [62] издав только невольный, чуть слышный для постороннего уха вздох, отдал Богу душу.
Тихо приблизились две темные фигуры с носилками, положили на них покойника и затем исчезли во мраке подобно приведениям.
Опять тихо в ложементе, молча лежат пластуны, неподвижно глядя в темную даль, и, несмотря на темноту, видят все, что делается там впереди.
- Диду! Чуешь? – слышится шепот.
- Чую, - отвечает седой усатый пластун, вынимая из ножен кинжал. Там кругом гремят выстрелы, а кругом их, кажется, все тихо, и ничто не шелохнется. Но старый «дид» давно уже слышит привычным ухом легкий шорох ползущего человека.
Подобно тигру, тихо подбирающемуся к намеченной им жертве, так и старый пластун, взяв обнаженный кинжал в зубы и сверкая в темноте глазами, трогается с места и как змея, не издавая ни малейшего шороха, скользит к предполагаемому врагу. Еще минута, и он могучей рукою притискивает к земле какую-то темную фигуру.
Фигура старается увернуться и, получив, [63] наконец, возможность говорить, гневно шепчет:
- Чертов хохол! Пусти, дьявол!
- Кто ты такой? – шепчет «дид», выпуская свою жертву.
- Свой… Отзыв «мушкет».
- Добре…
Дед, спрятав кинжал в ножны, ползет на свое место.
Фигура, отыскав уроненную блинообразную шапку и надев ее на затылок, ползет дальше. Вот он миновал пластунский «секрет», приближается к стенке английского бастиона. Перелезть ров – дело одной минуты. Остановившись, он внимательно оглядывает окружавшую его местность. Над самой его головой торчит, выглядывая через амбразуру, большая пушка. Не мешало бы заклепать ее. думает человек, но, пожалуй, наделаешь шуму. Не стоит.
Бастион отдыхает. Люди, по-видимому, спят, забравшись в свои блиндажи. Остаются только часовые.
Пролезая через амбразуру, увидал человек и часового, который, обняв свое ружье и плотно закутавшись в плащ, дремал, прислонившись к стенке. Далее [64] были видны сидящие у огня и лежавшие люди. Но они были далеко от этого места.
Подкравшийся был не кто иной, как Кошка.
Вынув из ножен длинный нож, матрос неслышно проскользнул к часовому, размахнулся – и тот с легким стоном упал на землю. Удар был верный, в самое сердце.
- Ружье пригодится, - подумал матрос, кидая его через бруствер. – Но ведь этого мало.
Быстрым движением обшарив карманы убитого, он к величайшему своему удовольствию нашел в них кошелек с деньгами, а у борта мундира часы.
Какие это были часы – золотые или серебряные, справляться было некогда; нужно было пользоваться временем.
И видит своими рысьими глазами матрос прислоненные к стенке ружья, вот барабан лежит, и тут еще чья0то сабля.
- В городе за нее любой офицер даст хорошие деньги, - сообразил матрос, присваивая саблю, - Теперь что ж? Кажется, и разжиться больше нечем. Эх!
Он попятился, было, назад, но тут [65] нога его зацепила за барабан, который издал легкий звук.
Вдруг у Кошки блеснула неожиданная мысль:
- Ишь дрыхнут окаянные! – подумал он, - дай-ка я их разбужу.
На барабане лежал и широкий плечевой ремень, в гайке которого были воткнуты барабанные палки.
Кошка приблизился к амбразуре, чтобы удобнее было улизнуть, сел на корточки и, наклонив барабан между ног, размахнулся палками – и грянула тревога!
Рокот барабана, положим, скоро умолк, потому что Кошка бросил его и кубарем полетел в ров, разбудив спящих.
Отыскав брошенное ружье и взяв под мышку саблю, удалой матрос бросился бежать напрямик к своему бастиону, совсем не обращая внимания на сыпавшиеся вслед за ним пули.
Вдруг дорогу преградило ему несколько представших фигур.
- Який такий бисова дытына? – слышит он сердитый вопрос.
- Ослеп что ли? – отвечает Кошка. – Это я! У хранцуза был, денег у них взял взаймы без отдачи, да еще ружьецом да сабелькой меня соблаговолили! [66]
Взбешенные убийством часового и тревогой, англичане жарят целыми залпами. рассчитывая, что хоть какая-нибудь из тысячи пущенных пуль угодит в русского смельчака. Но пластуны и сам виновник этой кутерьмы Кошка совершенно не обращают на это внимания.
- Гарный хлопец! – восхищается пластун, ударяя по плечу матроса. – Добрый бы бул с тебя казак!
Переведя дух, Кошка направляется к своему бастиону.
|
