: Материалы  : Библиотека : Суворов : Кавалергарды :

Адъютант!

: Военнопленные 1812-15 : Сыск : Курьер : Форум

фон ИЕЛИН.

ЗАПИСКИ ОФИЦЕРА АРМИИ НАПОЛЕОНА.

 

 Глава I


библиотека Адъютанта

 

Неблагоприятные известия, полученные императором (Наполеоном) из Петербурга, заставили его решиться дать приказ к отступлению после пятинедельного бесполезного пребывания в Москве. Между тем приближалась грозная зима, верная союзница русских. По окончании смотра, вечером 18 октября 1812 г. всей армии был дан приказ об отступлении. Главная армия успела отдохнуть во время пятинедельного пребывания в Москве и могла выставить 100.000 солдат, способных к бою, хотя она и значительно пострадала от постоянных потерь при военной фуражировке. Но эти солдаты уже не представляли собой прежнюю всесильную армию; она не подвигалась военным маршем, а тащилась вялым, медленным шагом.

Войска спешили покинуть город в ночь на 19 октября и рано утром; некоторые отряды двинулись вечером 18 октября. Ночь была не только темна, но и бесконечно длинна, продолжаясь от 4 часов пополудни до 8 часов утра. Наконец к 9 часам утра вюртембергские отряды выбрались из города по дороге в Калугу, куда было решено отступать. Но какое странное зрелище представляла собою великая армия!

Солдаты, не вышедшие еще из строя, шли обремененные всевозможной поклажей из Москвы. Каждый хотел что-нибудь захватить и доставить на родину, забыв, во время пребывания в городе, запастись необходимым.

Весь обоз походил скорее на толпу, нагрянувшую в беспорядке из неведомой страны, наряженную в всевозможные одежды и теперь уже напоминавшую собою маскарад. Эта толпа шла впереди во время отступления, постоянно нарушая порядок, желая оградить награбленное имущество от расхищения солдат. Но так как среди узких улиц, загроможденных обломками разрушенных домов, обозы, повозки, кареты и коляски всевозможных видов постоянно наезжали друг на друга, то толпе было приказано обождать, пока не пройдут строевые войска. При этом происходила ужасная суматоха и беспорядок, впоследствии повторявшиеся при каждом переходе.

Сам Наполеон с величайшим трудом пробирался среди этого хаоса. Хотя невозможность тащить за собою эти громадные обозы была очевидна для всех, не было дано приказа их покинуть. Это не было сделано, быть может, ввиду того, чтобы не лишить побежденных последнего утешения, после неимоверных испытаний. К тому же среди награбленной добычи находились съестные припасы первой необходимости, а повозки и кареты могли служить позднее для перевозки больных и раненых. При этом имели в виду и нападения казаков, которые без всяких распоряжений могли заставить покинуть награбленное имущество, что действительно и произошло позднее.

Среди этой толпы находились многие французы с семьями, изгнанные из Франции во время революции и обратившиеся к императору с просьбой о разрешении вернуться в отечество. Им не оставалось другого выхода. Внушив к себе этим шагом презрение со стороны русских, они были вынуждены следовать за армией; всем им приходилось особенно плохо; их было более жаль, нежели солдат. Им было бы, конечно, выгоднее идти впереди, но на это они не смели решиться, опасаясь погибнуть мученической смертью при нападении бродивших повсюду крестьян и казацких отрядов. Поэтому им приходилось, заранее обрекая себя на верную гибель, выжидать, пока пройдут войска.

Таким образом мы 19 октября добрались до Соснецкого, 20-го и 21-го до Чашкова; 22-го до Руднева, 23-го до Букозова, 24-го до Митьева и 25-го до Боровска, по указанному пути в Калугу. Во время этих переходов шел холодный дождь, дороги сделались непроходимы, платье обледенело. Обозы и пушки и прочее застревали до осей в топях, откуда их вытаскивали с величайшим трудом.

Войска подвигались вяло и с большими усилиями. Лица были мрачны и недовольны. Обремененные добычей, мы употребили, после продолжительной стоянки, семь дней, чтобы пройти расстояние, на которое требовалось не более 24 или 25 часов. Если бы мы подвигались скорее, русские остались бы позади, и мы могли бы завладеть этой дорогой; 6 часов позднее, оставив за собою Малоярославец, мы бы оказались в выигрыше.

26 октября, приближаясь к этому городу, мы услышали пушечную пальбу. Войско, шедшее впереди, подверглось нападению неприятеля. Завязался страшный бой, где погибло много народу; хотя победа осталась на нашей стороне, но обе стороны считали себя побежденными. Вследствие этого Наполеон, решив покинуть этот путь, направился по старой дороге, сохранившей следы опустошения. Большая часть главной армии подошла к Малоярославцу, когда все было кончено. Я попал сюда и грелся в той самой несчастной избе, где нашел убежище Наполеон, и где он держал совет с своими генералами. Сегюр называет эту избу ткацкой избой только потому, что в ней находился ткацкий станок. Между тем в этой местности крестьяне имеют ткацкие станки в каждой избе, так как женщины ткут полотна, шириною в 3/4 аршина, для чего требуется небольшой ткацкий станок.

Дороги становились все хуже. Падение лошадей вызвало необходимость отдать приказ сжечь повозки, оставшиеся позади, потопить в реках пушки, которых нельзя было тащить далее, взорвать пороховые обозы; все это было поручено исполнить отряду, оставшемуся в арьергарде. Теперь начались еще худшие бедствия.

26 октября мы двинулись по направлению к Верее, 27-го к Можайску, 28-го мы шли по Бородинскому полю, 29-го прошли еще пять часов и, наконец, 30-го достигли Гжатска.

В Можайске, куда мы прибыли во второй раз, все было переполнено ранеными; все старались захватить с собою этих несчастных, но не хватало самого необходимого, и пришлось многих покинуть на произвол врагов, которых нельзя было особенно похвалить, так как они бессердечно нападали на безоружных. Несчастные, предвидя это, умоляли их не покидать; поэтому на каждую повозку укладывали больных, но этот навязанный груз недовольные возчики нередко сбрасывали с повозки, и несчастные погибали на дороге. Мы расположились на биваке в нескольких верстах от города. Дождь превратился в снег; резкий леденящий северный ветер возвестил нам приближение зимы.

Дорогу из Москвы до этой стоянки мы могли бы совершить в три дня, но, подвигаясь окольными путями, мы потратили на это дней десять. Мы бы много выиграли, сразу заняв эту дорогу, или если бы Наполеон согласился упорно продолжать осаду Малоярославца. Теперь было поздно. Мы со всех сторон были окружены врагами, решившими затруднить нам путь среди этой пустыни, предоставив лишениям и морозу нас истребить окончательно.

28 октября 1812 г. за несколько верст от Можайска мы перешли маленькую речку Калугу, через которую был перекинут скверный мост на сваях. Здесь произошла страшная давка. Войска переходили в беспорядке, обозы так нагромоздились, задерживая переход, что все смешалось в одну кучу. Наконец, выйдя на высоту, мы могли различить несколько холмов, покрытых снегом. То были окопы при Бородине; мы дошли до поля битвы, где трупы бесполезно убитых людей и животных валялись непогребенными. Войска вышли за пределы Бородина, обозы должны были устроить бивак на страшном поле битвы, среди непогребенных мертвецов; при этом толпа лишилась всякой тени храбрости. Резкий северный ветер был невыносим. Несколько солдат, очистив яму от мертвых тел, развели там огонь, к которому и я посмел присесть, чтобы спастись от леденящего ветра. Говорю «я посмел присесть», потому что в это время дисциплина исчезла и право было на стороне сильнейшего. Несколько отрядов еще не вышло из строя, но обшей дисциплины не замечалось. Только в случае нападений отдельные отряды вновь соединялись.

После уничтожения и сожжения отставших обозов, фургонов, повозок, пушек и пр. истощились, наконец, и съестные припасы; их хватило всего на 14 дней. Наступил страшный голод, возраставший с каждым днем, так как по опустошенным дорогам ничего не оставалось и не было никакой надежды что-либо отыскать. Многие надеялись поддержать свои силы небольшим количеством сахара, пользуясь им с крайней расчетливостью; но и это средство скоро истощилось и пришлось довольствоваться лошадиным мясом. Сперва начали убивать самых тощих лошадей, застреливая их на месте. Оставалось еще немного соли и приправ; но и это вскоре уничтожилось; стрелять лошадей уже перестали и прямо вырезывали куски мяса из живых лошадей. Несчастные животные, обливаясь кровью, дрожа всем телом, стояли как оглушенные и, наконец, падали обессиленные на землю. Французы прежде всего вырезывали лошадям языки, не добивая их окончательно. При этом отступлении нет ничего ужаснее воспоминаний тех зверств, которые люди совершали над людьми и животными.

Большая часть войска превратилась в мародеров, побросавших свое оружие и вооружение для того, чтобы заняться грабежом. При этом они нередко попадались в руки русских и погибали в жестоких мучениях.

Тысячи умирали по дороге от истощения и голода. Лошади питались древесной корой и гнилой соломой, так как все замерзло и было занесено снегом. Кавалерийских лошадей брали для того, чтобы везти дальше артиллерию. Нужда росла с каждым днем. Таким образом мы добрались до Итарки 31 октября и прибыли в Вязьму 1 ноября 1812 г.

Нас ожидали новые испытания: холода усиливались с каждым днем; припасы истощились, подкрепительных напитков не было; стоять на биваке без теплой одежды среди льда и снега было выше человеческих сил.

Бесконечные ночи были ужасны, сырое дерево не горело, но и его приходилось собирать с трудом. В ожидании огня многие замерзали даже на работе; в ней участвовали офицеры высшего разряда для того, чтобы иметь право греться у огня. Нередко случалось, что, когда огонь разгорался, подбегали сильнейшие и отгоняли слабых; дело часто кончалось драками и убийствами.

Те, которые изнемогали на дороге, оставались на месте и погибали, раздавленные обозами. Никто не заботился о том, чтобы отнести или положить в сторону этих несчастных. С них стаскивали последние лохмотья ранее, чем они умирали. Солдаты сбрасывали с себя оружие, всякая дисциплина исчезла, воцарилась анархия; каждый думал только о себе, стараясь пробиться во что бы то ни стало.

Солдаты, покидая ряды своих полков, двигались впереди беспорядочной толпой. Казаки, следовавшие за армией, ежечасно нападали на безоружных и грабили их. Сопротивляться было невозможно, так как вооруженные отряды шли позади или впереди армии.

По дороге стояла гололедица; изнуренные лошади с плохими подковами едва тащились без поклажи, малейшие холмы представляли непреодолимые препятствия. Пушки, обозы с амуницией или припасами и пр., масса различных повозок и карет, захваченных из Москвы, оставались на месте; об их сожжении никто не думал, и они попадали в руки русских.

У семей французских эмигрантов, следовавших за армией с разрешения Наполеона, обещавшего им свое покровительство во Франции и бежавших из Москвы от страха перед русскими, по дороге отнимали лошадей и поклажу; им приходилось идти пешком за толпой, насколько у них хватало сил. Однажды вечером, пока я сидел у костра на биваке, ко мне подошли шестеро таких несчастных с просьбой позволить им погреться у огня. Я охотно согласился, и мое сердце обливалось кровью при виде этих страдальцев. Среди них был старик, дедушка, с седыми волосами, сын, его жена с взрослой дочерью и двое маленьких детей. У них ничего не осталось, кроме того, что было на них: ни крепкой обуви, ни теплой одежды, так как у них отняли лошадей и все имущество. Их жалобы и слезы заставили меня забыть на минуту мое собственное положение; я бы охотно с ними поделился последним, но и у меня ничего не было; у меня украли недавно последний запас кофе и сахара.

Хотя я еще числился в Вюртембергском отряде, но мы никаких припасов достать не могли, кроме лошадиного мяса. Собаки, следовавшие за армией, были все съедены, в том числе, должно быть, и моя. Однажды вечером, блуждая по окрестностям в поисках за пищей, я увидел прекрасного белого пуделя. Мы с приятелем тотчас за ним погнались и живо с ним справились. Его мясо мы разделили поровну, и его нам хватило надолго. Когда оно было съедено, мы снова принялись за лошадиное мясо; оно имело отвратительный вкус, так как его нельзя было приготовлять как следует.

Приготовлялось лошадиное жаркое очень просто. Кусок мяса павшей лошади накалывали на длинную палку, саблю или на штык и его держали над огнем, без соли, без приправ, без сала, всего этого не существовало. От огня мясо больной лошади делалось отвратительно; из него капала желтая жидкость; когда оно обугливалось, его проглатывали с жадностью. Даже отвращение исчезло; мы готовы были есть пищу, годную для свиней; каждый соглашался питаться чем бы то ни было.

После нескольких переходов, в то время как ужасы возрастали ежедневно, и толпа стала походить на маскарад, мы дошли, наконец, до Болдина 5 ноября, 6-го до Дорогобужа, 7-го до Михалевска, 8-го до Пенева, и после двух переходов 11 ноября 1812 года снова достигли Смоленска. Сюда устремились все, надеясь не только достать припасов, но и догнать часть войска, которое могло нас охранять. Но мы нашли совершенно противоположное. Вюртембергский отряд, с величайшим трудом дотащивший несколько орудий до Смоленска, за неимением лошадей, оставил здесь всю артиллерию, исключая двух пушек.

В Смоленске мы нашли два запасных магазина. Нам роздали немного водки, хлеба и муки. Но голод был так велик, что никто и не подумал приготовить из нее какое-нибудь кушанье; люди ели муку горстями в сыром виде. Страшно было смотреть, как они глотали муку пригоршнями, замазывая себе лицо и нестриженную бороду. И здесь при скоплении беглецов нарушался порядок; голодные солдаты пробирались повсюду в надежде поживиться; они силой отнимали припасы и дрались между собою из-за добычи. Даже высшие офицеры были бы не в силах восстановить порядок среди озверевшей толпы, хотя бы беспощадно казнили мятежников; сам Наполеон получил бы ответ от солдат: «Надо же что-нибудь жрать!» Здесь ожидали раздачи амуниции; но желающих получить военные снаряды оказалось очень мало, большинство оставалось без вооружения, остальные готовы были его побросать.

Город был наполнен больными и ранеными. Ими были переполнены не только казенные строения, но и все дома, уцелевшие от пожара. Повозок нельзя было достать; вследствие этого несчастные жертвы войны подвергались неизбежной ужасной участи своих товарищей, покинутых в других городах: в Москве, в Вязьме и пр. Однако судьба последних была менее ужасна, чем участь их товарищей, которых сбрасывали с повозок по дороге, оставляя их умирать в снегу. Ни один из них не добрался до Смоленска. Первые могли еще надеяться на великодушие своих врагов, но о последних никто не думал, предоставив их своей судьбе.

Вокруг Смоленска и в самом городе собрались все. Так как дома, уцелевшие от пожара, были все переполнены больными, то на месте пожарища, по берегам Днепра и в погоревших предместьях разводились костры; вокруг них расположились остатки великой армии, утопая в глубоком снегу, который шел беспрерывно. Я также находился среди этого войска, так как Вюртембергский отряд расположился здесь на биваке. Холод и нужда возрастали с каждым днем, дороги были непроходимы, и гололедица, заметенная снегом, делала их опасными.

Здесь мне выдали немного муки, рису и две бутылки водки, которые я отдал на сохранение одному солдату, моему денщику. Этот денщик, посланный с поручением, исчез бесследно, случайно или преднамеренно, одному Богу известно. Таким образом я потерял последнее среди печальных условий настоящего, без всякой надежды на будущее. Впрочем, я равнодушно относился к своему положению: закаленный испытаниями, я был занят настоящим, не заботясь о будущем, о том, что будем есть, как одеваться и т. д.

Единственная пара сапог, взятая мною из Штутгарта, сильно износилась; одного каблука не хватало. Среди солдат, хотя и были сапожники, но никто работать не хотел, не имея нужного материала. Я должен был довольствоваться продранными сапогами, пока они еще держались на ногах. Одет я был также очень плохо; на мне ничего на было кроме мундира и старого продырявленного воротника от никуда негодного, изношенного плаща. Брюки, местами прожженные у костров, висели в лохмотьях. Лицо и руки почернели от грязи и копоти. О мытье нечего было и думать; оно было слишком затруднительно. Чтобы добыть воду, приходилось каждый раз оттаивать снег, но где же взять полотенце или тряпок для вытирания. Одним словом, каждый в отдельности и все вообще имели ужасающий вид.

Армия пробыла в Смоленске три дня, среди страшной сутолоки, предаваясь всевозможным порокам.

На второй день после своего прибытия я был командирован с отрядом в 40 человек сопровождать экипаж маршала Нея и генерала Маршана и должен был выступить немедленно по дороге в Красный. Я и мои солдаты считали это за счастье, зная, что при транспорте имеются съестные припасы. В первый день переход совершился благополучно. К вечеру мы остановились на ночь у разоренного постоялого двора, недалеко от дороги. Здесь, приказав ввезти повозки во двор и поместить лошадей в конюшню, я расставил караул и остался на биваке перед костром с моими людьми, попросив эконома маршала раздать припасы солдатам, чего он, однако, не исполнил. Солдаты принимались сами добывать провианта, как я ни старался препятствовать им в этом, советуя им подождать до следующего дня. Вследствие этого большая часть моего отряда разбежалась на другой день. Я укорял в этом эконома, но он не соглашался выдавать провиант. Солдаты настояли на своем; они отняли часть припасов, чему я не мог воспротивиться, сколько ни ругался эконом.

Наконец мы отправились дальше. Добравшись до небольшой речки с перекинутым через нее мостиком, мы нашли около него большое замешательство, так как все стали ломиться вперед. В то время, как я пытался восстановить порядок, на нас налетел отряд казаков, которых мне удалось разогнать, после чего мы снова приступили к переправе. Усиленный отряд казаков повторил нападение; я пытался защищаться, но мы оказались слабее. Солдаты меня покинули, и я с трудом отмахивался от 6 или 7 казаков шпагой, при этом мне сшибли каску с головы. Я спасся, соскользнув с небольшого пригорка, по которому казаки за мной гнаться не могли. Добравшись до того места, где стояли повозки, сплотившиеся при криках: «Казаки! Казаки!» в одну кучу, я пробрался между ними и перешел через узкий переход.

Когда казаки приблизились и слезли с своих коней, никто не думал им сопротивляться, и все они вместе с нашими солдатами дружно принялись грабить кареты, повозки, телеги и пр., как будто они были из одного лагеря.

В то время, как я пробирался по узкой дороге мимо одной повозки, французские гренадеры взломали французскую кассу, из которой я также выхватил несколько свертков, где оказались слитки золота. Я имел неосторожность набить ими свои карманы, вследствие чего я большую часть их растерял по дороге, а остальное у меня отняли в Вильне.

Теперь мой отряд рассеялся, и я остался совершенно один среди массы изнуренных людей, бредущих по дороге. Когда я, наконец, после страшных мытарств, добрел 16 ноября до Красного, куда также добрались остатки Вюртембергского отряда днем ранее, последний был окончательно распущен. Здесь накануне моего прихода роздали офицерам и солдатам хлеб и обувь. Но мне, к несчастью, опять ничего не досталось. Мне не было так тяжело лишиться хлеба, как обуви, так как сапоги нельзя было достать ценою золота. Между тем каблуки я потерял и остался на одних подошвах.

За несколько переходов до Смоленска, внешний вид окружающей природы совершенно изменился. Раньше мы по временам видели над собой проблески голубого неба, хотя иногда чередовавшегося с дождливой погодой, и всегда ясно могли рассмотреть очертания предметов и дороги; теперь же небо окончательно заволокло, и снег падал густыми хлопьями при сильном ветре, заносившем все дороги. У нас исчезло всякое желание защищаться. Холод усиливался, пальцы примерзали к оружию, и раз оно выпадало из рук, поднять его не было никакой возможности.

Солдаты падали, исчезая в сугробах; сильнейшим удавалось подняться, более слабые умирали, утопая в снегу. Режущий ветер захватывал дыхание, вихри снега засыпали лицо и ослепляли зрение, пар от дыхания превращался в лед на длинных бородах. Все тащились с комьями снега на ногах в полном изнеможении, многие падали обессиленные, и были погребены под снегом. Огонь можно было разводить лишь с величайшим трудом; среди высоких снежных сугробов сырой хворост не разгорался или постоянно потухал.

По дороге можно было видеть солдат, замерзших вокруг потухшего огня. Каждый бивак напоминал собою поле битвы, и эта картина, повторяясь каждую ночь, наводила ужас. Казалось, как будто сама природа вооружилась против нас и готовилась нас окончательно уничтожить.

Во время страшной борьбы против стужи и голода всякая сплоченность исчезала; большинство беззащитных и безоружных беглецов, оставшись без вождя, следовали только животному инстинкту самосохранения, не останавливаясь ни перед чем, даже убийством или грабежом. Никто, имея припасы, не мог быть уверен, что сильнейший их не отнимет; с людей слабых сдирали одежду, и они гибли от холода; между тем награбленное приносило мало пользы и самим грабителям. Стоило только несчастному, выбившемуся из сил упасть, как на него набрасывались другие и срывали с него одежду, не дожидаясь его смерти. При этом происходили раздирающие душу сцены. Озверевшие люди срывали рубашки с умирающих, которые при этом поднимали страшный крик и вой. Толпа, цепенея от холода, без сострадания, равнодушно проходила мимо умирающих; некоторые даже издевались над этими несчастными.

В окрестностях Красного на нас напали русские. Наполеон с остатками гвардии и вооруженным отрядом оттеснил врагов и очистил перед нами дорогу, куда все бежали в беспорядке. Таким образом мы 17 ноября 1812 г. добрались до Ляды, 18-го до Дубровны и 19-го до Орши.

В Орше нам возвестили с музыкой и барабанным боем, по какой дороге должны следовать военные отряды. Одним было приказано идти на Витебск, другим на Вильну; но все пошли по одной дороге к Вильне.

Здесь моя обувь окончательно развалилась, подошвы оторвались. Я постарался обернуть ноги тряпками. Наконец я узнал, что в запасном складе раздают обувь. Я поспешил туда, но когда я туда прибыл, все уже было роздано; я снова опоздал.

К счастью, погода стала теплее. Таким образом я пошел далее, обессиленный, не имея другой пищи, кроме лошадиного мяса, без обуви, в продранной одежде, не защищенный от холода, предоставленный самому себе. Между прочим, надо заметить, что в таком безвыходном положении мне никогда не являлась мысль, что я, наконец, должен погибнуть. При таком полном упадке физической и нравственной силы я ежедневно начал отставать во время переходов. Нередко дойдя до бивака, где я мог отдохнуть, мне стало казаться среди ночи, что за мной гонится арьергард с генералом Неем во главе, заставляя меня бежать вперед. В то время я это считал несчастьем для себя; теперь я вижу, что это послужило мне в пользу. Если бы я оставался на месте до утра, я бы, вероятно, замерз, как многие другие. Иногда встречались товарищи. Сговаривались не разлучаться, но среди толпы, беспорядочно сновавшей по дороге, мы снова расходились и более не встречались. Впрочем, необходимо было держаться вместе, так как в одиночку приходилось опасаться нападений беспощадных грабителей, готовых поживиться каждой тряпкой, оставшейся на теле другого. Держаться компанией было не только безопаснее, но легче доставались съестные припасы, так как товарищи делились тем, что удавалось захватить, между собою. Однажды вечером, расхаживая по биваку, я заметил французских солдат, улегшихся вокруг огня, на котором кипел котелок. Убедившись, что солдат, наблюдавший за варкой, задремал, я быстро схватил котелок и унес его к товарищам, которые обрадовались при моем появлении. В котелке оказалась почти готовая гороховая похлебка, которой мы поспешили угоститься. В другой раз я таким же образом добыл горшок горячего кофе, который приготовляли на императорском биваке, может быть для самого императора или для одного из его генералов. Это тоже нам доставило хорошее подкрепление.

Упомянув здесь об императорском биваке, я полагаю небезынтересным о нем поговорить. Вероятно, зная заранее, где император будет отдыхать, вперед посылались несколько гвардейцев и саперов, чтобы выбрать место для лагеря, большею частью -как я заметил среди леса, недалеко от дороги. На этом месте расчищали снег, срубали деревья, отмеряли квадрат приблизительно в десять футов ширины и 20 длины, делали углубление в 2 фута глубины, отбрасывая в сторону землю. В этом углублении разводили огонь, набрасывая туда целые стволы деревьев, пока все пространство не образовало пылающий костер. Кругом устраивали ограду из кольев. До прибытия императора земля вокруг ямы высыхала на расстоянии 10 футов, распространяя кругом приятную теплоту, так что он сам и его генералы стояли или рассаживались кругом без верхней одежды. Нередко я желал найти возможность погреться, но гвардейцы расставляли часовых вокруг квадрата, не допуская никого, а тем менее немца.

21 ноября мы оставили Оршу, направляясь в Коханово, и прибыли 22-го в Полочин; 23-го дошли до Бобра; 24-го до Крюкова; 25-го до Борисова; 26-го мимо Борисова до Студянки в 4 верстах от Березины.

При этих переходах бедствия стали еще ужаснее. Все части окончательно перепутались. Вследствие дождей и наступившей оттепели дороги были непроходимы. Возникли страшные беспорядки. При величайших усилиях со стороны офицеров удалось составить из остатка великой армии отряд в 5 или 6 тыс. человек. Борисов уже был в руках русских, занявшими этот город до нашего прихода. При нашем появлении их оттеснили на правый берег Березины. При этом они разрушили мост, который в виду неприятеля невозможно было восстановить. Поэтому пришлось искать другого места для переправы. В то время, когда для обмана неприятеля старались устроить переход через Укольду и делали приготовления для постройки нового моста, неприятель сосредоточился на этом пункте.

25 ноября 1812 г. французскому генералу Эблэ удалось построить мост через Студянку в 4 верстах выше Борисова. Вода сильно поднялась, громадные глыбы льда неслись по ее поверхности, однако французским понтоньерам, работавшим по грудь в воде, удалось вбить деревянные сваи и в один день устроить мост для пешеходов.

В то время, как занялись устройством второго более устойчивого моста для обозов, часть вооруженных отрядов успела переправиться через первый мост, чтобы занять местность, оставленную русскими накануне. На второй день закончили и второй мост, и артиллерии удалось перебраться на другой берег. В это время русские напали по правому и левому берегу на вооруженные отряды, состоявшие из 5 или 6 тыс. человек. Последние храбро держались до 9 часов утра 29 ноября, затем стали отступать, при чем подожгли мост и прекратили переправу.

Тут бедствие достигло высшего предела. На противоположном берегу, занятом врагами, осталось множество повозок, пушек и т. п., до 7.000 человек несчастных мужчин, женщин и детей; все теснились к мостам, по которым днем ранее легко было переправиться, но они этого не сделали. Неприятель начал стрелять в беззащитную толпу, и все пришли в смятение. Многие от страха и отчаяния бросались в реку, надеясь переплыть, держась за лошадей. Между тем льдины, плывшие по реке, их затирали; несчастные погибали в волнах. Другие старались спасаться, хватаясь за подставки пылающего моста (первый мост подломился под тяжестью толпы), тогда как остальные, падая в воду среди всеобщего смятения и натиска толпы, отталкивали друг друга. Одним словом, это было самое ужасающее зрелище, какое можно себе представить, зрелище, еще небывалое в истории.

Я был также в числе беззаботно оставшихся слишком долго на левом берегу Березины, где меня могла бы постигнуть та же участь; но случайно брошенная в мост граната из лагеря врагов спасла мне жизнь. Эта граната прочистила дорогу среди толпы, приникшей к земле, и дала мне возможность перешагнуть через лежащих и благополучно добраться до моста, по которому мне удалось спастись. Прибыв на правый берег, я мог видеть пылающий мост и был очевидцем страшного смятения и отчаяния, охватившего толпу, оставшуюся на левом берегу, тогда как гранаты летали и разрывались кругом меня направо и налево. Я доварил у брошенного костра кусок полусырого мяса, купленного мною вместе с скверным хлебом у какого-то солдата, и, поев, поспешил в лес, видневшийся на пригорке, через который пролегала дорога.

Я не стану говорить о страшной суматохе, происходившей в течение четырех дней, о беспорядках и ужасах, которые вообще не поддаются описанию, и буду продолжать рассказ о моей дальнейшей судьбе во время дороги.

Добравшись до густого соснового леса, я уже издали увидал громадный костер, разложенный среди дороги. (Давка на дороге прекратилась. Переход закончился сожжением моста, и отставшая толпа поспешила вперед без остановки). У этого костра застал я несколько товарищей. Обогревшись у огня, мы пошли дальше, не расставаясь. Переход совершался медленно. Снежные заносы от беспрерывно падавшего снега и скопление беглецов, которых мы опять догнали, чрезвычайно затрудняли передвижение. При наступлении темноты, в 3 часа дня, мы решили устроить стоянку в лесу, чтоб отдохнуть, и, найдя подходящее место возле целого вороха еловых ветвей, тотчас развели пылающий костер из попавшегося нам хвороста. У меня оставалось немного хлеба, у остальных были кое-какие припасы. Немного подкрепившись, мы поднялись в два часа утра и продолжали путь. К утру мы добрались до какого-то поместья, где застали множество знакомых офицеров. Майор Штарклоф предложил мне глоток водки, я передал ему незаметно кусок хлеба. Оба мы таким образом немного подкрепились и видя, что у каждого из нас есть маленький запас, сговорились не расставаться по дороге, что было почти невозможно, ввиду тесноты. 30 ноября под утро все поднялись, но среди давки мы снова разошлись. Однако мой друг (капитан фон Буч), которому я, собственно, и обязан своим спасением, не оставлял меня до Вильны.

Морозы усилились, а с ними возросли и наши бедствия. Последние отряды, сохранявшие военную дисциплину, побросали оружие и разбежались; вся возможность сопротивления исчезла. При первых возгласах: «Казаки!» все обращались в бегство.

При этом случалось видеть, как полунагие люди спешили за беглецами, упадали в снег и умирали на месте. По дороге лежали рядами нагие люди; многие еще были живы, они катались по замерзшей земле, издавая раздирающие вопли, до последнего вздоха. Как только кто-нибудь падал от холода и изнурения, на него нападали окружающие, раздевали его донага, не обращая внимания, жив он или мертв, и наряжались в его лохмотья. Все эти ужасы возрастали с усилением холодов.

Толпа тащилась в немом оцепенении, с закутанными лицами, с поджатыми руками, одетая в лохмотья, с старыми шапками на головах и пр., с израненными, часто уже пораженными гангреной, ногами, завернутыми в тряпки, стараясь держаться ближе друг к другу. Все были оборваны, голодны и безоружны.

В соседних деревнях и жилищах мы старались найти убежище от леденящего ветра, дувшего беспрерывно; жилища сейчас же до того переполнялись, что никто не мог сдвинуться с места. В печах разводили сильный огонь, причинявший много несчастий. Люди, не попадавшие в избы, располагались вокруг стен, чтобы найти хотя немного защиты от резкого ветра; они разводили огни и окружали все соломой, теперь снова попадавшейся под руку.

Дрова и солому добывали, снимая крышу с домов, не щадя и тех домов, где нашли себе убежище другие. При этом раздавались ругательства и проклятия. Люди нападали друг на друга, дрались отчаянно, тогда как остальные разоряли дом окончательно. Вытесняя таким образом друг друга, они поджигали жилища, чтоб выгнать остальных. Пламя распространялось с быстротой молнии в деревянных постройках, большинство погибало среди огня, немногим удавалось спастись. Когда загорался дом, все бежали туда отогреваться, но многие, не будучи в силах убежать от быстро распространявшегося огня, погибали жертвой пламени.

Люди блуждали как тени вокруг пожарища или тлеющих костров, обыскивали умерших, и нередко сами погибали на месте.

На рассвете вся толпа, без всякого сигнала, снималась с места, чтобы продолжать несчастный путь.

Пройдя мимо Плехицы, Зослава и Молодечна мы 5 декабря 1812 г., наконец, вышли близ Сморгони на большую дорогу, ведущую в Вильну.

Холод стоял необычайный. Изнуренные люди, с трудом дотащившиеся сюда, блуждали как тени, еле передвигая ноги, глубоко вздыхая и проливая слезы. Ноги у них подкашивались, они собирали последние силы, но шатаясь падали на землю, чтобы более не подняться: чувства окаменели. Остальные проходили мимо, не сожалея о погибших.

На большой дороге попадались пленные русские, которых никто не стерег, и они могли идти куда угодно. Они направлялись в ближайшие деревни, добывали лошадей и появлялись в виде партизанов. Зная, что сопротивление невозможно, все были объяты ужасом. Завидя издали крестьянина на лошади, все, принимая его за казака, обращались в бегство.

Ночью можно было наблюдать ужасающее зрелище: кругом вблизи и вдали горели целые селения. Зарево пожаров простиралось по всему горизонту, освещая окрестности как днем красным отблеском огня.

Изнурение толпы дошло до того, что несчастные не могли даже подбирать дерево для топлива. Они садились на своих умерших товарищей, вокруг тлеющих огней, и умирали в свою очередь, когда погасал огонь. Нередко они, теряя сознание, ложились прямо в огонь и умирали в страшных мучениях.

Многие доходили до сумасшествия и пожирали мясо павших лошадей; иные теряли голос, и многие, ослепнув, кружились в толпе, пока, вытесненные оттуда, не падали и не погибали в страшных мучениях.

Так называемый священный эскадрон, составленный в Орше для охраны императора, рассеялся. Вообще трусость заменила храбрость.

Немногие гвардейцы, сохранившие вооружение, побросали его, чтобы не попасться в руки неприятеля с оружием в руках. Все распалось, нужда превратила всех в разбойников и поджигателей; сильный грабит слабого, отнимая то, что ему принадлежало по праву, не чувствуя при этом угрызений совести.

В Сморгони мы застали часть дивизии Коазона из Данцига и несколько дополнительных отрядов из Германии, высланных к нам навстречу из Вильны. Они были в полном порядке и представляли нам, людям, заросшим грязью и копотью, небывалое зрелище. Нам было приятно видеть чисто одетых солдат и слышать бой барабана.

С этого места Наполеон спешил нас опередить, передав командование принцу Мюрату. Теперь все считали себя покинутыми, тем более, что был получен приказ «спасаться как кто может».

На другой день, 6 декабря, дополнительные отряды удалились; я и мой друг надеялись к ним присоединиться, но это оказалось невозможно; они подвигались слишком быстро, и мы не могли за ними следовать. К вечеру мы добрались с величайшим трудом до городишка Осмеяна, где опять застали дополнительные отряды.

7 декабря мы снова пустились в путь, но и на этот раз отряд потеряли из виду. В сумерки мы заметили в стороне от большой дороги несколько домов, наполненных бегущими. Мы тоже забрались в это помещение, развели небольшой огонь, сварили себе еду (из муки с водой и солью) и проспали несколько часов довольно спокойно. Я особенно ценил этот отдых, так как не спал под крышей, начиная от Москвы.

Около 2 часов утра поднялся страшный шум, раздались крики: «Казаки! Казаки!» и все выбежали на улицу. Даже мой друг покинул меня в первую минуту страха, думая, что и я за ним последую. Я остался один в этой избе и думал, что меня схватят и убьют казаки. Вдруг у меня мелькнула мысль, которую я тотчас привел в исполнение с крайним напряжением своих слабых сил. Взобравшись на поперечные балки, проходящие под крышей, я прижался к ней, сидя на балке. Едва я успел скрыться, как послышалось приближение казаков и крики бегущих. К моему счастью, огонь в очаге погас, вследствие чего внутренность избы оставалась темна. Наконец прискакали казаки, тыкали во все стороны своими копьями, но так как они ничего не нашли, то я надеялся, что они поедут дальше; однако, сойдя с лошадей, некоторые подошли к очагу и раздули огонь. Я притаил дыхание в смертельном страхе быть открытым. Обыскав все углы и разбросав все валявшиеся тряпки, они снова вскочили на лошадей и удалились.

Вероятно, они меня не заметили, ослепленные быстрым переходом от мрака к свету. Пробыв еще некоторое время на месте, когда все успокоилось, я, наконец, спустился с окоченевшими от холода членами, согрелся немного, и убедившись, что враги удалились, я со всех сил пустился бежать по направлению дороги. После часовой ходьбы я снова встретил моего друга, капитана Буч, сидевшего перед огнем невдалеке от дороги. Мы очень обрадовались, встретив друг друга, и продолжали дорогу вместе.

Порядок и внешний вид отрядов, высланных нам навстречу из Вильны, быстро изменился. Мороз крепчал. Непривычные к лишениям и опасностям разного рода, они быстро дошли до полного изнурения. Эти солдаты умирали не от изнурения или недостатка пищи, а просто от страшного холода. Оставшиеся в живых сбросили оружие и присоединились к беглецам. У меня дело не ладилось. Лишившись обуви, я при страшном холоде должен был идти босиком по снегу и оледеневшей земле. Я предпочел бы отдыхать по целым часам вместо того, чтобы согреваться движением, но мой приятель меня постоянно понукал то добрыми, то резкими словами. Таким образом мы, наконец, дошли до города Вильны в декабре 1812 г. в 4 часа вечера. За нами гнались казаки (Каким-то чудом спасся обер-аудитор Гмелин, друг автора. Изнуренный от усталости, он попал в какой-то ров и там заснул. Он проснулся от странного ощущения. Оказалось, что тело его было покрыто пиявками, которые к нему присосались. Это его настолько облегчило, что он мог идти дальше и счастливо вернулся в отечество.— Прим. Ред.)

 


Назад

Вперед!
В начало раздела




© 2003-2024 Адъютант! При использовании представленных здесь материалов ссылка на источник обязательна.

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru