: Материалы  : Библиотека : Суворов : Кавалергарды :

Адъютант!

: Военнопленные 1812-15 : Сыск : Курьер : Форум

Патрик Гордон
и его дневник.

Сочинение А. Брикнера.

 

Публикуется по изданию: Брикнер А.Г. Патрик Гордон и его дневник. СПб. Типография В. С. Балашова. 1878.


библиотека Адъютанта


1. Жизнь Патрика Гордона.

Переворот 1689 года.

 

Гордон возвратился в Москву около половины июля после пятимесячного отсутствия. В дневнике тут пробел от 14-го до 22-го тюля. Гордона занимал вопрос о наградах, которые достанутся служилым людям за второй Крымский поход. 22-го он был в городе, чтобы разузнать об этом, но решения еще не последовало. 24-го Гордон и другие лица были допущены к руке царя Ивана и царевны Софии. Последняя особенно благодарила Гордона за оказанные им во время похода услуги (II, 266). Что касалось до наград, то решение затянулось вследствие неудовольствия Петра. Разногласие в отношении к наградам было одним из поводов к окончательному разрыву между Петром и Софией. Таким образом приближалось событие, имевшее для Гордона самое важное значение. Его влияние при Петре было сильнее, чем до 1689 года. Ни Илья Данилович Милославский, ни Василий Васильевич Голицын не умели ценить Гордона в такой степени, как Петр. Тут открылось ему широкое поприще плодотворной деятельности, за которую он был награжден хорошим материальным обеспечением.
Недаром Гордон тотчас же после возвращения из Крымского похода стал зорко следить за ходом дел; вследствие того в дневнике его сообщаются весьма любопытные данные о последовавшем перевороте, в котором и ему пришлось играть не последнюю роль. Рассказав о том, что Петр сначала не соглашался на награды ратным людям, и что только 26-го июля с большим трудом его уговорили дозволить раздачу наград, Гордон замечает, [68] что он получил месячное жалованье, 20 пар соболей, серебряный кубок, богатой материи на платье и, кроме того, медаль ценою в три червонца. Однако, в тот же самый день обнаружился гнев царя Петра, не хотевшего допустить к себе полководцев и офицеров для принесения благодарности за полученные награды. Гордон сообщает о разных слухах, распространенных в кружках этих военных: каждый понимал, что Петр нехотя согласился на награды, и все предвидели при дворе катастрофу. Никто, однако, не смел говорить о том, хотя все знали о случившемся (II, 267). В следующие дни распространились разные слухи о разладе в высших кругах; было опасно говорить об этих слухах. 7-го августа распространилось известие об удалении Петра в Троицкий монастырь. Гордон только наблюдал за всем этим, узнавал все подробности событий, но продолжал заниматься, как прежде, обучением войска, частной перепиской и прч. Он пока и не думал о том, чтобы изменить Софии и перейти в Троицкий монастырь, хотя рассказывает, что несколько стрельцов по своей доброй воле перешли к Петру (II, 269). Но положение Гордона и других военачальников стало весьма затруднительным после того, как 16-го августа было получено приказание стрельцам, солдатам и полковникам явиться в Троицкий монастырь к царю Петру не позже 20-го числа.
Военные люди не знали, что им делать. Не даром в чужих краях удивлялись такому странному совладению трех лиц, какое учредилось тогда в России. Когда русский посланник Волков сообщил в Венеции, что царевна София «соцарствует», один из сенаторов заметил: «Дож и весь сенат удивляются, как служат их царскому величеству подданные их, таким превысоким и славным трем персонам государским». Теперь насупила минута, когда оказалось невозможным служить вместе и Софии и Петру. Власть была в руках царевны, Петр же играл некоторым образом роль претендента. Чувство долга, привязанность к правительству скорее требовали повиновения Софии; политические соображения, надежда на будущее, справедливая оценка характера и способностей Петра могли заставить военных людей перейти к Петру. Петр и Иван пользовались равными правами. Гордон достаточно знал обе личности и не мог сомневаться в том, что будущность принадлежала Петру. Но в то же время он имел пока дело лишь с царевной Софией и с князем Голицыным. [69] Для него они были пока самыми законными представителями власти. Он должен был задуматься перед решением изменить Софии, Голицыну, царю Ивану.
При дворе состоялось совещание, по окончании которого правительница, пригласив к себе военачальников, вменила им в обязанность не отправляться к Троице и не вмешиваться в ее спор с братом. Мало того, когда некоторые стрелецкие полковники изъявляли сомнение, София объявила им, что если кто-либо из них пойдет к Троице, то будет пойман и казнен смертью. Что касалось Гордона, то Василий Васильевич Голицын дал ему приказание ни под каким видом не удаляться из Москвы. После того Петр дал знать Софии, что он пригласил к себе войско и внушил ей, чтобы она не мешала никому перейти к нему (I, 279). Князь Прозоровский отправился в Троицу с целью оправдать царевну в том, что она не дозволяет войскам удалиться туда. На другой день старались распространить слух, будто приглашение явиться в Троицу было прислано в Москву без ведома Петра. Как видно, Гордон не верил этой басне; тем не менее, он все еще оставался в Москве.
К сожалению, и тут встречается пробел в дневнике от 18-го августа до 1-го октября. К этому времени относится довольно важный факт: в Москве решились послать патриарха в Троицу для переговоров. Иоаким был рад вырваться из Москвы, уехал к Троице и там остался; Петр приобрел важного союзника. 27-го августа новая царская грамота от Троицы в стрелецкие полки, в гостиную сотню, в дворцовые слободы и черные сотни, чтобы все полковники и начальные люди с 10 рядовыми из каждого полка. а из сотен и слобод старосты с 10 тяглецами явились немедленно к Троице, а кто не явится, тому быть в смертной казни. Толпы стрельцов, повинуясь указу, двинулись из Москвы. Затем София сама отправилась к Троице, но ей на дороге объявили, чтоб она в монастырь не ходила, иначе с нею «нечестно поступлено будет». Она возвратилась и заставила оставшихся стрельцов присягнуть в том, что они не побегут к Троице1).
Таковы были события, происшедшие в то время, к которому относится пробел в дневнике Гордона. В продолжение этих дней [70] иноземцы, по-видимому, соблюдали некоторым образом нейтралитет между спорившими партиями, следили за ходом дел и ждали решительной минуты. Положение становилось все более критическим.
Весьма подробно рассказывает Гордон о приезде в Москву полковника Нечаева с требованием выдачи Шакловитого и Медведева. Гордон утром 1-го сентября сам видел около Кремля многих стрельцов, которые должны были наблюдать за тем, чтобы не бежали главные противники Петра. Требование выдачи Шакловитого, как рассказывает Гордон, произвело сильное движение на дворе; народ был поражен: большинство, по словам Гордона, решило оставаться спокойным и ждать, чем кончится дело. К этому большинству принадлежал и сам Гордон, который, впрочем, имел случай выслушать речи царевны к стрельцам и торговым и посадским людям, и к народу. Иноземцам становилось чрезвычайно неловко. Они были в недоумении, отправиться к Петру или оставаться в Москве. Многое в этом отношении зависело от решения самого Гордона, игравшего важнейшую роль между жителями Немецкой слободы. Вдруг распространился слух, что он получил из Троицы особое послание. К нему обратились с вопросом: правда ли это? Не получив на самом деле никакого письма, он отвечал отрицательно, «чем, - как он пишет, - были довольны». Однако Гордон начал считать довольно опасным свое положение в отношении к Петру, и поэтому, когда 2-го сентября некоторые лица из Немецкой слободы отправились к Троице, он поручил одному из этих лиц, которое пользовалось его доверием, доложить царю, что иноземцы вообще не идут к Троице потому, что не знают, будет ли ему приятен их приход или нет. Очевидно Гордон предлагал Петру услуги иноземцев и изъявлял готовность разорвать с Софией. Развязка приближалась. Гордон, как кажется, хорошо знал о происходящем в Троицком монастыре. По крайней иерее он подробно рассказывает о событиях 3-го сентября и о том, что в этот день главный стрелецкий полк,, находившийся уже в Троице, изъявил желание отправиться в Москву и привести оттуда насильно всех ненавистников царя. Гордон замечает при этом: «Можно было ожидать окончательного разрыва; все соединилось к ускорению важнейшей перемены» (I, 275).
Наконец и иноземцам нужно было решиться действовать. 4-го сентября в Немецкой слободе явилась царская грамота, [71] помеченная 31-м августа, и в которой Петр обращался ко всем генералам, полковникам и прочим офицерам, не называя, впрочем, никого по имени. Послание это было запечатано. Сначала он попало в руки какого-то полковника Риддера, а от него принесено к Гордону, очевидно, потому, что он считался как бы главою иноземческой колонии в слободе. Гордон и поступил, как следовало влиятельнейшему лицу. Он пригласил к себе какого-то, неизвестного нам, «генерала» и полковников и тогда только в присутствии всех распечатал и прочитал царскую грамоту. В ней были рассказаны события августа месяца, отправление Нечаева для привлечения виновных заговорщиков к суду и в заключение было приказано всем иностранцам, генералам и офицерам, тотчас же по получении этой грамоты, в полном вооружении и на конях отправится к его величеству в Троицу. По прочтении письма было решено довести о нем до сведения князя Василия Васильевича Голицына (II, 276). Иноземцы все еще медлили. Вместо того, чтобы прямо перебежать в противоположный лагерь, они считали своим долгом сообщить о случившемся той власти, которой служили много лет, представляя себе, впрочем, право действовать по собственному усмотрению. Зная, что обе стороны дорожат ими, они не хотели решиться в пользу одной, не дав знать о том другой.
Сообщить Голицыну о получении письма Петра было делом опасным. Так как никто из присутствовавших при прочтении письма не хотел на это отважиться, Гордон сам, как он рассказывает, взяв с собой несколько полковников, отправился к Голицыну и показал ему грамоту. Тот был сильно смущен, но поспешил оправиться, и отвечал, что покажет грамоту старшему царю и царевне и тогда скажет, что им делать. Гордон заметил, что они боятся за свои головы, если не послушаются. Голицын обещал прислать ответ не позже вечера и для того пригласил Гордона оставить у него своего зятя полковника Страдбурга.
Может быть, Голицын, опасавшийся, что иностранцы действительно послушаются Петра, рассчитывал на то, что зять Гордона будет в его руках чем-то вроде заложника. Мы не знаем, остался ли Страдбург у Голицына, но, во всяком случае, Гордон оставил свое решение: возвратясь в Немецкую слободу, он приготовил все к отъезду. Полковникам и офицерам, приходившим к нему за советом, он объявил, что со своей стороны, независимо [72] от всяких приказаний, он готов отправиться в тот вечер в Троицу. Тут-то и оказалось, какое значение имел Гордон в Немецкой слободе. Как скоро узнали о его решении, все «знатные и незнатные» начали готовиться к отъезду. Вечером они оставили Немецкую слободу; уже стемнело, когда они достигли Ямского моста. Прошедши 15 верст, они стали кормить лошадей. 5-го сентября они завтракали в 15 верстах от Троицы и около 11 часов утра приехали в монастырь. После обеда они были допущены к царской руке. Петр сам поднес каждому по чарке вина, спрашивал их о здоровье и велел им быть готовыми к службе (II, 276-277).
Гордон сам придает своему образу действий в этом случае большое значение. «Прибытие наше в Троицкий монастырь, - пишет он, - было решительным переломом; после того все начали высказываться громко в пользу младшего царя» (II, 276). Поздние историки смотрят на этот факт различно. «В такое время натянутого ожидания и нерешительности, - замечает Соловьев, - всякое движение в ту или иную сторону чрезвычайно важно, сильно увлекает»2). Зато Устрялов находит показание Гордона не справедливым: «Из подлинных актов, говорит он, - очевидно, что все почти стрелецкие полковники и урядники давно были в лавре; рядовые стрельцы оставались в Москве, но явно склонялись на сторону государя и усердно отыскивали его злодеев; патриарх, вельможи и царедворцы также были при нем; а народ вовсе не думал вступаться за Софию. При таком положении дел иностранцам ничего более не оставалось, как отправиться в лавру. Невелика была бы их заслуга, если бы они явились к Петру за две недели перед тем, по первому призыву; но теперь они спасали только свои собственные головы»3).
Нет сомнения, что иностранцам ничего не оставалось делать, как отправиться к Петру, и что они этим спасали свои головы. Но нельзя и порицать их за то, что они не покинули Софии и Голицына раньше. Что же касается до впечатления, произведенного прибытием иноземцев в Троицу на современников, нет основания сомневаться в справедливости показания Гордона. Место, [73] которое занимали Гордон и его сослуживцы-иностранцы в обществе и в государстве, было видное. Представители западноевропейской культуры, военной техники и опытности не могли не иметь значения в глазах русского общества. Можно было питать к ним вражду как к еретикам, но нельзя было не ценить их знания и образования, их чувства долга и верности по службе. По крайней мере, те же отчасти самые причины, которые заставляли правительство отказывать Гордону в увольнении, заставляли и Петра дорожить приездом жителей Немецкой слободы. Мы не знаем о числе иностранцев, отправившихся вместе с Гордоном в Троицу, но из собственных слов его можно заключить, что оно было значительное. Приезд в Троицу был фактом, который не мог ускользнуть от внимания всех следивших за событиями и еще колебавшихся между двумя спорившими партиями.
Предположение г. Поссельта, что образ действий Голицына в отношении к Гордону в 1686 году не остался без влияния на поведение Гордона в 1689 году, не подтверждается фактами. Не видно, чтобы Гордон хотел мстить Голицыну; напротив того, нам кажется, что он поступил с павшим вельможей и бывшим своим покровителем весьма благородно, как то видно, между прочим, из следующего факта: Гордон прибыл в Троицу 5-го сентября, 7-го приехал туда Голицын, не ожидая для себя ничего хорошего от государя, которому была известна тесная связь его с Шакловитым. В тот самый день, когда казнили Шакловитого, 7-го вечером Гордон посетил в Троицком монастыре Голицына, ожидавшего на другой день решения своей участи, и нашел его в раздумье – «не без причины», замечает Гордон (II, 279). Иметь сношения с Голицыным в то время могло быть делом опасным. Гордон, очевидно, без всякой особенной надобности посетил боярина, который хотя и был еще на свободе, но считался государственным преступником. Мало того: Гордон сам, как видно из дневника (II, 280), был убежден в этом, что Голицын знал об умыслах против Петра. Он довольно подробно рассказывает о катастрофе Голицына и его отправлении в ссылку.
В Троице Гордон, впрочем, не играл особенно важной роли. Он был скорее наблюдателем, чем действующим лицом. Военных действий не было, полицейские обязанности скорее лежали на стрельцах, находившихся в распоряжении Петра, чем на [74] иностранцах. Когда Петр оставил Троицкий монастырь, Гордон должен был оставаться «при аптеке» (II, 285). Петр осыпал Гордона милостями: 17-го сентября он был удостоен права получать ежедневно по 6 блюд, по 3 воза сена и по 1 бочке овса (II, 285); в тот же день Петр присутствовал в Александровской слободе при упражнениях войска, долго беседовал с Гордоном и подарил ему камки и атласу.

 

Примечания

1) См. Ист. Росс. Соловьева, XVI, стр. 127.
2) Соловьев, Ист. I., XVI, стр. 130.
3) Устрялов, Ист. II. B., II, 74.

 


Назад

Вперед!
В начало раздела




© 2003-2019 Адъютант! При использовании представленных здесь материалов ссылка на источник обязательна.

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru