: Материалы  : Библиотека : Суворов : Кавалергарды :

Адъютант!

: Военнопленные 1812-15 : Сыск : Курьер : Форум

Патрик Гордон
и его дневник.

Сочинение А. Брикнера.

 

Публикуется по изданию: Брикнер А.Г. Патрик Гордон и его дневник. СПб. Типография В. С. Балашова. 1878.


библиотека Адъютанта


1. Жизнь Патрика Гордона.

Чигиринские походы. Просьба об увольнении.

 

Борьба за Малороссию продолжалась и после Андрусовского мира. Гордон был, как мы знаем, свидетелем малороссийских смут. Ему было суждено присутствовать при первом столкновении между Россией и Турцией. Мало того: при втором Чигиринском походе он играл весьма важную роль.
Известно, что в Малороссии после 1667 года не прекращались волнения; известно и то значение, какое в это время имел Дорошенко. Передавшись сначала на сторону Турок и Татар и затем отклонившись от союза с Оттоманской Портой, он сделался причиной разрыва между Россией и Турцией. Борьба за Малороссию в [34] 1677 и 1678 годах сосредоточивается около Чигирина. Уже при царе Алексее Михайловиче можно было предвидеть такое столкновение; оно последовало при царе Феодоре Алексеевиче.
В то самое время, когда Гордон в первые месяцы 1677 года находился в Москве, туда был привезен Дорошенко. Правительство должно было готовиться к походу. Как скоро Гордон вернулся в Севск, началось передвижение войск. Генерал-майор Трауерпихт был назначен комендантом в Чигирин. В Севск приезжали один за другим русские вельможи: Алексей Петрович Головин, Кондратий Фомич Нарышкин, Василий Васильевич Голицын, причем последний обедал у Гордона (I, 421). Разные стрелецкие полки прошли через Севск и отправились дальше. Гордон с большим вниманием следил за всеми событиями и сообщает в дневнике разные любопытные слухи относительно положения дел вообще и намерений Турции в особенности. В начале июня Гордон собрал свой полк. 14-го июня он оставил Севск и направился к Чигирину. Сначала, однако, он пошел к Курску, где по его указаниям были построены укрепления (I, 422-23). Затем у Сум в августе происходили первые стычки с Татарами. О своем участии в этих делах Гордон не сообщает никаких подробностей. Он упоминает только о том, что он при помощи 300 солдат вынул из реки потонувшее судно (I, 425), и что боярин Ромодановский в разных случаях обращался к нему за советами (I, 457). Из рассказа Гордона видно, что русских офицерам не нравились предложения Гордона. Так, например, при переходе через реку , по мнению Гордона, необходимо было занять небольшой лес, находящийся на другом берегу. Гордон и Росседорм со своими полками переправились через реку и старались занять этот лес. Русские же офицеры отказывались содействовать этому делу (I, 427-428). Несмотря на такое сопротивление, главные начальники войска все-таки руководствовались при расположении шанцев и прочими указаниями Гордона. Он сам, не достаточно поддерживаемый товарищами и солдатами, подвергался разным опасностям, так что даже распространился слух о том, что он уже взят в плен Турками. С большим трудом Гордон убедил, наконец, русских офицеров в необходимости действовать по его указаниям. Ромодановский, как кажется имевший полное доверие к Гордону, велел благодарить его за такую настойчивость (I, 430). [35]
Недаром Гордон мог рассчитывать, по крайней мере, на уважение некоторых русских военачальников. Так, например, генерал-майор Шепелев, который также обращался к Гордону за советами (I, 428), звал его к себе обедать и обращался с ним, как рассказывает Гордон, с особенной учтивостью (I, 433).
Поход 1677 года не богат важными событиями. В самом Чигирине Гордон не был, но он рассказывает подробно по чужим известиям историю осады этой крепости Турками. Там происходило то же самое с генерал-майором Трауерпихтом, что происходило с Гордоном. Постоянно встречались случаи разногласия между Трауерпихтом и стрелецкими головами (I, 428). Приближение той части русского войска, при которой находился Гордон, заставило Турок снять осаду и удалиться. К тому же наступила осень, так что русское войско окончило свои операции. 28-го сентября 1677 года Гордон возвратился в Севск. Постоянно встречаем мы его в это время в сношениях с важнейшими лицами. Так, например, в ноябре он отправился в Рыльск, где происходили совещания между ним, Ромодановским и гетманом Самойловичем о принятии мер для дальнейшего укрепления Чигирина (I, 452). Из всего этого видно, что русское правительство умело ценить опытность и заслуги Гордона и не желало лишиться его именно в то время, когда следующей весною можно было ожидать возобновления военных действий.
Он сам, однако, не переставал желать увольнения из русской службы и еще во время первого Чигиринского похода, серьезно мечтал об осуществлении сей любимой мысли. Мы знаем, что встречались случаи увольнения из русской службы других Англичан и Шотландцев, сослуживцев Гордона. Так, например, в дневнике Гордона упомянуто об увольнении Уайтфурда (Whitefurid, I, 307). Как кончилась история с Кальтгофом, об увольнении которого просил царя Алексея король Карл II через Гордона, мы не знаем. Зато мы знаем, что два Шотландца – Друммонд и Дальель, хотя и не без затруднений, получили дозволение возвратиться на родину (I, 353-356). Мог ли надеяться на такой же успех Гордон?
Когда кончился поход 1677 года, на возвратном пути в Севск Гордон получил известие, что ему по его просьбе будет дозволено выехать из России (12-го сентября, I, 450). Двумя днями позже Ромодановский, узнав о том, велел призвать Гордона и сообщил [36] ему, что он в свою очередь никогда не согласится на увольнение Гордона (I, 450). Очевидно Ромодановский, по случаю похода имевший возможность оценить по достоинству столь опытного и ревностного офицера, в виду возобновления военных действий через несколько месяцев нуждался в Гордоне, который именно в это время участвовал в совещаниях относительно второго чигиринского похода.
Между тем, с другой стороны пошли просьбы об увольнении Гордона. Находившийся тогда в Москве английский посланник и друг Гордона Джон Гебдон передал от имени короля Карла II записку с просьбой о его увольнении. Узнав о том чрез самого Гебдона, который писал, что царь согласился, было, отпустить Гордона тотчас после возвращения последнего из похода, последний писал к боярину Василию Васильевичу Голицыну и просил позволения приехать в Москву. Приехав в столицу 4-го января 1678 года, Гордон на другой же день от разных бояр и сановников, которых он навестил, узнал, что царь, извещенный о пользе, оказанной Гордоном во время последнего похода, намерен отправить его в Чигирин. Гордон тотчас же убедился в невозможности увольнения и сказал только, что хотя он, к сожалению, видит себя обманутым в своих надеждах, с которыми приехал в Россию, он сознает, что царь чтит его поручением ему важного и опасного поста, и потому считает себя обязанным не отказываться от таковой службы, но что он надеется на соответствующее обеспечение, на пенсию и на награды (I, 456).
Как кажется, Гордона хотели назначить главнокомандующим в Чигирине1). Впоследствии, однако, не он, а Ржевский сделался Чигиринским комендантом. На самом же деле Гордон был главнокомандующим.
Как мы видели, Гордон в 1677 году отличился особенно при постройке укреплений, шанцов. В некоторых бумагах ему давали название «полковника и инженера». Он просил не называть его инженером, «так как он не знает инженерного искусства, и для полковника такой титул не может прибавить почета»; подобные познания, прибавил он, - можно требовать в некоторой степени [37] от каждого офицера. Ему возразили, что на этот раз рассчитывают на его опытность и ревность и в этом отношении, и что впредь его не станут беспокоить подобными поручениями. Гордон, несмотря на все свои возражения и просьбы, не мог получить более, чем обещания будущих наград. При аудиенции царь Феодор Алексеевич употребил самые общие выражения. Затем Гордон получил, однако, сверх жалованья чрезвычайную сумму 100 рублей (I, 457).
1-го февраля он выехал из Москвы. Вскоре после того начался второй Чигиринский поход. И как главнокомандующий в этой важной крепости, и как инженер Гордон при этом случае оказал России самые существенные услуги. Защита Чигирина может считаться чуть ли не самым важным подвигом всей военной карьеры его. Никогда, ни позже, ни прежде жизнь его так часто не находилась в опасности, и Русские не имели случая нуждаться столько в знании дела и храбрости Гордона, как при этой осаде. Тут русские офицеры, сослуживцы и подчиненные Гордона одинаково сознавали и перевес западно-европейского военного искусства, и неловкость зависимости от иностранца, готового каждую минуту жертвовать своею жизнью и жизнью других для России и ее военной чести.
Приготовления к Чигиринскому походу в 1678 г. начались рано. Уже 19-го февраля Гордон выехал из Севска. Он был в переписке с окольничим Иваном Ивановичем Ржевским, который был назначен главнокомандующим в Чигирин. В Батурине он имел совещания с гетманом Самойловичем о мерах для укрепления и обороны Чигирина, а также о постройке разных укреплений у Батурина. Так как дневник прерывается на 13-м марта и представляет пробел до 28-го апреля, мы не имеем подробных указаний на действия Гордона в эти полтора месяца. О том, что происходило затем до августа в Чигирине, Гордон рассказывает весьма подробно. Из этого рассказа видно, что он пользовался в крепости большим значением, так сказать, был душою важнейших мер, принятых для ее обороны, и все время отличался неутомимой деятельностью и чрезвычайной неустрашимостью.
Об отношениях Гордона к Ржевскому сказано не много. В июле был случай разногласия между ними: Ржевский хотел снять какую-то стену, между тем как Гордон доказывал необходимость дальнейшей отстройки и починки этого вала (I, 481). Воля [38] Ржевского была исполнена. Он, как говорит г. Соловьев2), был известен своею распорядительностью и умел ладить с Малороссиянами, что доказал во время своего воеводства в Нежине. Но настоящим специалистом в деле обороны крепости оказывается Гордон. Он послал боярину Голицыну план Чигиринской крепости; по его указаниям все время совершались постройки укреплений; он оказался техником-изобретателем. По его указаниям были сделаны жернова для ручных мельниц; он придумал нового рода тачки; им были изобретены какие-то особые габионы (467, 468, 469) и пр.
По-прежнему Гордона уважало высшее начальство; В нем сильно нуждались и давали ему самые важные поручения. Но сослуживцы, подчиненные его, весьма часто были им недовольны. Он сам работал неусыпно, требовал такой же работы и от других, подвергался страшным опасностям и в решительную минуту не щадил вверенных ему солдат. Есть основание думать, что Гордон был строгим начальником; его можно на этот счет сравнить с Минихом. С другой стороны встречаются некоторые черты, указывающие на популярность Гордона. Он сам весьма часто был недоволен и офицерами, и солдатами; происходили случаи неповиновения – дисциплиной в это время нельзя было хвалиться3).
Когда Гордон начал руководить работами в Чигирине и, между прочим, хотел провести какой-то широкий ров, казаки начали роптать, и Гордон должен был отказаться от своего предложения (I, 466). Когда он, благодаря своей технической изобретательности выпавшую на долю его солдат работу исправлять скорее, чем другие офицеры, то последние были весьма недовольны этим (I, 468). Разные распоряжения Гордона считались русскими излишними, и поэтому они весьма неохотно исполняли его приказания (I, 471). Бывали случаи, что войска прямо отказывались работать, и Гордон должен был убеждать, уговаривать, переменять свои планы, соображаясь с этим обстоятельством (I, 472). Часто возникали разногласия в отношении к предполагаемым постройкам. Сторонники Гордона не смели изъявлять своего согласия с ним (I, 474). Иногда русские офицеры, которые не видали таких укреплений, какие предполагал [39] сооружать Гордон, выражали удивление и сомнение и старались препятствовать исполнению его проектов. Везде Гордон оказывался необходимым – и при разных опытах с пушками, и при обозрении припасов и пр.
Турецкое войско явилось 8-го июля. 9-го июля Гордон сделал вылазку, но должен был отступить к крепости. На другой день Русские намеревались повторить то же самое с большим числом солдат. Гордон требовал, чтобы ему было поручено ведение этого дела. Однако, все офицеры, члены военного совета, протестовали, утверждая, что недолжно употреблять его при столь опасном предприятии; Гордон настаивал, было на своем, но комендант Ржевский кончил спор указанием на особенную инструкцию от царя, в силу коей Гордон не должен был участвовать ни в каких вылазках. Гордон повиновался, заметив впрочем, что в случае крайней нужды он не будет щадить себя. Другие полковники в свою очередь решили, что им не следует участвовать в вылазках. Гордон объяснял это решение трусостью полковников (I, 489). Вообще Гордон весьма часто был крайне недоволен духом офицеров и солдат. Небрежность стрельцов доставила Туркам возможность подвинуть вперед свои траншеи (I, 492). По случаю одной вылазки Гордон обещал дать каждому солдату, который возьмет неприятельское знамя или приведет пленного, 5 рублей, зная вперед, «что не рискует многим» при этом случае (I, 493). Однажды Гордон в сильных выражениях упрекнул русских полковников в том, что они ночью оставили вверенный им контрескарп; с большим трудом убедил он их оставаться на этом месте в следующую ночь (I, 491).
Когда наступление Турок становилось все более и более опасным, и уже в разных местах были сделаны ими бреши, Гордон всегда был на самых опасных местах. Никто, говорит он, не знал, что делать: все прибежали к Гордону и требовали, чтоб он придумал какое-либо средство остановить неприятеля. Видя, что все надеялись на его изобретательность, между тем, как никто не желал подвергать себя опасности, так как все были убеждены, что Гордон и другие иностранцы могут творить какие-то чудеса, - он считал более полезным лишить их всякой надежды на какую-либо особенную военную хитрость и прямо объявил им, что нет другого средства спасения, как отстаивание каждым вверенного ему поста (I, 500). За Гордоном посылали [40] каждый раз, когда в каком-либо месте была крайняя опасность (I, 504). Однажды он бросился навстречу Туркам, сделавшим брешь, но за исключением одного майор и семи или восьми человек рядовых никто не последовал за ним (I, 507).
Впрочем, и он однажды поступил, как нам кажется, не особенно правильно. Защищая особенно опасный пост, Гордон видел невозможность держаться в этом месте. Не желая, говорит он простодушно, чтоб этот бруствер, так сказать, погиб в его руках, он при восходе солнца требовал смены с этого поста. Русские полковники не соглашались, требуя, чтобы Гордон оставался еще целые сутки на этом месте. После долгих споров Ржевский решил вопрос в пользу Гордона. В 9 часов Гордон был сменен; в 10 часов Турки взяли это место приступом (I, 499). Разумеется, такой образ действий Гордона может показаться несколько иезуитским, но мы не знаем, долго ли Гордон находился уже в этом месте, и каким образом вообще полковники чередовались в подобных случаях. Во всяком случае храбрость Гордона не подлежала ни малейшему сомнению, как, между прочим, видно это из того обстоятельства, что он несколько раз был ранен в это время. 10-го июля рука Гордона была повреждена куском дерева, оторванного пушечной пулею (I, 491). Двумя днями позже у него упавшей бомбой были повреждены «до костей» три пальца левой руки (I, 493). 15-го июля Гордон был сильно ранен выстрелом в нос и подбородок (I, 495). 28-го июля он был ранен в левую ногу ручною гранатой (I, 499). 30-го июля он три раза был ранен в правую ногу ручными гранатами (I, 503).
Уже три недели продолжалась осада. Русские войска под начальством Ромодановского не приближались. Положение становилось отчаянным. Наконец 3-го августа показалось русское войско. В этот самый день не стало Ржевского. Он взошел на стены и стал выражать сильную радость, увидав приближавшиеся русские полки, но в эту же самую минуту был убит гранатой4).
Вечером того же дня пришли к Гордону полковники и офицеры с просьбою, чтоб он взял на себя главное начальство в крепости, так как по праву это место принадлежало ему, и все были готовы повиноваться безусловно его повелениям. Мы не знаем, на чем основывалось подобное право Гордона. Он был полковником, как и [41] многие другие. Может быть, сослуживцы имели особенное доверие к его способностям и к опытности и знали, что правительство умело ценить его заслуги. В своем дневнике он рассказывает об этом факте весьма кратко, как будто о деле обыкновенном. Все осталось, впрочем, по-прежнему, ибо очевидно, и при Ржевском он же руководил большей частью работ. Вместо того, чтобы помочь осажденным, Ромодановский требовал напротив, чтобы Гордон уступил ему несколько полков из находившихся в Чигирине. Гордон возражал; Ромодановский отказался от своего требования, но некоторые русские полковники, считавшие пребывание в лагере Ромодановского более безопасным, чем в крепости, хотели непременно оставить Чигирин. Гордон должен был жаловаться боярам на нерадение офицеров, которым бояре прислали приказание держать себя лучше и во всех отношениях слушаться Гордона.
Между тем, успехи Турок продолжались, а в крепости усиливалось уныние. Тщетно Гордон убеждал Ромодановского переходом чрез реку Тясмин помочь крепости. Вал был сильно поврежден во многих местах, и Гордон постоянно был недоволен небрежностью, с которой работали солдаты, имевшие поручение исправлять эти повреждения, особенно казаки оказывали явное нерадение. Когда Ромодановский прислал стрелецкого полковника Грибоедова для осмотра крепости и выразил желание, чтобы была сделана вылазка, Гордон убедил его в невозможности этого следующим образом. Он выбрал 150 лучших людей из всех полков с 10-тью или 15-тью лучшими офицерами, для поддержания в них мужества он велел раздать им порядочную порцию водки и затем сам вывел их из ретраншемента среднего больверка. Однако, вскоре только пятая часть отряда подвинулась вперед и действительно причинила вред Туркам. Остальных никаким способом нельзя было принудить выйти из рва, окружавшего ретраншемент. Так как на них начали падать ручные гранаты в большем даже числе, чем на подвигавшихся вперед, они ударились в бегство. Гордон в тесном проходе хотел удержать их, но подвергся большой опасности: один из солдат дротиком проколол ему чулок, другие угрожали ему. Это случай для полковника Грибоедова мог служить достаточным доказательством, что таким путем нельзя было ожидать успеха.
Гордон, однако, не унывая, продолжал действовать. Опасность со дня на день становилась более серьезной. К сожалению, Ромодановский [42] не помогал осажденным, его распоряжения иногда не согласовывались с намерениями Гордона. Сообщение между осажденными и главным войском было затруднительно. Турки штурмовали со всех сторон. Разные здания загорелись, уже в самой крепости происходили схватки с Турками. Все начали думать о своем спасении. Гордон, между тем, до последней минуты отстаивал отдельные части крепости. 11-го августа вечером он узнал, что многие офицеры начали отправлять свои пожитки из крепости в лагерь Ромодановского. Он тотчас же созвал полковников и упрекнул их за это. Тогда один из офицеров шепнул ему, что бояре прислали адъютанта с приказанием выйти из крепости. Гордон возразил, что он без письменного приказания не может этого исполнить, что он имеет приказание скорее умереть, чем оставить свой пост. В третьем часу ночи письменное приказание было ему доставлено. Некоторые полковники уже не находились более в крепости, остальных Гордон велел созвать, показал им приказ бояр и распорядился о взятии из крепости или зарытии в землю пушек. Он рассказывает, что русские офицеры отказывались исполнить приказание насчет пушек, и что только некоторые иностранцы принялись за работу, но так как не доставало людей, Гордон должен был отпустить и их. Все спасались, кто как мог, только Гордон еще оставался, желая собрать солдат, находившихся в разных местах укреплений. Наконец, он сам зажег магазин, в котором находились припасы. Подробно рассказывает он, как, пользуясь ночной мглой, пробрался сквозь густую толпу Турок и после разных опасностей и в совершенном изнеможении достиг лагеря бояр, которые уже совещались о порядке отступления (I, 541-543).
На другой день все войско отступило к Днепру. Не обошлось и тут без мелких схваток с Турками и Татарами (I, 552), при чем Гордон продолжал оказывать услуги.
Кончив рассказ об осаде Чигирина, Гордон замечает: «Таким образом оборонялся и был оставлен, и был потерян, но не завоеван Чигирин» (I, 544). Он мог быть доволен своим образом действий. Все, что только можно было сделать для обороны Чигирина, он сделал. Неудача объясняется, кажется, отчасти разнузданностью войска и неуспешным действием Ромодановского, который, в свою очередь, боролся с непослушанием офицеров. Если бы все исполнили свой долг столь же ревностно, как Гордон, [43] то Чигирин, вероятно, остался бы в руках Русских. Потеря Чигирина была чувствительным ударом для России. Гордон, живший до этого несколько лет в Малороссии, умел ценить важность этого места, бывшего когда-то столицей Богдана Хмельницкого.
Правительство умело оценить услуги, оказанные Гордоном России. 20-го августа 1678 года, значит непосредственно после окончания чигиринского дела, он был произведен в генерал-майоры, как сказано в его послужном списке – «за службу в Чигирине» (II, 363).
Однако, это повышение чином не могло изменить его желания оставить Россию. Так как дневник прерывается в сентября 1678 года и представляет пробел до января 1684 года, мы не знаем подробностей повторения просьбы об отставке после второго чигиринского похода. Из некоторых разбросанных здесь и там в дневнике позднейшего времени заметок мы о судьбе Гордона до 1684 года узнаем следующее.
11-го сентября 1678 года было распущено войско (I, 557), и до того Гордон находился при нем (II, 363). Затем он приехал в Москву в надежде, основанной на прежних обещаниях царя, получить увольнение. Но уже до этого было решено, что он должен отправиться в Киев. Очевидно, такое распоряжение состояло в связи с предположением, что турки сделают нападение на этот город. Этот пост также, как и прежний в Чигирине, считался особенно опасным. Гордон, чтобы не показать вида, что он уклоняется от какой-либо опасной службы, должен был опять отказаться от своей надежды возвратиться на родину и отправился в Киев.
В Киеве он оставался до 1686 года, иногда, впрочем, посещая на короткие сроки Москву.
Можно считать счастьем для Гордона, что в 1682 году во время стрелецкого бунта он не находился в Москве. Там погиб Ромодановский, а также разные иноземцы. Строгость Гордона, его старания приучить русских солдат к дисциплине легко могли повести к тому, чтобы он был убит во время ужасного кризиса 1682 года.

 

Примечания

1) 455-456. иначе Гордон не говорил бы о «Gefährlichen und wichtigen Posten», когда ему сказали, что царь желает «ihn nach Tschigirin zu commandiren».
2) XIII, 271.
3) См. напр. прекрасное изложение недостатков русского войска в письме И. Посошкова к Головину.
4) Соловьев, XIII; Гордон, I, 510.  

 


Назад

Вперед!
В начало раздела




© 2003-2019 Адъютант! При использовании представленных здесь материалов ссылка на источник обязательна.

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru