: Материалы  : Библиотека : Суворов : Кавалергарды :

Адъютант!

: Военнопленные 1812-15 : Сыск : Курьер : Форум

Патрик Гордон
и его дневник.

Сочинение А. Брикнера.

 

Публикуется по изданию: Брикнер А.Г. Патрик Гордон и его дневник. СПб. Типография В. С. Балашова. 1878.


библиотека Адъютанта


1. Жизнь Патрика Гордона.

Азовские походы.

 

Петр писал к Апраксину 16 апреля 1695 года: «Хотя в ту пору как осенью в продолжение пяти недель трудились мы под Кожуховым в Марсовой потехе, ничего более, кроме игр на уме не было; однако ж, игра стала предвестником настоящего дела»1); а в другом письме: «Шутили под Кожуховым, а теперь под Азов играть едем»2).
Как думал сам Гордон о предприятиях против Турок и Татар в это время, мы не знаем. В Чигирине он испытал значение борьбы с Турками, тем не менее в 1684 году он, как мы видели, не сомневался в успехе похода в Крым. Однако, походы Голицына показали, что надежды Гордона были тщетны. В последующее затем время Гордон, как кажется, был недоволен бездействием правительства в отношении к Туркам и Татарам, а еще более тем, что Россия не была достаточно приготовлена к той войне. Мы уже видели, что он завидовал Мазепе, потому что последний не оставался в бездействии. К герцогу Гордону генерал писал в мае 1691 года следующее: «Здесь находится императорский интернунций, который должен заставить нас сделать диверсию против Татар. Он, однако, не успеет в своем намерении, [87] потому что мы не склонны и недостаточно сильны делать более чем мы делали до его приезда, то есть мы должны довольствоваться прикрытием наших границ» (III, 280). В том же духе Гордон писал в июле 1691 года к графу Мельфорту (III, 285), в январе 1692 года он писал к герцогу Гордону: «Мы здесь живем в мире, и самые настоятельные требования наших союзников не заставят нас предпринять что-либо важное» (III, 309).
Мы не знаем, каким образом появилась и развилась мысль об Азовском походе. Без сомнения, такому важному решению предшествовали разные совещания. В дневнике Гордона ничего не упомянуто об этом предмете; знаем только, что с самого начала 1695 года Гордон был занят приготовлениями к походу. На этот раз он не подавал политического мемуара в роде составленного в 1684 году для Голицына. Нельзя сомневаться в том, что мысль о войне довольно часто была предметом бесед между Петром и Гордоном. В своем дневнике, однако, Гордон вообще в самых лишь редких случаях отмечал содержание бесед. И из других источников мы узнаем весьма мало о том, как состоялось весьма важное решение Петра сделать наконец шаг вперед в решении восточного вопроса. Мы знаем, что в продолжение нескольких лет и Польша, и император старались склонить Россию к действиям против мусульман. В России такая война всегда считалась необходимостью. Но как именно сам Петр и передовые люди в России думали об этом вопросе в конце 1694 года – мы не знаем. Только следующее замечание в письме Гордона к его другу ксёндзу Шмидту от 20-го декабря 1694 года достойно внимания: «Я думаю и надеюсь, что мы в это лето предпримем что-нибудь для блага христианства и наших союзников» (III, 255).
Как скоро поход был решен, для Гордона началась усиленная деятельность. 7-го февраля он осматривал свой Бутырский полк, а затем был у Петра и с ним составил список всем предметам, которые должно было взять с собою в поход. Ежедневно Гордон ездил в Преображенское и имел разные совещания о походе. Так, например, 15-го февраля он беседовал с Тихоном Никитичем Стрешневым о маршруте войск, составлял списки офицерам, велел приготовить знамена, советовался с Петром, с Б. А. Голицыным и проч. (II, 507-510).
Начальство над войском, отправляемым в поход, было поручено [88] трем генералам, из которых каждый имел свою отдельную дивизию: Артамону Михайловичу Головину, Францу Яковлевичу Лефорту и Гордону. Дела решались на консилии трех генералов, но приговоры их исполнялись не иначе, как с согласия «бомбардира Преображенского полка Петра Алексеева». Нельзя, однако, сказать, чтобы Гордон в это время играл особенно важную роль. Лефорт находился в более близких отношениях к царю, и между ним и Гордоном было некоторое соперничество; в дневнике Гордона местами даже заметно между строками неудовольствие на Лефорта. Еще в 1692 году, когда Лефорт был назначен полковником первого выборного полка, Гордон высказывал неудовольствие на такое его повышение3).
Когда начались приготовления к походу, Лефорт постоянно находился при Петре. «По приказанию Их Величеств, - писал он в одном письме в Женеву, - я пишу с этою же почтою к разным знатным лицам о предстоящем походе». В письме к брату Лефорт пишет: «Я назначен первым генералом с двумя другими»4). Из этого, однако, еще не следует, что Лефорт в официальном отношении занимал первое место: Гордон стоял на равной с ним ступени, хотя и не был так близок к Петру.
20-го февраля Гордон имел совещание с Петром о походе и убедил царя блокировать Азов. Окончательное решение вопроса было, однако, отложено до военного совета, назначенного на другой день. В этом собрании мысль Гордона была принята, и вследствие того он получил приказание по возможности скорее отправиться с авангардом к Азову. Предложения Гордона обсуждались и 22-го февраля на пиру у Л. К. Нарышкина. Между тем продолжались приготовления. Гордон купил несколько лошадей, принимал оружие и амуницию. 2-го марта утром Петр завтракал у Гордона, а затем вместе с ним осматривал стрелецкие полки. 7-го марта Гордон с Петром и другими лицами завтракали у Лефорта, затем Петр пришел к Гордону и провел у него несколько часов. В тот же день Гордон выступил в поход (II, 510-514).
В дневнике подробно описан его путь. Он оставался в Тамбове до конца апреля. Все это время он был занят разными распоряжениями, покупкой лошадей, в которых ощущался сильный [89] недостаток и проч. Довольно важны на пути беседы Гордона с казацким атаманом, желавшим убедить его не идти дальше до прибытия прочего войска. Такие внушения не могли подействовать на Гордона, оставшегося непоколебимым в исполнении своей обязанности, несмотря на то, что требования казаков становились настойчивее по мере того, как Гордон приближался к Азову. Действительно, положение становилось опасным, потому что Гордон узнал о большом количестве неприятельских войск, находившихся у Азова; но еще более опасной в глазах Гордона была готовность казаков к измене. Твердость Гордона, впрочем, действовала и на казаков. Несмотря на все опасения их и офицеров в военном совете, созванном Гордоном, никто не противоречил его мнению, что нужно идти вперед (II, 552-554). На Гордоне лежала тяжелая ответственность. Он сильно жалуется в дневнике на нерадение казаков и стрельцов. У Маныча он остановился, но вскоре пошел далее. 27-го июня, наконец, показался Азов. Гордон расположился со своим войском на окрестных курганах и спешил укрепить свою позицию; два дня спустя прибыл Петр5) и в тот же день с двумя другими генералами ужинал у Гордона (II, 563).
То у Гордона, то у Лефорта происходили совещания о распределении войск под Азовом. Было решено, что Гордон должен занять середину позиции, Лефорт – левый фланг, а Головин – правый (II, 564). Окончательное приближение к Азову – тут Гордон был впереди – представляло затруднения, потому что войско вообще было недовольно походом (II, 564). С большим трудом Гордон старался убедить полковников и других лиц, что пока нет никакой опасности. Об этих движениях Гордон рассказывает чрезвычайно подробно. Ему одному было поручено руководить приготовлениями к осаде. 5-го июня Петр опять соединился с Гордоном и постоянно советовался с ним.
Не считая нужным входить в подробности осады Азова, укажем на ту роль, которую при этом случае играл Гордон. Хотя он, без сомнения, был самым опытным из начальствующих в русском войске, советы его не всегда были приводимы в исполнение. Так, например, уже 5-го июля возникло разногласие между Гордоном и инженерами о постройке укреплений, и желания Гордона не [90] были исполнены (II, 570). Его старания ускорить работы оказались безуспешными. Сам Гордон не всегда действовал удачно. После разных нападений Турок, особенно на ту часть лагеря, где командовал Лефорт, и после взятия 14-го июля двух каланчей, 15-го Турки, узнав кое-какие подробности о положении Русских, напали на батарею Гордона. Сын его, полковник Джемс Гордон, отличился при этом случае и был ранен. Сам Гордон сделал все возможное, чтобы остановить отступавших стрельцов и солдат, и едва сам не попал в плен. Редут с пушками остался в руках неприятеля. Самого Гордона едва ли, однако, можно обвинять в этом случае: скорее виною было нерадение войска. В созванном 18-го июля военном совете Гордон изложил подробно свои мысли (II, 577). Но соображения его были одобрены только отчасти; вообще, как он замечает, «все делалось так медленно и беспорядочно, будто мы не имели вовсе в виду серьезно взять крепость» (II, 578).
Вскоре, однако, явилась мысль о приступе. 30го все заговорили об этом, хотя никто, как говорит Гордон, не имел понятия об условиях такого дела. Разумеется, Гордон высказал свое мнение, указал на неопытность офицеров, на недостаточную дисциплину и предсказывал неудачу. Но все это не помогало, и он должен был «плыть по течению: иначе же, - говорит он, - я взял бы на себя всю ответственность в замедлении и дальнейшем пребывании у Азова». В военном совете, созванном 2-го августа, Гордон еще раз объяснял подробно, почему нельзя пока надеяться на успех приступа, но сторонники противного мнения стояли на своем. Гордон был в недоумении. План казался ему слишком отважным. Он замечал, что даже охотники, доброй волей и денежной наградой побужденные участвовать в приступе, не надеялись на успех. Ночью на 5-е августа Гордон еще раз отправился к Петру и старался убедить его, что на успех невозможно рассчитывать. Все, однако, было тщетно. Когда, наконец, и Петр, и другие генералы пришли в ту же ночь к Гордону, все с жаром говорили о приступе и взятии крепости, так что Гордон уже не смел прекословить и говорил как другие, несмотря на то, что сам не ожидал успеха» (II, 584-586).
Все это показывает, что влияние Гордона на Петра не было в то время сильно. Как кажется, Лефорт особенно настаивал на приступе. По крайней мере в письме к своим женевским [91] родственникам он объясняет, почему приступ легко мог удасться6). Гордон же говорит, что это предприятие состоялось по внушению «советников Ровоама» (II, 588). На самом деле приступ имел исход весьма печальный. Много народа погибло совершенно понапрасну. Гордон сначала не хотел без дозволения Петра распорядиться отступлением, но затем, не дождавшись царского приказа и пренебрегая царским гневом, велел трубить и этим спас остатки войска (II, 588). О непосредственно последовавших затем событиях Гордон рассказывал так: «Около 9 часов Государь потребовал меня к себе, явились и другие генералы. Все они были скучны и печальны. Я просил созвать военный совет, чтобы надлежащим образом обсудить дело». В военном совете было решено продолжать осаду. Предусмотрительный Гордон, не вполне доверяя искусству инженеров и мало надеясь на успех, советовал укрепить каланчи, чтобы удержать их за собой в случае отступления от Азова. Товарищи слушали его равнодушно и не торопились исполнять его совет. Он, однако, настоял на своем, и Петр с генералами отправился к каланчам для назначения, где возвести болверки. Но Головин и Лефорт, по-прежнему не видевшие большой надобности в укреплении каланчей, вывели своим легкомыслием Гордона из терпения: в досаде он говорил с излишним жаром и упрекал товарищей в равнодушии к столь важному делу и в небрежном устройстве траншей на левом фланге. Эта выходка очень не понравилась. Однако, приступили к укреплению каланчей сообразно с предложениями Гордона (II, 591).
Из донесения австрийского дипломатического агента Плейера, бывшего также в русском лагере во время осады Азова, видно, что Гордон был недоволен Лефортом, который не заботился об устройстве коммуникационных линий с лагерем Гордона для взаимной обороны7). Уже в июле месяце между Гордоном и Лефортом происходили на этот счет пререкания. Плейер упоминает также и о плохой дисциплине войска, бывшего под командой Гордона8).
Между тем Турки очень боялись Гордона. У них распространился слух, что он ранен смертельно, и они старались [92] узнать, правда ли это, и пытали одного казака за то, что он рассказывал, что Гордон жив и здоров (II, 599).
С Петром Гордону часто приходилось спорить. 12-го сентября царь пришел к Гордону и показал ему бумагу, которую хотели бросить в город. Гордону это воззвание не понравилось: он считал вообще такую меру излишней и неприличной (II, 600). Мы не знаем, высказал ли он свое мнение откровенно или нет. Вообще Гордон был в мрачном, угрюмом расположении духа. Он жаловался, между прочим, на недостаток в ядрах и бомбах. О военном совете 13-го сентября он замечает, что, «как обыкновенно, в нем не было принято ни одного порядочного решения» (II, 601). Головин устроил в подкопе камеру и наполнил ее порохом. Инженер был молодой и неопытный. Сомневаясь в истине его слов, Гордон доказывал, что преждевременный взрыв не принесет никакой пользы и только перебьет Русских же. Но созванный государем военный совет решил взорвать подкоп, и как скоро обрушится стена, занять пролом ближайшими войсками. Предсказания Гордона сбылись буквально. Крепостная стена осталась невредимой, а много Русских погибло. «Эта неудача, - говорит Гордон, - сильно огорчила государя и произвела неописанный ужас в войске, потерявшем после того всякое доверие к иностранцам» (II, 603).
Опять пошла речь о штурме, и опять Гордону пришлось говорить против него. Он нарочно ездил к каланчам, чтобы отсоветовать эту попытку, но так как другие генералы нисколько не разделяли его мнение, он один не мог убедить Петра оставить это предприятие и решился молчать. На другой день Гордон, отобедав с царем, заехал к Лефорту посоветоваться, нельзя ли хоть повременить с приступом, но нашел в его суждениях так мало основательности и ясности, что потерял всякую надежду на его содействие (II, 605). Петр намеревался напасть на город со стороны реки. Гордон не одобрял и этого намерения и подробно изложил свои доводы против него. Возражения его были оставлены без внимания, хотя опровергнуть его никто не сумел. Лефорт и Головин ласкали себя какими-то ни на чем не основанными надеждами и даже дали понять Гордону, что его сомнения и опасения вызваны каким-то нежеланием взять крепость (II, 608). Одним словом, между генералами постоянно было полнейшее разногласие. Правда, они ежедневно сходились друг к другу обедать, но отношения их не могли не [93] быть несколько натянутыми. Ход событий доказывал, однако, на каждом шагу, что взгляды Гордона были основательны. Он был опытнейшим из всех лиц, окружавших Петра; он никогда не ограничивался голословным противоречием и каждый раз подробно объяснял причины своих сомнений, своего пессимизма, и все его предсказания сбывались с точностью. Тем не менее влияние Лефорта на Петра было гораздо сильнее, и Гордон оставался как в тени9).
Штурм 25-го сентября был также совершенно неудачен. Несмотря на неудачу. Петр велел два раза возобновить приступ, и Гордон, хотя убежденный, что гибель множества людей не имеет никакой цели, должен был повиноваться. Он со своим отрядом делал все возможное, но отряд Головина и Лефорта не поддерживали его действий (II, 611). Турки, замечая нерешительность и отсутствие единодушия, действовали тем успешнее. Мина, подведенная Русскими, опять взорвалась, не причинив Туркам особенного вреда, но зато убила и переранила много Русских.
Этим кончилась первая осада Азова. 27-го сентября было решено отступить и возвратиться в Москву. Был Гордон во время отступления в арьергарде, ему стоило большого труда держать войско в порядке, вследствие дурной дисциплины полков. К тому же арьергард был в опасности подвергнуться нападению от Татар, окружавших отступавшее войско густыми толпами. Начались морозы, выпал снег, поднялась жестокая и продолжительная вьюга. Войско страдало ужасно. Люди и лошади гибли в степи от холода и голода. Очевидец Плейер, задержанный около месяца в Черкасске болезнью, рассказывает, что, отправившись по следам отступавшей армии, он не мог видеть без слез и содрогания множества трупов, на пространстве 800 верст разбросанных и пожираемых волками10).
На возвратном пути Гордон имел несколько раз случай беседовать с Петром о разных предметах (II, 626, 628). Иногда [94] происходили и попойки. Однажды и Гордон угощал государя. Простившись с ним в Валуйках, Гордон соединился с царем опять в Туле, где они осматривали железные заводы, и где Гордон сам сковал широкую железную плиту (II, 6350. Приближаясь к Москве, Гордон от встретившего его сына Феодора, недавно возвратившегося из Браунсберга, узнал о кончине своего младшего сына Петра. Царь ласково приветствовал Гордонова сына, который впоследствии также служил в русском войске.
22-го ноября был торжественный въезд в Москву. Желябужский пишет: «Первым пришел генерал Петр Иванович Гордон, а за ним государь и весь царский синклит»11). Вечером этого дня Гордон приехал в Немецкую слободу.
Недолго, от конца ноября до начала марта, Гордон оставался дома. Вскоре Петр принялся ревностно за приготовления к новому походу под Азов. В это время Гордон виделся весьма часто с царем. Тотчас же после возвращения в Москву. Петр позвал Гордона к себе на обед, но Гордон по болезни не мог явиться. Два дня спустя, царь зашел к Гордону и любовался упражнениями его сына Феодора со знаменем и ружьем. 7-го декабря Петр и Гордон ездили верхом и на пути беседовали о разных предметах. 14-го декабря Петр приехал за Гордоном и отправился с ним к Лефорту, к которому явились Головин и другие. Там происходило совещание об избрании генералиссимуса. На это место был назначен князь Черкасский, а на случай его болезни – боярин Шеин. Тут же происходили совещания о назначении адмирала, так как главною заботой в это время было сооружение флота. Адмиралом сделан был Лефорт. Таким образом, другие, менее опытные люди были назначены на главные места, между тем как Гордон остался опять на заднем плане. Мы не знаем, считал ли он себя оскорбленным этими назначениями, но как бы то ни было, он принимал самое деятельное участие в приготовлениях к походу и затем был главным виновником покорения Азова12).
В декабре Гордон был занят составлением проекта для постройки моста через Дон. Он сделал список всем материалам, [95] необходимым для этой цели (II, 640-642). Хотя он некогда говорил Василию Васильевичу Голицыну, что не знает инженерного искусства, но из пространных мемуаров его о технических вопросах видно, что он был весьма опытен и в этом отношении.
С 1696 года дневник Гордона становится короче. Рассказ его о втором Азовском походе гораздо менее подробен, чем рассказ о первом. 8-го марта Гордон отправился в поход. В это время уже кипела работа в Воронеже, где готовился флот. Там гордон опять встретился с Петром, с которым пировал у Плещеева, Апраксина и других и занимался составлением списков разным предметам, нужных для похода (II, 15-20), и совещаниями с генералиссимусом Шеиным. В Воронеже был пир у Лефорта, причем пили за здоровье Английского короля Вильгельма III. Но Гордон отказался пить за здоровье этого похитителя английского престола и вместо того пил за здоровье короля Якова. Довольно подробно Гордон описывает плаванье по Воронежу и Дону до Азова, куда он прибыл 18-го мая (II, 32). Тут при распределении войск, при постройке укреплений и при распоряжениях разного рода он играл весьма важную роль. Когда однажды он составил проект форта, и начались постройки, Петр с большим вниманием следил за успехами этих работ (II, 36 и 37). Гордон старался окончить фортификационные работы по возможности скорее. Об этих работах находим в дневнике много подробностей13).
Осада шла успешно. Турецкий флот оставался в бездействии. Обстреливание города началось 16-го июня с большим успехом. Царь жил на море и с галеры Principium распоряжался осадой Азова. Но городские укрепления остались нетронутыми, и осаждающие не знали, что делать для достижения желаемой цели. Выписанные иностранные инженеры, артиллеристы и минеры еще не приезжали. Брать город приступом после двукратной неудачи минувшего года считали тем менее возможным, что в стенах его не было ни одного пролома, и беспрерывный огонь с Гордоновых батарей, разрушавший дома внутри города. не мог повредить угловому бастиону, на который направлены были все выстрелы. Гордон в это время хворал и даже несколько дней пролежал в постели. Впрочем, в первых числах июля, оправившись, он стал снова руководить осадой. [96]
Уже 22-го июля, однако, когда спросили мнение солдат и стрельцов, каким образом они думают овладеть Азовом, они отозвались, что надобно возвести высокий земляной вал, привалить его к валу неприятельскому и, засыпав ров, сбить Турок с крепостных стен. Как ни странно было это предложение, напоминавшее осаду Херсона великим князем Владимиром в Х столетии, полководцы согласились на общее желание войска. ночью на 23-е июня приступили к гигантской работе, к возведению земляной насыпи под неприятельскими выстрелами. мало ого, искуснейший из Петровых генералов, Гордон, с жаром ухватился за неясную мысль войска, развил ее в обширнейших размерах и составил проект высокому валу, который бы превышал крепостные стены с выходами для вылазок, с раскатами для батарей, так что с него можно было бы через наружные укрепления стрелять по каменному замку (II, 44 и 49). Этот проект Гордона относится к 3-му июля, значит уже десять дней после начала работы. Гордон развил далее мысль, поданную войсками. Эти работы были сопряжены со значительной потерей людей. Гордон в своем дневнике рассказывает об успехе этих работ и замечает, что когда он водил приехавших, наконец, 11-го июля австрийских инженеров по всем укреплением, они дивились огромностью работ (II, 52). Неизвестно, какого мнения они были об этом вале, каждую ночь становившемся все выше и выше. В русском лагере особенно надеялись на эту насыпь, изобретение которой иногда приписывалось Гордону. Так, например, Александр Гордон, сделавшийся впоследствии зятем Патрика и участвовавший в осаде Азова, в своем сочинении о Петре Великом говорит, что мысль о вале принадлежит всецело Гордону14).
Сооружение вала, отважность Запорожцев, сделавших смелое нападение на крепость, искусство иностранных инженеров, особенно метко стрелявших по неприятельским укреплениям, и приготовления к общему штурму побудили Турок сдаться.
Сохранилось предание, что Петр приписывал взятие Азова главным образом доблести и искусству Гордона. Нартов, рассказывая о похоронах Гордона, сообщает следующее изречение Петра в ту [97] минуту, когда он кинул земли в могилу: «Я даю ему только горсть земли, а он дал мне целое государство земли с Азовом». Этот анекдот едва ли может считаться историческим фактом. Действительно, большая доля успеха при взятии Азова принадлежала Гордону, но все же нельзя сказать, чтобы он был завоевателем этой крепости. Если бы даже он и был изобретателем насыпи, а мы знаем, что первая мысль принадлежала не ему, а солдатам, - он все-таки не мог бы быть назван героем Азова. Но косвенно Петр занятием Азова был обязан Гордону, так как в продолжение нескольких лет был учеником его в ратном деле.
По окончании Чигиринского дела Гордон, как сказано выше, заметил, что Чигирин не был завоеван Турками, а был оставлен Русскими. То же самое можно сказать о занятии Азова. Турки уступили Азов в силу капитуляции. Турки вышли оттуда без боя, и Русские заняли город.
Там вскоре устроились пиршества. Был праздник у генералиссимуса Шеина, на котором, как замечает Гордон, не жалели ни пороху, ни напитков; была попойка у Лефорта, и все были «порядочно навеселе». Гордон в то же время был занят сооружением укреплений в Азове, а затем вместе с Петром отправился отыскивать удобное место для гавани.
16-го августа войска отправились в обратный путь. Гордон сообщает многие подробности об этом путешествии. В Туле он опять был встречен сыном Феодором, который в пышной речи поздравил царя с победой. 30-го сентября был торжественный въезд в Москву. Главную роль при этом случае, как кажется, играл Лефорт, ехавший в золотых государевых санях в шесть лошадей. Гордон со своею конюшней, штабом и генеральском значком занимал одно из последних мест в торжественном шествии. Сам Петр шел в скромном мундире морского капитана за великолепными санями адмирала. Стрелецкие полки, стоявшие на стойке и державшие ружья на караул, отдавали честь Зотову поклоном, а Лефорту и Шеину поклонами с залпом из мелкого ружья и из пушек. При входе в триумфальные ворота Виниус с вершины их говорил в трубу приветствие стихами адмиралу, командору и генералиссимусу.
Каково было официальное отношение Гордона к другим лицам видно и из наград за службу в Азове. Шеин получил медаль [98] в 13 червонцев, кубок, кафтан, 150 рублей денег в придачу и 305 дворов; Лефорт – медаль в 7 червонцев, кубок, кафтан и 140 дворов; Гордон и Головин – по медали в 6 червонцев, по кубку, по кафтану и по 100 дворов15).
При раздаче поместий Гордон сначала получил деревню Красное в нынешней Рязанской губернии и деревню Иваново (II, 90). Затем, однако, из-за Красного между Гордоном и Лефортом вышел спор или, по крайней мере, недоразумение – «difference», как говорит Гордон (II, 94), и деревня эта была отдана Лефорту. Несколько дней спустя Гордон получил другую деревню – Красную Слободу (II, 93). Эта перемена относится к марту 1697 года, а еще в феврале Гордон получил жалованную грамоту на имение (II, 388-90), и в ней подробно говорится о заслугах его при покорении Азова. Была ли деревня Красное, доставшаяся сначала Гордону, а потом Лефорту, лучше Красной Слободы, мы не знаем. Из дневника Гордона не видно, был ли он недоволен такою переменою или нет.
Последнее время службы и деятельности.
Возвратившись в Немецкую слободу осенью 1696 года, Гордон жил там спокойно до отправления своего к Азову в третий раз в апреле 1697 года. Образ его жизни и занятия оставались прежние. Военно-административная деятельность его, как кажется, принимала все более и более широкие размеры. Вместе с Шеиным он управлял всей военной частью.
Петр между тем готовился к отъезду за границу. Как известно, незадолго до отъезда случился заговор Цыклера, Соковнина и Пушкина. В самый день обнаружения этого заговора, 23-го февраля, Гордон, также как и другие близкие к Петру люди, провел вечер у Лефорта, но, как пишет наш генерал, заговор помешал веселью. В день казни преступников, о чем Гордон говорит очень подробно (II, 93), Петр должен был ужинать у него, но не мог явиться по случаю похорон своего дяди Мартемьяна Кирилловича Нарышкина.
10-го марта перед отъездом Петра был обед у Петра, на котором [99] участвовали важнейшие сановники и иностранцы. Как известно, Петр, уезжая, вверил управление государством трем лицам – Льву Кирилловичу Нарышкину, князю Борису Алексеевичу Голицыну и Петру Ивановичу Прозоровскому, а Москву «приказал» стольнику Феодору Юрьевичу Ромодановскому. Гордон не говорит о том в своем дневнике, но Корб передает слух, что эта мера была принята по совету Гордона, и именно с той целью, чтобы эти правители-соперники, «враждуя друг с другом, с большим старанием занимались тем, что относится до спокойствия царства»16). Этот рассказ не подтверждается, однако, никакими другими данными.
Во время отсутствия Петра Гордон находился в переписке как с ним, так и с Лефортом (III, 95, 163). Главной обязанностью его тогда было вести военные действия на юге. Уже в январе было решено, что Гордон должен отправиться в Азов17). В этом, впрочем, не имевшем значения походе участвовал и Шеин, а также зять Гордона Стевинс и сыновья Джемс и Феодор. Главной целью похода были постройка кое-каких укреплений в Азове и оборона южных границ от вероятного нападения Турок и Татар.
В дневнике Гордона за это время много говорится о разъездах его по военном делам, о передвижениях войск, фортификационных работах, совещаниях с Шеиным во время похода и с Мазепой на возвратном пути в Харькове. Отношения гордона к московским правителям были чисто официальные. Политического влияния он не имел вовсе. Он был только генералом, который во всех отношениях зависел от центральной власти и действовал лишь по инструкции Его Величества, как он называл московский триумвират.
Отсутствие Гордона в Москве продолжалось от начала апреля до 9-го ноября. Возвратившись туда, он стал еще чаще писать к Петру, отпраздновал в кругу знакомых и родных свою серебряную свадьбу и похоронил своего зятя, полковника Стевинса. Сношения его с правителями были не слишком частые.
В самом начале своей служебной деятельности в России, в 1662 году, Гордон имел случай содействовать подавлению мятежа: тогда московская чернь взволновалась вследствие выпуска легковесной [100] медной монеты, и только нерешимость полковника Крофурда, начальника Гордона, воспрепятствовала ему оказать более существенные услуги правительству. В конце своей карьеры Гордону пришлось оказать русскому правительству подобную же услугу, но на этот раз борьба с мятежниками была гораздо серьезнее: бунт стрельцов обнаружил довольно ясно цели и стремления противников Петра, а Гордону принадлежала важнейшая доля в его подавления.
Гордон имел достаточно случаев узнать характер русского войска и его недостатки. В дневнике его встречается много данных об отсутствии в нем дисциплины, побегах, пьянстве и буйстве русских солдат и стрельцов. Гордон неоднократно и горько жаловался на леность, беспечность и строптивость стрельцов, которые даже в решительные минуты, когда солдаты шли на приступ, не торопились занять оставленные им траншеи. Уже в 1695 году под Азовом пытали и наказывали кнутом многих стрельцов, бежавших из траншей и этим подвергавших величайшей опасности начальников и инженеров (II, 593 и 598). Впрочем, служба стрельцов во время Азовских походов была тяжелой, опасной и необычной. Петр требовал, чтобы они служили не по-прежнему, не возвращаясь домой; поэтому бывшие под Азовом и в Азове в 1695, 1696 и 1697 годах роптали. Осенью 1697 года некоторые полки на возвратном пути в Москву получили приказ отправиться в Великие Луки к польской границе. С ожесточением в душе, со злобою на бояр, которые третий год «таскали» их по службам, отправились они туда и провели там зиму. Во время великого поста 1698 года появились в Москве беглецы оттуда в числе 175 человек. Начались сношения стрельцов с царевной Софией.
В дневнике Гордона впервые о начале бунта говорится 3-го апреля. Он подробно рассказывает, как недовольные стрельцы приходили к Ромодановскому с жалобами, и как по случаю арестования некоторых из них происходили беспорядки. На Ромодановском, как мы знаем, лежала тяжелая ответственность – блюсти порядок в столице. Происшедшие беспорядки сильно напугали вельмож. Ромодановский тотчас же послал за Гордоном и сообщил ему о случившемся, «преувеличивая, как полагает Гордон, все частности» этого события. Гордон не придал, однако, движению особенного значения, указывал на слабость партии недовольных и на отсутствие в ней передового человека; он старался успокоить Ромодановского [101] и уверял его, что не может быть опасности. Впрочем, он отправился в Бутырки, где находился его полк, для того, чтобы на всякий случай быть готовым к действию. Сделав некоторые распоряжения и сообщив о принятым мерах Шеину и Ромодановскому, Гордон лег спать. На другой день рано утром он велел узнать, все ли спокойно в городе. Все было тихо, Гордон старался успокоить вельмож; сановники, говорит он, не только из действительного опасения придавали большое значение этим событиям, но и в тех видах, чтоб их заслуги в деле подавления мятежа казались тем более важными. Впрочем, Гордон оставался в Бутырках и только на самое короткое время приехал к себе домой в Немецкую слободу (III, 181-182). Вскоре, однако, все успокоились, и Гордон мог продолжать свои обычные занятия, совещаться с сановниками и иностранными инженерами о постройке укреплений на юге, переписываться со знакомыми и вести свои частные дела. Так прошло несколько недель.
8-го июня распространился слух, что четыре стрелецких полка, находившиеся в Торопце, склонны к бунту. Тотчас же из Москвы отправили верного человека разузнать о положении дела. 9-го было решено отправить против стрельцов часть Бутырского и других полков и арестовать 140 стрельцов, оставивших свои полки. 10-го и 11-го числа были получены более подробные и тревожные известия о бунте. Опять сильно переругались высшие сановники, тотчас же решившие в совете отправить на встречу приближавшимся стрельцам отряд войска из конницы и пехоты. Опять послали за Гордоном и сообщили ему об этом решении. Гордон должен был выступить с 2,000 войска и сам назначил офицеров, которые должны были сопровождать его. В первом совещании по этому делу Гордон не участвовал, но был во втором, в котором были и подтверждены решения первого.
12-го июля Гордон обедал вместе с императорским послом и датским резидентом у польского посланника, но должен был встать из-за стола и, простившись со всеми, отправился для принятия последних мер к походу18).
Очевидно, он был, в сущности, главным начальником отряда, хотя над ним и стоял генералиссимус Шеин. К Гордону были присланы 27 человек, которых [102] он должен был употребить как нарочных для сообщения известий в столицу (II, 193).
13-го июля Гордон выступил в поход. Шеин отправился 16-го. 17-го июля узнали, что стрельцы спешат занять Воскресенский монастырь. Гордон ускорил с походом, стараясь предупредить стрельцов. Он даже сам в сопровождении некоторых всадников поехал вперед, чтобы узнать о месте пребывания мятежного войска. Ему попались навстречу четыре стрельца с письмом к Шеину от всех полков, причем объявили. что полки еще далеко, верст за 15, и не намерены в сей день занимать монастыря. затем Гордон поспешно двинулся вперед и перед вечером стал близ монастырской слободы Рогожи в выгодной позиции на холмах, под которыми расстилается обширный луг на левом берегу Истры. Тут Гордон узнал, что на другом берегу реки появились стрельцы. Если бы стрельцы хотя за час успели овладеть монастырем, то под защитой его твердынь могли бы разбить войско, остававшееся верным Петру: утомленное дневным походом, оно с трудом могло препятствовать переправе стрелецкого войска. Стрельцы уже подошли к реке и начали переходить ее вброд. Гордон немедленно с немногими всадниками поскакал к переправе, стараясь убеждениями и угрозами отклонить их от этого предприятия. Он говорил с ними спокойно (III, 196). Корб (который, очевидно, со слов Гордона сообщает подробности о бунте) передает речи Гордона так: «О чем вы думаете? Куда идете? Ежели вы идете в Москву то ведь ночь наступает, вам невозможно будет продолжать дорогу, а на этом берегу слишком мало места, чтобы вы могли все поместиться; останьтесь лучше на той стороне реки и ночью подумайте хорошенько, что завтра делать!» Гордон действовал тут чрезвычайно отважно, если принять в соображение, что мятежники страшно ненавидели иностранцев и особенно Лефорта считали главным виновником своих бед, что они намеревались сжечь всю Немецкую слободу и пр., то нельзя не считать весьма опасным положение Гордона, который беседовал с бунтовщиками без необходимой военной защиты. Захватить при этом случае Гордона, убить его было делом нетрудным.
Впрочем, старания Гордона сначала не имели успеха. Стрельцы не слушались, перебирались на луг и, очевидно, хотели занять Московскую дорогу. Тогда Гордон поспешил назад и тотчас распорядился: двум ближайшим полкам велел пройти слободой [103] и стать за ней в дефилеях, а двум другим – расположиться на Московской дороге. после того Гордон снова отправился к мятежникам для переговоров; они по-прежнему были неуступчивы в своих требованиях. Он уговорил их послать еще двух человек к боярину, и, условившись с ними ничего не предпринимать в течение ночи, поехал назад для совещания с Шеиным. Еще раз, однако, Гордон сам осмотрел всю местность, убедился в том, что в стрелецком лагере действительно все тихо, и что в царевом войске все стражи исправны. Гордон не упустил из виду ничего. что могло бы служить ему для обороны и быть обращено во вред и урон врагам. особенно искусно расставил пушки полковник Краге, так что почти вся часть успеха принадлежала артиллерии. После долгого совещания решили – послать Гордона в стан стрельцов, чтобы объявить им, что если они возвратятся в указанные места и выдадут 145 человек беглецов, зачинщиков и руководителей мятежа, государь простит их непослушание, за исключением главных виновников, и прикажет удовлетворить их жалованием и провиантом.
Утром 18-го июля Гордон, взяв с собою шестерых изветчиков стрелецких, отправился в стан мятежников и велел им собраться для выслушивания царской милости. Его окружили 200 человек, и он со всевозможным красноречием убеждал их к покорности, но тщетно. Стрельцы отвечали, что или умрут, или будут в Москве дня на два или на три, а потом пойдут, куда им укажут. Гордон повторил, что к Москве их не пропустят. Они остались непреклонны. Наконец, выступили два старых стрельца и вычислили свои нужды и бедствия; прочие подтвердили их слова и подняли великий шум. Гордон советовал им переговорить с каждым полком отдельно и здраво поразмыслить, что они делают. На это они не соглашались, говоря, что у всех у них одна дума. Тогда Гордон объявил, что он вне стана подождет немного, и прибавил, что если стрельцы теперь не воспользуются милостью Государя, то позднейшие условия будут совсем иные, и тогда уже нельзя будет им ожидать пощады. На все это они не обращали внимания. Тогда Гордон, удалившись на некоторое расстояние из стана, подождал с четверть часа и затем еще раз послал к ним спросить ответа. Так как стрельцы упорствовали, то Гордон с сожалением о них возвратился в царский лагерь и подробно осмотрел местность, чтобы определить, с какой стороны [104] удобнее всего напасть на них19). Затем Гордон20) указал боевой порядок, а потом еще раз сделал попытку возобновить переговоры, отправив к стрельцам князя Кольцова-Масальского и еще другое лицо, но все это было тщетно. Тогда, поместив на удобном месте артиллерию и окружив с левой стороны стрелецкий лагерь конницей, Гордон дал залп из 25 орудий; однако, ядра перелетели чрез головы стрельцов. Завязалось настоящее сражение, продолжавшееся около часа. Почти все бунтовщики после того, как четырьмя залпами была убиты некоторая часть их, были переловлены и заключены в Воскресенский монастырь. В розыске, начавшемся тотчас же после битвы, участвовал и Гордон. «Мы постановили приговор», - пишет он, упоминая в дневнике о казни некоторых из мятежников (II, 200). 24-го июня Гордон написал письмо Петру с донесением о случившемся (III, 200), а 4-го июля уже вернулся в Немецкую слободу, в которой отсутствовал всего 19 дней.
В августе 1698 года Гордон отправился в свои имения и там занимался устройством хозяйства. «Между тем Петр, возвратившись из-за границы, по своему обыкновению тотчас же по приезде отправился в Немецкую слободу к Гордону, но не застал его дома. Узнав о том во время пребывания в одной из своих деревень, Гордон тотчас же 3-го сентября поспешил в Москву, куда и приехал 8-го. В тот же самый вечер Петр, бывший в гостях у полковника Краге, послал за Гордоном. Гордон явился и извинился за поздний приезд; царь милостиво поцеловал его21).
В страшном стрелецком розыске Гордон не играл особенно важной роли. Кое-какие подробности о показаниях истязуемых стрельцов Петр сам рассказывал Гордону, посещая его иногда по вечерам, при чем Гордон угощал царя вином (II, 216). Впрочем, 24-го сентября Гордон присутствовал при пытке Анны Жуковой и полковника Колпакова. При казнях же стрельцов его не [105] было. Увеселения, разные пирушки и попойки продолжались все время. Гордон хворал в ноябре, и Петр не раз заходил спросить о его здоровье.
Продолжал ли Гордон и в 1699 году записывать ежедневно о случившемся – мы не знаем. Напечатанный дневник его прекращается 31-м декабря 1698 года; зато в других источниках мы находим сведения о житье-бытье Гордона в последний год его жизни. Так, например, у Корба упоминается о болезни Гордона в первых числах января 1699 года. 4-го января Петр был у Гордона и беседовал с ним о восточном вопросе: при этом случае Гордон советовал Петру обеспечить флот в Азовском море сооружением гавани, на что Петр будто бы ответил, что самой надежной гаванью для русского флота он считает море. В 1699 же году Гордон получил право раздавать офицерские места, так как генералиссимус Шеин злоупотреблял этим правом и продавал офицерские чины. Петр, узнав об этом на вечере у Лефорта, вышел из себя и прибил Зотова и Ромодановского, принимавших участие в этих злоупотреблениях; самому Шеину не сдобровать бы при этом случае, если бы Лефорт не защитил его. Тут-то Петр и даровал Гордону право повышения чинами, потому что, как пишет Корб, мог положиться на него безусловно22). Упомянутая выше болезнь Гордона не была продолжительною. Уже 6-го января он мог со своим полком присутствовать при торжестве Крещения. 3-го февраля, в самый день казни 137 стрельцов, Петр обедал у Гордона и не без волнения рассказывал ему об упорстве стрельцов, приглашая его присутствовать на следующий день при казнях еще других23).
Весной 1699 года Петр отправился на юг в так называемый Керченский поход. Гордон не участвовал в нем. Корб рассказывает, что царь, прощаясь с Гордоном при этом случае, сказал ему: «Я все предоставляю тебе и твоей ко мне преданности»24).
В марте 1699 года Петр учредил орден св. Андрея Первозванного. Первым кавалером этого ордена был Головин, вторым – Мазепа; Гордон же не был удостоен этой чести; зато Гордон, [106] вероятно, в последнем году своей жизни получил портрет Петра, который виден на его портрете в Императорском эрмитаже25).
Таковы были важнейшие события последнего года жизни Гордона. Пропуская другие, более мелкие, о которых сохранились, однако, известия (у Корба и Устрялова), мы могли бы прямо перейти к описанию его кончины и погребения, но считаем не лишним прежде того сообщить несколько замечаний о семействе Гордона, его отношениях к Русским и иностранцам, переписке его, экономическом его положении и личном характере.

 

Примечания

1) Устрялов, Ист. П.В., II, 219.
2) Там же, II, 228.
3) См. соч. Поссельта о Лефорте, II, 152.
4) Posselt, Lefort, II, 235.
5) См. письмо Петра к Гордону, написанное в дороге, у Голикова, стр. 276.
6) Posselt, Lefort, II, 247.
7) Устрялов, Ист. П. В., II. B., II, 572.
8) Там же, II, 575.
9) Несмотря на то, что некоторые замечания в дневнике Гордона об ошибках Лефорта вполне подтверждаются беспристрастным наблюдателем, Плейером, даже новейший биограф Лефорта Поссельт горько жалуется на несправедливость обвинений Гордона против его героя (Posselt, Lefort, II, 241, 242, 247, 250); но доказательства Поссельта, что Лефорт был прав во всех отношениях, нам кажутся весьма слабыми.
10) Устрялов, Ист. П. В., II, 225 и 582; у Гордона (II, 629) также есть заметка о страданиях войска.
11) Записки, стр. 58.
12) Нам неизвестно, на чем основана заметка в Энциклопедическом Лексиконе, XV (1838), стр. 399, что Гордон в 1696 году исправлял должность генерал-инженера.
13) И Голиков говорит, что гордон наиглавнейшее располагал осадою, и что Шеин и Петр ничего почти не делали без его совета.
14) См. немецкое издание, стр. 114-115. также и Поссельт в своем сочинении о Лефорте, II, 339, замечает, что Гордон предложил насыпать вал. Самый точный рассказ у Устрялова, Ист. П. В., II, 284 и след., по английскому подлиннику дневника Гордона.
15) Устрялов, Ист. П. В., II, 302-303; см. также П. С. З., III, стр. 29. № 1343; ср. дневник, II, 85.
16) Diarium, 217.
17) П. С. З., III, 272. № 1566.
18) Korb, Diarium, 59.
19) Корб, Diarium, 161, говорит, что Гордон еще раз отправился к стрельцам, которые оскорбили его угрозами убить его и пр.
20) По Устрялову, III, 170, распоряжался Шеин, по дневнику Гордона – Гордон.
21) Корб, Diarium, 79.
22) Diarium, 77 и 99.
23) Там же, 112 и 113.
24) Diarium, 733.
25) Поссельт (Дневник, II, стр. III) считает возможным, что это – медаль, полученная после покорения Азова.

 


Назад

Вперед!
В начало раздела




© 2003-2019 Адъютант! При использовании представленных здесь материалов ссылка на источник обязательна.

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru