: Материалы  : Библиотека : Суворов : Кавалергарды :

Адъютант!

: Военнопленные 1812-15 : Сыск : Курьер : Форум

Патрик Гордон
и его дневник.

Сочинение А. Брикнера.

 

Публикуется по изданию: Брикнер А.Г. Патрик Гордон и его дневник. СПб. Типография В. С. Балашова. 1878.


библиотека Адъютанта


1. Жизнь Патрика Гордона.

Гордон и Петр Великий.

 

До 1689 года отношения Гордона к Петру были чисто официальные. Он несколько раз имел случай представляться ему и при таких случаях сравнивал то благоприятное впечатление, которое производил Петр, с жалким видом болезненного и слабого Ивана (II, 11). В 1688 году Петр начал заниматься своими «потешными». 7-го сентября он через нарочного требовал, чтобы Гордон прислал ему из своего полка 5 флейтщиков и столько же барабанщиков. Василий Васильевич Голицын был крайне недоволен, что эти люди были отправлены к царю без его ведома. Вскоре после того Петр вновь потребовал еще несколько барабанщиков, и Гордон, одев пять человек в голландское платье, отправил их к царю (II, 227). Очевидно, Гордон понимал, что угождать Петру – дело выгодное. В борьбу партий, о которой Гордон пишет уже осенью 1688 года, он не вмешивался, но зато искал случаев доставлять удовольствие юному царю. 9-го октября он, осматривая свой полк в слободе, выбрал 20 флейтщиков и 30 маленьких барабанщиков «для обучения» (II, 231). Очевидно, эти люди были назначены для потешного войска Петрова. 13-го ноября потребовали всех барабанщиков Гордонова полка к царю Петру, и сверх того 10 человек взяты в конюхи.
Между тем стали обнаруживаться разные признаки распри между Софией и Петром. Уже в сентябре, сообщая некоторые частности об образе действий Петра, Гордон употребляет слово «партия» (II, 229, 230), а 29-го июня 1689 г. у него отмечено: «Хотя в этот день были именины младшего царя, никакого празднества не было» (II, 263). Впрочем, мы не знаем, желал ли Гордон успеха «партии» Петра, и насколько он сочувствовал молодому царю, уже тогда столь резко отличавшемуся от своих родственников: у Гордона не было [75] обычая излагать в дневнике свои мысли, рассуждения, надежды и желания. Но в сентябре 1689 года после пребывания в Троицком монастыре установились постоянные сношения Петра с Гордоном, и молодой царь ежедневно любовался военными упражнениями, производившимися под руководством Гордона. Семь дней сряду происходили учения, маневры. Гордон показал царю разные движения конницы, велел своим солдатам стрелять залпом и проч. Однажды при этих упражнениях Гордон упал с лошади и сильно повредил себе руку. Петр сам подошел к нему и с некоторым волнением спрашивал, как он себя чувствует (II, 285 и 286). Доказательством значения, которое Гордон приобрел после государственного переворота, может служить и то, что Гордона посещал фаворит царя, Борис Алексеевич Голицын (II, 287). В свою очередь и Гордон обедал у него иногда в это время (II, 289). Очевидно, Петр стал нуждаться в обществе Гордона. Он весьма часто посылал за ним. В дневнике нередко встречаются заметки, что Гордон был у царя на потешном дворе, что он присутствовал при приготовлении царем фейерверка, что он был «на верху», обедал у Петра и оставался там до вечера, что он весьма долго беседовал с царем о разных предметах. Гордон участвовал и в царских пирах и оставался во дворце целую ночь. Иногда он вместе с Петром обедал или ужинал у Льва Кирилловича Нарышкина, у которого все подавалось на серебре, у Ромодановского или Андрея Артамоновича Шереметьева (II, 289, 290, 291, 292. 293 и пр.).
Мы, кажется, не ошибемся, если скажем, что Петр, именно благодаря Гордону, привык посещать Немецкую слободу и чрез Гордона прежде, чем чрез Лефорта, познакомился с нравами западной Европы. Петр узнал Гордона и Лефорта лично, когда ему было не менее 17 лет, когда, как говорит Устрялов, «душа его уже горела жаждою знания, а воображение рисовало фортеции, корабли, битвы на море и на суше»1).
После кризиса 1689 года Петр посвятил большую часть своего времени военным упражнениям: в сентябре этого года он целую неделю занимался в Александровской слободе, в 173 верстах от Москвы, конным и пешим учением с пушечной пальбою в присутствии обеих цариц и всего двора, и при этом единственным наставником его [76] был Гордон, под руководством которого происходили маневры потешных. О Лефорте пока нет речи. Точно также, когда царь является впервые в Немецкой слободе, он, прежде всего, был в гостях у Гордона.
Однако осенью 1689 года положение иностранцев было далеко не безопасное. Патриарх Иоаким, как мы знаем уже, сильно не любивший иноземцев и искавший случая принять самые строгие меры против «еретиков», мог легко воспользоваться ересью Кульмана для уничтожения лютеранских и реформаторских церквей, находившихся в немецкой слободе. Кульман был сожжен через несколько недель после падения Софии. В октябре 1689 года состоялся указ, имевший целью затруднить приезд иностранцев в Россию. Сам Гордон испытал на себе неприязнь патриарха к иноземцам. Приглашенный к торжественному столу по случаю празднования рождения царевича Алексея Петровича (в феврале 1690 года), он не мог участвовать в обеде, потому что патриарх объявил решительно, что иноземцам в таких случаях быть неприлично (II, 297). Можно думать, что Петру, в продолжение нескольких месяцев видевшему Гордона почти ежедневно, этот эпизод очень не понравился. Желая показать внимание оскорбленному генералу, Петр на другой же день после этого происшествия пригласил его обедать где-то за городом. На возвратном пути оттуда царь постоянно с ним беседовал (II, 297).
Эта привязанность царя к иностранцам сильно тревожила патриарха, в своем завещании высказавшегося в самых сильных выражениях против иноземцев и против влияния западной Европы вообще. Тут он коснулся и Гордона, хотя и не назвал его по имени. Мы видели, что Иоаким еще до похода 1689 года не желал, чтобы Гордон в нем участвовал. ныне же патриарх писал: «Говорил я, смиренный старец, не обинуяся, благородной государыне царевне Софье Алексеевне, и молил ее, и учил, и письмом увещевал пред началом Крымских походов, когда царские войска ходили на Татар, чтобы еретикам-иноверцам начальниками в полках не быть; но благородная царевна моления моего послушать не изволила; не послушал меня и князь Василий Голицын; что же вышло? Бесчестие и бесславие на многия земли, как всем известно и ведомо!» 2). [[77]
Известно, что и народ не любил иностранцев. Многие обычаи их казались Русским странными, смешными. Купечество жаловалось сильно на конкуренцию иноземцев, простой народ часто осыпал их бранью и насмешками. Пруд, около которого иноземцы выстроили себе дома при царе Михаиле Федоровиче назывался Поганым; Немецкая слобода слыла под презрительным именем Кукуя. Сама мать Петра, Наталья Кирилловна, празднуя день своего тезоименитства, жаловала из собственных рук чаркою вина всех русских сановников, в том числе полковников стрелецких, также гостей и купцов, но генералов и полковников иноземных не удостаивала этой чести и в чертоги не впускала (II, 316). В тот самый день оскорбили иностранцев и тем, что гости и купцы при приеме занимали место выше их. О супруге Петра известно, что она не любила иноземцев, видя в них нехристей и развратников3). Не так, однако, думал сам Петр. «Не обращая внимания на заметную досаду почтенных сединами и преданностью бояр, на строгие нравоучения всеми чтимого патриарха, на суеверных ужас народа, не слушая ни нежных пеней матери, ни упреков жены, еще любимой, Петр, - по словам Устрялова, - с ласковым приветом товарища и друга протянул свою руку чужеземным пришельцам, искавшим в России царского жалованья, торговой корысти, нередко куска хлеба, и потребовал у них образования для себя и для своего народа».
При таких обстоятельствах смерть патриарха Иоакима, скончавшегося 17-го марта 1690 ода, была для Гордона важным событием (II, 298); он, однако, записывает этот факт без всяких замечаний о значении его. Зато достойно внимания следующее замечание в письме Гордона к его другу, купцу Мевереллю в Лондон от 29-го июля 1690 года (III, 256): «Я все еще при дворе, что причиняет мне большие расходы и много беспокойства. Мне обещали большие награды, но пока я еще получил мало. Когда молодой царь сам возьмет на себя управлением государством, тогда я, без сомнения, проучу полное удовлетворение». Из этого замечания видно, что Гордон пользовался безусловным расположением к себе Петра, но что Петр в этом отношении – и после кончины патриарха – был еще несколько стеснен и не мог действовать вполне [78] независимо. Впрочем, Петр умел ценить заслуги Гордона. «Дорог, незаменим Петру был Гордон, - справедливо замечает Устрялов, - в высшей степени точный во всех своих поступках, тем более в исполнении своих обязанностей, бдительный, неутомимый, храбрости испытанной, чести безукоризненной, характера прямого и благородного, он присоединял к тому многолетнюю опытность, и если, мало знакомый с военными науками, не мог быть искусным главнокомандующим, взамен того обладал множеством практических сведений об устройстве войск регулярных и был отличным боевым генералом. А это для Петра было главное»4).
Нам кажется, что Гордон не только своею практической опытностью, но и некоторым теоретическим знанием военного дела годился в наставники Петру. Устрялов, очевидно, не достаточно ценит образование Гордона вообще. Допуская, что Гордон, как говорит Устрялов, пришел в Россию «смелым рубакой, но с самыми ограниченными сведениями в военном деле, чего он, впрочем, не скрывал, сознаваясь князю Голицыну, что инженерного искусства вовсе не понимает». Нельзя отрицать, что Гордон не ограничивался практической стороной дела, но старался путем чтения приобретать кое-какие теоретические познания; в другом месте мы укажем на эти занятия и на начитанность Гордона. Но не одна военная специальность должна была нравиться Петру в Гордоне, который вообще был многосторонне образованным человеком. В продолжение всей жизни он следил с большим вниманием за политическими событиями. В зрелых летах, путешествуя несколько раз по Европе, он имел случай познакомиться с бытом разных государств и народов. Его беседы могли заменить для Петра чтение газет. Переписываясь со множеством лиц в разных концах Европы, Гордон хорошо знал о том, что происходило на западе. Выписывая книги, инструменты, предметы роскоши, он постоянно находился в самой тесной связи с западной культурой, а именно, последняя казалась Петру в высшей степени привлекательной. Лефорт был дорог для Петра главным образом своей личностью, своим прекрасным сердцем, бескорыстной беспредельной преданностью к особе Петра. Но Гордон гораздо более, чем Лефорт, мог считаться представителем [79] западноевропейской политической и общественной цивилизации и потому скорее, чем Лефорт, мог быть настовиком Петра и посредником в его сближении с европейской культурой. 21-м годом моложе Гордона и 16-ю старше Петра, Лефорт по своему характеру и наклонностям оставался юношей до гроба. Напротив того, Гордон, который был тридцатью семью годами старше Петра, уже в юных летах отличался необычайной зрелостью характера, обдуманностью действий, ясностью воззрений и неутомимым трудолюбием. В противоположности к некоторой женственности в характере Лефорта, не отличавшегося ни самостоятельной волей, ни ясным сознанием своего личного достоинства, Гордон был серьезным мужчиной, который всегда сознает свое положение и свой долг. Лефорт едва ли любил труды военные: удовольствия веселой жизни, дружеская попойка с разгульными друзьями, пиры по нескольку дней сряду с танцами, с музыкой были для него, кажется, привлекательнее славы ратных подвигов5).
Гордон, напротив того, с трудом перенося увеселения придворной жизни, предпочитал им походы и занятия за письменным столом. Именно при этой солидности, серьезности, при некотором педантизме Гордона, в противоположность широкой натуре Лефорта, достойно внимания сближение первого с Петром. Их отношения не изменялись в продолжение всего времени до кончины Гордона. Они были менее интимными, чем отношения Петра к Лефорту, но имели, по крайней мере, такое же значение в жизни юного царя, принося ему большую пользу, расширяя круг его знаний, наводя его на новые мысли, упражняя его в делах военной техники и развивая его понятия. Сначала царя занимали фейерверки и попойки, а затем начались маневры в больших размерах, в которых Гордон был главным руководителем. Наконец настала эпоха Азовских походов.
Представим некоторые данные об отношениях Петра к Гордону до Азовских походов.
11-го января 1690 года Гордон присутствовал при приготовлении самим Петром фейерверка, 13-го он обедал у Петра и оставался почти до ужина, 16-го он опять обедал у Петра и оставался до 1-го часа ночи; опыты с фейерверком были удачны. 17-го он снова был при дворе, где происходило какое-то совещание. [80] 19-го он вместе с Петром был на даче у боярина Петра Васильевича Шереметьева, оттуда они отправились после обеда в один из загородных дворцов Петра и здесь занимались фейерверком, а затем снова отправились к Шереметьеву. На другой день Гордон хворал вследствие этой пирушки, продолжавшейся до ночи, и пролежал весь день в постели. 21-го Гордон опять обедал у Петра, 22-го также; в этот день его зять Стразбург обжег себе лицо на фейерверке. 23-го он посетил Петра в городе, а затем был на похоронах одной полковницы, вследствие чего на другой день не мог видеться с Петром, так как по обычаю все лица, присутствовавшие при погребении, в продолжение трех дней не могли являться при дворе. 27-го Гордон был при дворе, 31-го также; 4-го и 5-го февраля он долго разговаривал с Петром и пр. (II, 290 и след.). Он говорил с Петром о расширении прав католиков в России (I, 289), просил его принять меры для правильной выдачи жалованья (II, 293), испытывал с ним новые пушки (II, 296) и предпринимал поездки по воде, продолжавшиеся иногда по два дня (II, 302). Когда родился царевич Алексей, Гордон (23-го февраля) командовал парадом войск и от имени всего войска в торжественной речи поздравил Петра (II, 206). Стрельба залпом при этом случае до того понравилась Петру, что нужно было повторить ее несколько раз.
Начались награды. Гордон получил право на беспошлинный провоз вина, чем и пользовался неоднократно (II, 292, 356); ему пожаловали бархату (II, 296, 300). 6-го марта 1691 года Петр обрадовал Гордона подарком в 1,000 рублей; половину этой суммы Гордон получил в разных серебряных сосудах, а другую соболями; и то, и другое Гордон продал. Его зять Стразбург получил 500 рублей (II, 335, 337). Вскоре после того Петр подарил Гордону землю подле его дома до реки Яузы (II, 341). Начиная с 1692 года, Гордон стал получать сверх оклада 400 рублей (II, 362).
Петр совершенно привык к эти близким сношениям с жителями Немецкой слободы. Когда 26-го февраля 1690 года он в своем дворце устроил великолепный фейерверк, то пригласил иностранцев с их семействами стоять близко, несмотря на то, что тут находился весь двор, оба царя, обе царицы и некоторые царевны; на этот раз Гордон и его родственники и знакомые вернулись домой не ранее как в два часа по полуночи (II, 298). Вскоре Петр и сам стал посещать Немецкую слободу. 30-го [81] апреля 1690 года Петр с боярами и важнейшими царедворцами ужинал у Гордона и был чрезвычайно весел (II, 302), и после того такие посещения повторялись довольно часто. Иногда число гостей при таких случаях было довольно значительное (до 40 человек); иногда, как кажется, Петр обедал у Гордона один. Петр был у Гордона и на свадьбе его дочери, и на похоронах зятя. Иногда посещения его были очень продолжительны: так 2-го января 1691 года он объявил Гордону, что на другой день будет у него обедать и ужинать и останется ночевать; при этом было 85 человек гостей и около 100 человек прислуги. К ночи все расположились спать «по лагерному» (II, 330). На другой день вся компания отправилась обедать к Лефорту. 27-го января 1692 года Петр также провел у Гордона целый день (II, 365). Но молодой царь посещал Гордона и не ради одних попоек; когда однажды Гордон заболел после роскошного обеда у Бориса Алексеевича Голицына, Петр сам пришел к нему узнать подробнее о болезни, а затем послал ему лекарства (II, 312). Иногда Петр посылал за Гордоном, а затем после военных упражнений отправлялся к нему (II, 334); иногда Петр приходил совсем нечаянно, утром, днем, вечером (II, 349 и 350, 383 и 384, 397, 408, 409). Когда однажды Петр возвратился с Переяславского озера, он в тот же день зашел к Гордону (II, 401). Однажды Петр, посетив Гордона, взял у него три книги об артиллерийском искусстве (II. 421), подобно тому и Гордон брал книги у Петра (II, 477), а сам выписывал для него через купца Мюнтера книги из-за границы (II, 494). Иногда они беседовали о разных военных снарядах и оружии, например, осматривали новые шомпола, которые Гордон получил из Англии (I, 477) и которые чрезвычайно понравились Петру. Когда начали заниматься проектом больших маневров в Коломенском, Гордон изобрел машину, посредством которой можно было вламываться в неприятельский лагерь, несмотря на рогатки. Петр сам пришел к Гордону для осмотра этого снаряда, который до того понравился царю, что он велел заказать три такие снаряда (II, 469 и 284). Петр был как бы домашним другом в доме Гордона, обращался с ним как с равным. Прежде Гордона не приглашали к царскому столу при торжественных случаях, теперь же, например, в день рождения Петра 30-го июня 1690 года (патриарх Иоаким умер в марте), Гордон обедал вместе с боярами и сановниками. [82] Гордон весьма подробно описывает это празднество. После обеда стреляли из пушек в цель; Гордон в крайнем утомлении вернулся домой (II, 305). Однажды 2-го июля 1690 года Петр обжег себе лицо, и Гордон при этом случае был легко ранен (II, 305). Сын Гордона Джемс и зять его Стразбург также трудились вместе с Петром над фейерверком в царской лаборатории (II, 331 и 333). Вообще Гордон принадлежал к тому кружку, который в то время составлял постоянное общество Петра, то были: Борис Голицын, часто бывавший в это время и у Гордона, и у его зятьев (II, 310), Стрешнев, Нарышкин. Шереметьев, Лыков и пр.; но никто из этих товарищей не мог руководить учениями и маневрами так успешно, как Гордон. Однажды при таком случае Гордон обжег себе лицо и был довольно серьезно ранен в ногу (II, 318 и 319). Иногда он проводил вместе с царем целый день, занимаясь опытами над военными снарядами (II, 341). При Семеновских походах в октябре 1691 года Гордон руководил всем делом, указывал каждому его место и сам командовал правым крылом войска (II. 351). Когда Петр отправился однажды к персидскому посланнику, он взял с собою Льва Кирилловича Нарышкина и Гордона. Они видели там льва и львицу, которых посланник привез в подарок царю, и были угощаемы сластями, напитками и музыкой (II, 368).
Когда начались потехи Петра на Переяславском озере, он и туда приглашал Гордона, который даже купил там себе дом. С большой радостью Петр показывал Гордону свои суда (II, 372 и 373); Гордон участвовал в поездках по озеру и присутствовал при церемонии спускания на воду новопостроенного судна (II, 380, 381). Возвращаясь однажды вместе с Петром в Москву, Гордон, узнав о пожаре в городе, вместе с царем отправился туда и принимал столь ревностное участие в тушении пожара, что едва не лишился зрения (II, 382).
Особенно часто устраивались при дворе фейерверки. Гордон выписывал из-за границы разные сочинения о пиротехнике (II, 394), и Петр иногда поручал ему приготовление этой забавы (II, 394). Любопытно, что однажды по желанию Петра было два фейерверка: было состязание между русскими и иностранцами. 21-го февраля 1692 года был фейерверк иностранцев: он произвел, как пишет Гордон, «отличный эффект»; на другой же день был фейерверк Русских, который также произвел «хороший эффект» [83] (II, 399). Гордон получал также из-за границы разные книги об артиллерийском искусстве и вместе с царем делал опыты над новыми мортирами, ручными гранатами, бомбами и проч. (II, 378, 379, 391, 392). Эти занятия были прерваны болезнью Петра в конце 1691 года: дневник Гордона служит главным источником для истории этой болезни; оно и понятно, почему Гордон с большим вниманием следил за ее ходом. Из другого источника мы знаем, что любимцы Петра очень боялись его кончины в уверенности, что в таком случае при неминуемом господстве Софии, их ждет плаха или вечная ссылка. Более близкие к Петру лица, как например, Лефорт, князь Борис Голицын, Апраксин, Плещеев, на всякий случай запаслись лошадьми в намерении бежать из Москвы6).
В 1693 году Петр посетил Архангельск, между тем как Гордон оставался в Москве. Это было отчасти время отдыха для старого генерала. Придворная жизнь ему не нравилась; он иногда в письмах к друзьям жаловался на утомление и беспокойство разгульного житья-бытья в компании царя; здоровье его страдало от вечных попоек, обедов и ужинов, продолжавшихся иногда до глубокой ночи.
Впрочем, во время отсутствия Петра, продолжавшегося от 4-го июля до 1-го октября, Гордон не оставался без занятий: он занимался главным образом военно-административными делами. Тотчас по возвращении из Архангельска, Петр пришел к Гордону обедать; Гордон показывал ему и объяснял артиллерийский квадрант и особенный снаряд для гранат, а затем происходили маневры (II, 418, 419).
В январе умерла царица Наталья Кирилловна. Петр беседовал с Гордоном о болезни матери. В тот самый день, как она скончалась, Петр должен был удостоить своим присутствием ужин и бал у Гордона. Рано поутру Гордон отправился к Петру, но уже не застал его дома. Простившись с умирающей матерью, Петр удалился в Преображенское. Гордон поехал туда и застал царя сильно встревоженным и печальным. Гордон остался при нем. «Около 8 часов, - пишет он в своем дневнике, - получили мы известие, что царица скончалась на 42-м году жизни» (II, 435). В феврале 1694 года Гордон получил для [84] Петра от английско-московского торгового общества разные подарки: великолепное оружие, шляпу с белым пером, часы, инструменты и несколько дюжин бутылок лучших вин и ликёров. 15-го февраля царь приехал к Гордону для получения этих вещей (II, 437).
Уже в декабре 1693 года Гордон был назначен шаутбенахвом или контр-адмиралом7).
Петр готовился ко второму путешествию в Архангельск: он решил в будущем году устроить морские маневры на Белом море и для того соорудить один корабль, а другой купить в Голландии. Гордон в качестве контр-адмирала, разумеется, на этот раз должен был также отправиться в Архангельск, где жила его дочь Мэри Стевинс с мужем. Путешествие в Архангельск, которое он описывает чрезвычайно подробно, он совершил без Петра. Оставив Москву 29-го апреля, Гордон приехал в Архангельск 18-го мая. Здесь, по обыкновению, происходил ряд пиршеств. Между прочим, был большой пир на спущенном на воду корабле. Затем Петр со всею своей компанией обедал у зятя Гордона Стевинса (II, 458). Петр отправился к Соловецкому монастырю, но не брал Гордона с собою в эту поездку; во время отсутствия Петра в Архангельск прибыли два английских корабля. Шкиперы, земляки Гордона, посетили его и угощали его на своих кораблях. И Петр, по возвращении в Архангельск, пировал с шкиперами, которые, как пишет Гордон, при этом не щадили ни вина, ни пороха. 1-го июля Петр со всею компанией пировал у Гордона. Занимаясь отделкою нового корабля, царь в свободные часы с Гордоном и английскими шкиперами играл в кегли (I, 460-466).
Впрочем, Гордон не бездействовал и в Архангельске. Нужно было переводить с английского языка на русский регламент для корабельных сигналов; далее нужно было готовиться к плаванию по Белому морю. Гордону поручено было командовать арьергардом небольшого русского флота на яхте Святой Петр. С 3-го августа готовый к отплытию флот целых шесть суток не мог двинуться с места за совершенным безветрием. От нечего делать скучавшие мореходы бродили по окрестным островам и убивали время в дружных попойках. «Старый весельчак Гордон», как называет [85] его Устрялов8), между прочим предложил в шутку английскому капитану Блойсу устроить пир на одном из островов, и обещал за то дать ему имя радушного хозяина. Капитан согласился и угостил Гордона с его товарищами как нельзя лучше. Царя, впрочем, на этом пиру не было.
Плавание по белому морю было далеко не безопасное. Гордон не был моряком, не раз во время путешествий в Англию он страдал морской болезнью. Яхта Святой Петр на которой он находился, отстала от прочего флота, взяла направление по неверности компаса слишком к западу и едва не наткнулась на каменный остров Сосновец близь Терского берега. Водруженные на нем кресты, вероятно, над телами утонувших мореходов штурман принял за вымпелы прочих кораблей. Когда заметили с судна землю, оно находилось в таком расстоянии от прибрежных утесов, что можно было перекинуть на них камень. К счастью ветер был не крепок. Яхта остановилась не далее одной сажени от скалы, о которую могла бы разбиться. Гордон и его спутники были в ужасе; несколько времени не могли придумать, что делать, но, наконец, буксиром при помощи бота оттянули судно от берега и прошли между островом и твердой землей не без опасения подводных камней. Через несколько времени Гордон соединился с прочими судами, поджидавшими его. После восьмидневного плавания все суда возвратились к Архангельску. Тут, между прочим, Гордон трудился над подробным планом Кожуховского похода и даже написал подробную записку об этом предмете. Вскоре затем генерал отправился в Москву, куда и приехал 12-го сентября (II, 483).
Что касается до Кожуховского похода, то из дневника Гордона видно, что и при этом случае, как и при прежних маневрах, он был главным руководителем. В продолжение трех недель, пока происходили маневры, имевшие, впрочем, довольно серьезный характер. Гордон постоянно был в обществе Петра. Интимные сношения его с царем продолжались и в 1694 году. В ноябре этого года Петр, посетив однажды Гордона, оставался у него целый час, а затем вместе с ним отправился на какую-то свадьбу. На пути туда Гордон начал говорить с царем о католиках, надеясь выхлопотать некоторые льготы для католицизма в России (II, 494). [86] Вскоре после того Петр пожелал присутствовать при богослужении в католической церкви, а после того обедал у Гордона.
Таково было житье-бытье Гордона в девяностых годах до Азовских походов, таковы были в это время отношения его с царем Петром. Эта эпоха, как известно, не богата политическими событиями. Государственными делами Петр в это время почти вовсе не занимался. До широкой и плодотворной деятельности следующих годов, до Азовских походов, до путешествия Петра на запад, до столкновения со Швецией нужно было в продолжение нескольких лет готовиться, учиться. Местом учения была для него, по крайней мере, отчасти Немецкая слобода. Одним из важнейших наставников был Гордон. Впрочем, он в то время и не сознавал важного значения этих подготовительных занятий и не находил настоящего удовлетворения в этой, по его мнению, праздной жизни близ молодого царя.

 

Примечания

1) Ист. П. В., II, 23.
2) Устрялов, Ист. П. В., II, 116.
3) Устрялов, Ист. П. В., II, 119.
4) Устрялов, Ист. П. В., II, 124.
5) Устрялов, Ист. П. B., II, 122.
6) Устрялов, Ист. П. В., II, 144.
7) Устрялов, Ист. П. В., II, 163.
8) Ист. П. В., II, 173.

 


Назад

Вперед!
В начало раздела




© 2003-2019 Адъютант! При использовании представленных здесь материалов ссылка на источник обязательна.

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru