: Материалы  : Библиотека : Суворов : Кавалергарды :

Адъютант!

: Военнопленные 1812-15 : Сыск : Курьер : Форум

Записки генерала Отрощенко

1800-1830

 

Глава II.


Библиотека Адъютанта


Прощание с родными – Поход в Вильну – В канцелярии – 7й Егерский полк – штаб-квартира в Волчине – Первое обмундирование – Полковая канцелярия – Смотр полка в 1801 году Беннигсеном – Старый знакомый – Производство в поручики в 1804 году – Комиссия по приему вещей – Плутовство поставщиков – Командировка в Тулу – Денежная порука – Житье в Волчине – Пятнадцатилетнее дитя.

 

[13]Я известил отца моего о том что иду в военную службу и он не препятствовал уже пламенному моему желанию. Матушка и бабушка согласились так же.
Теперь я чувствовал себя уже в другой сфере, светлой, просторной, высокой; я уже воин, я защитник отечества, говорил сам себе. О! может ли быть что лучше военной службы? Воображение украшало ее чудными прелестями; но начальству моему неприятно было лишиться меня: усердие мое и способность обратили уже внимание его ко мне. Я управлял уголовным повитьем исправно, имел чин губернского регистратора. И чин этот получил не будучи ни копиистом, ни канцеляристом. Судья позвал меня к себе, уговаривал оставить мое намерение, представляя все невыгоды военной службы: холод, голод, всякого рода недостатки, опасность и смерть, и вознося гражданскую похвалами, исчисляя превосходства ее: «Может ли быть что лучше, говорил он, иметь службу на родине, не удаляясь от родных, притом же гражданская служба не имеет никаких стеснений», но я непреклонен был; тогда он с досадой сказал: «Ну так я не дам тебе аттестата». - «Я сам себе везде напишу аттестат поведением моим», отвечая я ему и вышел: однако же аттестат был выдан и без моей просьбы.
День разлуки приближался; я простился со всеми родными моими. Крестный отец и дядя мой со вздохом изобразили на мне знамение креста, бабушка благословила пятью империалами, матушка тоже, отец пятьюдесятью рублями ассигнациями, да еще целковых десять, прочие же подарили усердным желанием благополучия.
В назначенный к отъезду день получив напутственное благословение от родителей, я бросился на колени перед святыней, усердно молился Богу, прося благословения свыше на предприятие мое. Потом со слезами простился с матушкой, братом и сестрами и отправился с отцом в Козелец. Сколь ни блистательно представлялось новое поприще моей жизни, но неизвестность будущего имела сильное влияние на душу: тяжела первая разлука! Проходя через сад мысленно прощался я со всеми любезными предметами, свидетелями детских лет моих.
Старец вековой дуб возносил главу свою ровно с главами храмов Божьих. С грустью думал я: «не буду уже больше засыпать под шелестом листьев твоих?, не буду уже взором искать кудрявой главы твоей из полей далеких, я иду далеко в чужую сторону. Прости и ты роскошный смородинный куст, приют весеннего певца над могилой брата моего, и березка, посаженная моею рукой, и ты храм святой прости, благослови меня в путь неведомый, ты видел усердие мое к тебе».
Выехав из местечка Кобыщы в поле, я оглянулся назад, дабы еще сказать: прости родина моя; взор мой встретил вчера взнесенный крест на Рождественскую церковь. С благоговением преклонил главу мою перед Сим знамением и потом уже не оглядывался более назад, дабы не огорчить себя тревожными чувствами.
В Козельце я нашел уже некоторых дворян приехавших, а иные хотели уже было возвратиться в дом, но предводитель дворянства, Григорий Мандрыка, приказал непременно отправляться в Чернигов. Итак через три дня, простившись с отцом в последний раз, я отправился с прочими дворянами в Чернигов. Но мне еще оставался один порог перешагнуть. В том селе [14] где назначен был ночлег, была девица которую я уважал, а она меня любила; надобно было пожертвовать ей ночью, то есть просидеть с ней в слезах до света. Я исполнил это и, запечатлев последней обет верности горячим поцелуем, оставил ее почти в обмороке. Вышел за село, отряхнулся и свободен стал. Эта последняя черта разделила меня со всеми искушениями.
По прибытии в Чернигов, губернатор Трефорт разделил нас по инспекциям. Я назначен в Литовскую инспекцию, и 27го августа 1800 года партия выступила в поход в город Вильну, под командой кавалергарда Петра Петровича Пасенки (который препровождал нас от Козельца до Чернигова). Мы переправились через реку Днепр при местечке Лоеве и потом следовали через города: Речицу, Бобруйск, Глуск, Слуцк, Несвиж, Мир, Борун, Ошмяны, и не доходя Вильны за шесть верст, расположились по деревням и застенкам.
Всякий шаг сделанный вперед представлял мне какую-нибудь новость. На берегу реки Десны я увидел черную избу; это показалось мне так страшно что я боялся спать в ней. С каждым днем изменялся разговор людей, приметно отзывалось дзе; за Днепром валялось много камней и я удивлялся что их никто не собирал. Тут уже язык смешан, так что я едва мог понимать его. В лесах дремучих заглядывался на пирамидальный ели, на белую ароматную смолу их и очень смешно казалось мне что лошадь вместе с коровой везли одну уродливую литовскую тележку.
Черные избы не нравились мне страх. Костелы, органы, одежда священников не оставались без внимания моего, Латинские надписи я читал свободно и некоторые переводил. Товарищи мои считали меня мудрецом. К польскому наречию я скоро привык и все понимал. Читать и писать учил меня сам отец. Он был в Польше во время конфедерации. И о Польках он отзывался с удовольствием. Он даже желал чтобы я его подарил невесткой прекрасною Полькой. Как видно, Польки и в то время умели прельщать сердца.
Наконец ввели нас в город Вильну. Здесь был инспектор Михаил Илларионович генерал Кутузов. Расположились по квартирам. Огромные костелы со статуями, сплошные каменные здания были предметом моего удивления. Солдаты все были красавцы, шапки медные, острые, пукли, косы, пудра, штиблеты, алебарды, ружья, тесаки, знамена, - все это восхищало меня, и я с нетерпением желал скорее надеть военный мундир. Мы простояли здесь несколько времени, пока разделили по полкам. Некоторых из товарищей моих взяли в дежурство военной канцелярии для письма, которые сказали там что и я грамотей, но мне не хотелось писать и потому решился отделаться хитростью. Меня позвали в канцелярию.
Часовой гренадер, страшный усач, показал усом мне дверь. Я вошел в канцелярию. Дежурный штаб-офицер спросил, умею ли я писать. «Умею», весело отвечал я ему. «Напиши же что-нибудь», сказал он. Я принялся за перо и обмакивал его более десяти раз и все отряхивал. Потом, прижав крепко, потихоньку намазал каракульками: «Радуюсь». Он взглянул на меня и с усмешкой спросил: «Чему же ты радуешься?» - «Слава Богу, пришел в Вильну». - «Ну, ступай же на квартиру». Я взял шапку, поклонился и ушел, а товарищи мои, сидя за бумагами, почесали головы.
Так отделался я лукавством от письма, но оно не прошло мне даром: на квартире украли у меня чуйку, зеленую чуйку, праздничную чуйку.
Разделив по полкам, отправили в полковые штабы; я назначен был в 7й Егерский полк, вместе с дворянами козелецкого уезда: Беляевским, Любенком, [15] Бобройком и Ташутой. Во время следования в Вильну, нам полагалась одна подвода на двоих, а теперь на 25 человек одна; следовательно, мы должны были все наши вещи нести на себе. К несчастью, у меня был преогромный чемодан, бывший в услужении у отца моего во время первой польской конфедерации. Я взвалил его на себя и так шел в походе. Сначала эта ноша была очень неприятна мне, но в последствии сделалась полезною, она защищала спину мою и бока от холода, ибо я имел одну только куртку и ту праздничную.
Вышедши из Вильны, мы расположились на окрестных высотах по застенкам.
В это время был здесь недостаток в хлебе. Тот, который мы еще видели, нельзя было назвать хлебом. Это была одна гречневая шелуха, перемешанная с малым количеством муки только для того чтобы не развалился в печи. И за фунт хлеба этого мы платили по пяти копеек. Счастливы были те жители которые имели картофель; счастье их разделяли и постояльцы: они ели картофель. Одному из товарищей наших судьба была благосклонна: ему досталась квартира хозяина которой Бог благословил изобилием картофеля. Слух об этом разнесся по всем беднякам. Мы собрались к хозяину до десяти человек; он всех нас накормил картофелем с солью, и платы взять не захотел. Мы от души поблагодарили его.
Нас направили к Слониму, и везде встречал нас голод; один картофель составлял пищу нашу, но и тем хозяева не охотно делились: все отговаривались что нет ничего. Одному товарищу нашему попалась прелукавая хозяйка. Ничего не давала ему есть, говоря что не имеет ничего; но соседи сказали ему что у нее картофель закопан в яме под окном. Постоялец, обрадовавшись такой находке, прибежал к ней, потребовал лопату и стал отрывать яму. Хозяйка со слезами говорила что здесь лежит покойник, но он копал далее и нашел картофель. Открыв это сокровище, приказал хозяйке топить печь, варить и печь картофель. Таким образом через три дня много убавил его. Выходя в поход, хотел помириться с нею. «Прощай, хозяйка!» - «Прощай, паночек, чтобы тебя перша пуля не минула». Он воротился и прибил ее; потом уходя опять сказал: прощай хозяйка, а она дала ему первый ответ; он повторил побои, но и это не помогло: всяк из них остался при своем.
13го января 1801 года прибыли в местечко Волчин (в имение князя Чарторыйского) безо всяких приключений достойных замечания. Здесь была штаб-квартира 7го Егерского полка. Шеф этого полка, генерал-майор Миллер 3й, имел от роду не более 20 лет. Он был один из числа гатчинских любимцев императора Павла I. Он разделил нас поротно. Я назначен был в командирскую роту имени полковника Головачева (тогда роты назывались по именам командиров). Командир этой роты был штабс-капитан Домбровский, человек благоразумный и кроткого нрава. Ротный двор находился на черте прусской границы, в селе Орешках. Капитан поручил меня в особенное попечение фельдфебеля Кузнецова; дядюшка этот полюбил меня за прилежание к ученью и трудам, а еще более за то что я покупал ему водку каждый день; но при учении ружейных приемов, по заведенному тогда порядку, бил из усердия палочкой по икрам. Более всего было трудно для меня и даже невозможно было сделать выгиб кисти правой руки чтобы большой палец был наравне с дулом штуцера, потому что я был высок ростом, а штуцера коротки. Меня нарядили в мундир: полы его достигали почти до икр, цвет сукна был светло-зеленый, подкладка [16] такого же цвета, воротник и обшлага белого цвета, на правом плече белый нитяный аксельбант, суженный черный галстук с белою холщевою оторочкой, камзол мундирного же сукна, панталоны суконные такого же цвета и короткие сапоги; шляпа из коровьей шерсти треугольная с зеленою кисточкой на верху. Голову мне остригли по форме, завили пукли, а в косу увязали для прибавления весу кусок свинцу вылитого из трех пуль. Это для того делалось чтобы коса лежала плотнее и казалась толще. Мне выдали из ротного цейхауза портупею с кортиком, который примыкался к штуцеру пружинкой весьма слабою, так что при выстреле отскакивал прочь. Назначение этого оружия было двояко: чтобы можно было им рубить и колоть, и, кроме сего, в рассыпном строю употреблять его вместо подставки, встав на колена для верного прицела, но он мог быть удобен только для рубки, для колотья неудобен потому что лезвие его широко и длинно, а слабость в примычке делала его неудобным и для приклада на стрельбе. Патронная подсумка с шестьюдесятью патронами стягивалась широкою пряжкой на брюхе, на ремне через левое плечо был кожаный мешок, где помещались сухари, рубашки и прочая вещи, а вверху привязывалась скатанная шинель. Кроме сего отпускался овчинный коротенький полушубок для зимы, и на ремонт его ежегодно деньгами по 50 копеек.
Унтер-офицеры имели на воротниках и обшлагах золотой галун, замшевые перчатки с большими крагами и камышевую трость с набалдашником; офицерские мундиры делались из сукна тонкого, бирюзового цвета, такой же формы как и солдатские. Но только все тесно, в обтяжку. Пуговицы были выпуклые золотые в два ряда, аксельбанты тоже золотые, треугольные шляпы высокие, обложенные широким галуном с городками, с медною огромною петлицей и зеленым султаном из перьев; наконец коротенькая шпага с темляком, висевшая на длинной портупеи и камышевая трость. Генералы имели такую же шляпу с прибавлением белого плюмажа. Сапоги коротенькие в обтяжку с длинными острыми носками.
Дядюшка мой заставлял меня переписывать формуляры, арматуры и рапорты в полк. Неосторожность эта лишила почтенного дядюшку прибыточного племянничка. Меня вытребовали в полковую штабную квартиру; почерк мой понравился шефу. Я переписывал бумаги к государю императору и к главнейшим начальниками
Итак опять попал я за письменный стол; кортик мой и штуцер лежали на квартире, но я всякий день, встав рано, сотворив молитву, осматривал и чистил штуцер, переделывал ружейные приемы. Затем спешил в полковую канцелярию и садился работать между писарей, от которых несло винною бочкой. Квартира моя была не бедна, но хозяин занимался выделкой кож и тут же возле окошка на дворе были вставлены в землю большие кади, где квасились сырые кожи, отчего был смрад несносный, но хозяину это было ни по чем. Чтобы подышать чистым воздухом мне оставалось пространство не более 200 сажен от квартиры до канцелярия, и я пользовался им при переходе от одной неприятности к другой, ибо в канцелярии я должен был переносить брань от полкового писаря, образцового пьяницы и вора. Он ненавидел дворян за то, что скоро выходят в офицеры, а он двадцать лет служит и все унтер-офицер.
Однако ж я скоро помирился с ним, давая ему иногда на похмелье. Правду сказать, что в то время пьянство было в моде, никто им не гнушался, исключая только редких случаев. [17]
Постройка лагеря поручена была полковому адъютанту Квасову; хворост и колья были доставлены, но дело не шло. Квасов рано ложился спать, поздно просыпался, и опохмелившись опять засыпал, почему возложена была постройка эта шефом на меня. Дело пошло живо и через четыре дня шалаши были готовы. Адъютант Квасов смотрел и расхваливал меня, а шеф приказал мне иллюминовать шалаши красками. Шеф был в восхищении от моей работы, спросил где я обучался. Я ему отвечал что рисую самоучкой. Он похвалил меня и полюбил.
В тогдашнее время полки не были собираемы в общий дивизионный или корпусный лагерь. Но всякий полк собирался либо в тесные квартиры возле полкового штаба, либо тут же в лагере. Егерские полки палаток не имели, а выстраивались по плану лагерного расположения плетневые шалаши подрытые кое-как. Тут и помещались на шесть недель для ученья. В это время инспектор объезжал полки своей инспекции и производил инспекторские смотры.

В 1801 году приехал инспектор наш генерал Беннигсен для осмотра полка.
По сему случаю всех рядовых и унтер-офицеров находившихся в полковой канцелярии приказано отправить в роты. Смотр назначен был на другой день поутру в десять часов. Прибыв в лагерь, я увидел здесь большую суету: кому голову стригли, кому ерошили волосы кирпичом, пачкали свечным салом, натрусывали провиантскою мукой, завивали пукли, привязывали косы. И в таком наряде должен был солдат до смотрового времени либо сидеть, либо стоять всю ночь, для того чтобы не повредить пуклей и не попортить прически. Я явился к капитану, который осмотрев меня, передал унтер-офицеру с приказанием привести меня в надлежащую форму. Меня тотчас передали парикмахерам, те посадили на отрубок дерева и начали обрабатывать меня. Стрижка ничего не представляла особенного, но когда начали тереть кирпичом по выстриженному месту тогда надобно иметь большое терпение: мне казалось что кожу с головы сдирают. После кирпича терли мелом; все это делалось для того чтобы волосы стояли на тупеи ежом. Потом намазали свечным салом, завили щипцами пукли, притрусили пылью провиантской муки, привязали со свинцом тяжелую косу и отпустили; голова моя горела как будто облитая кипятком. Я вышел из шалаша, сел возле станки и в таком положении пробыл без сна целую ночь. К счастью, что ночи тогда были коротки.
С рассветом начали одеваться, пошли смотры да пересмотры ефрейторские и унтер-офицерские. Наконец рота стала во фронт; мне по росту пришлось стать на правом фланге первой шеренги. Когда же осмотрел капитан прическу, одежду, чистоту и исправность оружия, приказал составить в козлы штуцера и ожидать приказания чтобы выходить на учебное место, тогда я подошел к капитану, сказал: «ваше благородье, оружейные приемы я твердо знаю, но маршировке и рассыпному строю мне не доставало времени учиться, я занимался перепиской бумаг в канцелярии, как вам известно. На учении я буду портить дело по незнанию, мне будет худо, да и вам не приятно». Он тотчас приказал фельдфебелю вытрепать мне из головы пудру, надеть шинель и поставить в числи слабых за фронтом. Тотчас начали мне вытаскивать пудру из волос частым гребнем. Боль возобновилась, потому что делалось это торопливо, ибо велено уже было выводить роту на смотровое место. Смотр кончился благополучно. Инспектор угощен шефом и поели сего [18] уехал и все были рады. Дело пошло по прежнему порядку. Я опять в канцелярию за письменный стол, а штуцер на квартиру. В полковой канцелярии было дел много запущенных по комиссариатской части, я должен был отыскивать разбросанные документы и приводить к окончанию. Кроме сего и судебные дела лежали также на моей ответственности, потому что аудитор был не сведущ по делам.
К несчастью, в это время были сильные побеги за границу наших солдат, и особливо в Пруссию, потому что полки расположены были близко возле прусской границы, проходящей между лесов. Главная побудительная причина – жестокость наказаний при учении. Солдаты бегали даже не по одиночке, а по нескольку человек вдруг, а из Архангелогородского мушкетерского полка ушла целая рота. Были и такие случаи, что пришедши на границу некоторые лишали себя тут жизни. Из Пруссии и из Австрии и к нам также было много дезертиров. Из Пруссии много приходило польских дворян для определения в службу.
В 1803 году, когда уже я был адъютантом и имел всю полковую канцелярию в моем распоряжении, приехал опять инспектор генерал Беннигсен и с ним тот плешивый штаб-офицер, который экзаменовал меня по знанию моему грамоты в Вильне. Я пришел к нему с разными полковыми письменными отчетами. Он принял бумаги, пересмотрел их и не нашедши никаких ошибок сказал: хорошо. Потом спросил, давно ли я управляю канцелярией. «Более десяти месяцев». - «Теперь виден у вас по бумагам порядок». Я сказал: «по возможности стараюсь приводить. Теперь начал я заниматься поверкой счетных книг». - «Не хотите ли вы в адъютанты в наш штаб?» - «Благодарю вас покорно, сказал я. Я здесь привык к своим товарищам и не желаю расставаться с ними». - «Но у нас было бы вам лучше», сказал он. Тогда я спросил его: «вы верно меня не узнали?» Он посмотрел на меня и сказал: нет. - «Не помните ли вы одного из дворян которого вы хотели в Вильне в вашей канцелярии посадить за письменный стол, но приказали ему написать чтобы посмотреть как он пишет, и милостиво изволили отпустить на квартиру?» Он посмотрел на меня сказал: «ах ты плут как же ты смел это сделать?» - «Мне не хотелось писать». - «Каким же ты образом здесь попал в канцелярию?» - «По ошибке дядюшки моего фельдфебеля, он заставил написать рапорт в полковую канцелярию и в скором времени получен был приказ, прислать того писаря в полковую канцелярию, который писал рапорт за нумером таким-то: тут уже нельзя было мне увернуться, потому что улика была на лицо». Тогда он потрепав меня по плечу сказал: «пожалуйста постарайся привести в порядок запущенные в этом полку дела, а мы все-таки тебя причислим к нашему штабу». Быть может это и случилось бы, но этот штаб-офицер в скором времени кончил жизнь.
В 1804 году я произведен в поручики и избран был в полковые казначеи. Я отправился в Брест-Литовскую комиссию для приема вещей и по неопытности моей был обманут в комиссии. Мне отпустили холст рубашечный гнилой. Но это я только считал обманом, прочие все казначеи приняли его без зазрения совести с придачей. Рубашки сделанные из этого холста в полгода пропали. Это тяготило совесть мою до того что я получил горячку и едва не лишился жизни. Шеф был ко мне всегда хорош, но в это время имел обо мне отеческое попечение. Он навещал меня каждый день, приносил апельсины и лимоны и присылал от своего стола кушанье. Я к нему был привязан всей душой, но теперь в припадке сумасшествия щебетал перед всеми о его любовных [19] интригах. Но он не сердился за это; да будет ему вечная память. Он имел доброе сердце, но был вспыльчивого характера. Увлекался страстьми по молодости своей и был жесток по духу времени. Он иногда делал неимоверные наказания за службу на учении, но терпение русского солдата удивительное. Нижние чины в то время тщеславились тем кто более переносил на себе палочных ударов. Офицеров каждый день арестовал по нескольку вдруг, а во фронте ругал даже штаб-офицеров. Это тогда казалось обыкновенным делом. Я понял его характер и пользовался его доверенностью не употребляя ее во зло; никакая клевета вредить мне не могла. Сначала хотел он знать через меня мысли офицеров, но я просто сказал ему что об нем говорят хорошо, хотя сам он знал что его ненавидят. После сего никогда об этом не спрашивал. Офицеры тоже хотели знать через меня его мысли, но я им сказал что не знаю. Сначала меня подозревали обе стороны, но потом и шеф и офицеры полюбили меня.
По милости Всевышнего я выздоровел и поклялся отмстить всей Брестской комиссии при будущем приеме вещей: признался шефу в моем намерении и просил поддержать меня. Он был рад этому, ибо давно уже недоволен был комиссией.
В назначенное время я прибыл в Брест и явился к управляющему комиссией полковнику. В это время случился у него партионный офицер, от которого должно было принимать холсты. Полковник отрекомендовал меня ему как казначея.
Офицер этот был естественный плут. Он уже сделался с прочими казначеями; но меня все рассматривал и не знал как начать дело; он кажется предугадывал мои намерения и всячески старался проникнуть в мою душу чтобы узнать слабую сторону. Он сделал роскошный обед для всех казначеев. Кушанья разносили в серебряных вызолоченных кастрюлях, шампанского было в волю. Товарищи мои хвалили холст и доблести хозяина; я был умерен и о приеме холста ни слова не говорил, потому что еще не видал его. Это бесило плута и он гордо обращался со мной.
Наконец я получил ассигновку и пришел в магазин. Но плут сказал: пусть теперь принимают другие, а мы пойдем в трактир выпить водки. Потом предложил играть на биллиарде: я согласился и на это в угождение ему, но о приеме холста не говорил ни слова.
На другой день он отдал мне в восемнадцати тюках все количество холста следующего в полк и сам ушел. Я нашел что весь рубашечный холст ниже образца: из восьми тюков я выбрал только около 500 аршин, а прочее все забраковал. Пришедши перед вечером он увидел забракованный холст и спросил: «это что?» Я сказал: «это твое а то мое». Тогда он взял меня за руку и отведя в сторону сказал: «вот тебе 200 р., принимай весь холст под ряд». - «Ни двух тысяч не возьму; мне нужен холст с образцом сходный». Он рассердился и сказал: «завтра я отдам тебе еще лучшего холста столько же». Я перебрал и этот холст, но тут еще менее было сходного. Тогда он пришедши пьяный начал ругать меня, а я рассердился и сказал: «Послушай ты; у тебя здесь один вахтер, а у меня пятнадцать человек егерей; я прикажу тебя здесь же растянуть, высеку увязочными веревками и сам донесу о том моему начальству. Давай холст!» Тогда он понизив голос сказал что у него нет больше холста. «Ну так ступай вон из магазина». По выходе его, мы приложили печати к дверям и я поставил везде своих часовых и подал рапорт в комиссию что [20] представленный холст не сходен с образцом. Тогда вся комиссия и товарищи мои восстали против меня; все уверяли что холст хорош и стращали что за несправедливую браковку отдадут меня под суд, но я был твердо уверен в моей правоте и стоял на своем.
Через три дня по просьбе комиссии приехал граф Ланжерон для освидетельствования забракованного мной холста. С ним прибыли и все члены комиссии. Я и комиссионер сняли печати и все вошли в амбар. Тогда комиссариатский полковник взял штуку холста и поднеся Ланжерону сказал: чем этот холст худ? - Ма фоа, этот холст хорош, сказал граф. - Ваше сиятельство, отвечал я, я не говорю что холст дурен, но он не сходен с образцом; пусть переменит комиссия образец и я возьму его. - Вот, ваше сиятельство, сказал полковник, присылают полки этаких несведущих приемщиков, которые только затрудняют комиссию. - Господин полковник, отвечал я ему, пятьдесят человек товарищей моих и мои начальники ручаются за мою способность. Граф ушел не сказав ни слова решительного и потом холст продан был с аукционного торга. Я приступил к приему сапожного товара и выбрал самый лучший, презирая накладку по двенадцати копеек за пару за то чтобы брать все под ряд. Но когда пришел к комиссионеру принимать амуничные вещи, которые были очень худы, он приказал отворить магазин и сам ушел на квартиру. Я в магазине не нашел ни одной вещи годной; комиссионер не приходил, но вахтер отыскал его на квартире в темной коморке с перерезанным горлом лежащего в крови: Горло было еще не совсем перерезано, ему подали скоро помощь, и комиссия выставила его что он лишился ума и сделал это в припадке сумасшествия. Я возвратился в полк и от шефа получил благодарность за мои действия.
В мае месяце комиссия опять потребовала приемщика за холстом; я прибыл в Брест и явился к полковнику комиссариатскому. Он с язвительною насмешкой сказал: теперь не будет браковать холста, всякий конец - образец.
В магазине я увидел что весь холст действительно очень хорош, такой какого в полевые полки никогда отпускаемо не было. Он был отпущен из казенной Павловской фабрики; на каждом конце штемпель и мера. Я приказал прикинуть один конец, оказалось против фабричной меры в каждом куске аршин примеру, и хотел тотчас принимать по нумерации. Но вахтер сказал что он не отпустит по нумерации. Хорошо, сказал я и начал сортировать и несходный с образцом браковать. Он пошел жаловаться на меня в комиссию; но ему приказали отдать мне по нумерации; я привез в полк холст и все солдаты были довольны мной.
Подкладочный холст был забракован мной и потому прислан был таковой из Виленской комиссии прямо в полковую квартиру по почте с вахтером. Итак стал я известен комиссариатским плутам. Я познакомившись в комиссариате уговорил одного из чиновников определиться в наш полк аудитором; этот человек сведущ по письменной части и я передал в ведение его полковую канцелярию.
В 1804 году я был откомандирован в Тулу для покупки оружия на место снесенного дезертирами; вместе с тем генерал поручил мне купленную им семью дворовых людей доставить в имение его, состоящее Тульской губернии, подаренное ему императором Павлом I, где находились его отец, мать и четыре сестры. В то время, где были полковые штаб-квартиры, не только в городах, но даже и в местечках были на выездах выставлены караулы, которые [21] записывали билеты или подорожные проезжающих, и от гауптвахты всякий раз посылаем был мельд-ефрейтор к начальнику полка с цыдулькою. Это обстоятельство крайне меня затрудняло, потому что я только имел билет от шефа, а купчей крепости не было. Для этого я проезжал город вперед, сказывая на заставе что вслед за мной будут проезжать мои люди. Сам останавливался в городе, а людям приказывал выезжать за город и сказывать на заставе что офицер остался де в городе, у него билет на них; таким образом мне удалось провезти людей этих безо всяких приключений. На обратном пути я взял дорогу на Киев, заехал к родителям в дом, пробыл три дня и взяв с собою брата Андрея для определения в службу, отправился к полку.
До сего времени мы жили можно сказать припеваючи; но получено было повеление что будет инспектировать полки генерал-адъютант князь Долгоруков. Это нам было не весьма приятно. Слух разнесся что он входит во все подробности и поверяет даже полковые суммы. «Но для чего, говорили, нужно ему касаться хозяйственных полковых дел. Посмотри себе маршировку и уезжай по примеру генерала Беннигсена. Тот смотрел наш полк два раза и столько был вежлив что никогда не касался этой щекотливой стороны».
Более всего меня это беспокоило потому что в казенном ящике денег было для завода только около 50 руб. Я принял благоразумный меры чтобы избавить шефа от неприятности, да и самому не попасть в беду, обратился к офицерам и ротным командирам прося их дать расписки что они взяли денег в долг до жалованья. И таким образом приготовился к обороне.
Наконец принеслась к нам грозная эта туча. Шеф спросил у меня, нельзя ли занять где-нибудь денег для того чтобы показать Долгорукову в ящике, но я сказал: «не извольте беспокоиться, меры уже приняты мною». Итак князь Долгоруков, осмотрев учение полка, показал как разделять взводы на отделения, ибо прежде деления были только на полувзводы, - потом потребовал меня с полковыми книгами, отчетами, и поверив их сказал: «деньги остальные?» Я подал ему не более 50 рублей; тогда он закричал: «где же остальные?» Я сказал ему что вот расписки от гг. офицеров, которые просили у генерала денег и он приказал выдать до жалованья. Он пересмотрел расписки и сказал: «еще не достает»; тогда я показал ему счет на покупку дров, уголья, дегтя, железа и пр. Он рассмотрев все это, поверил и сказал: «не верно». Я имел счеты с собою и сказал ему: «верно»; он опять стал вычислять по арифметике, сказав: «не верно»; но я вновь отвечал ему: «верно». Он крикнул на меня: «ты врешь!» В это время вошел генерал и он обратясь к нему сказал по-немецки: er ist faul, то есть он ленив, а тот ему сказал: «он тороплив». Я же себе подумал, нет я не фауль, я славно все обработал. Шеф после говорил мне: «в короткое время успел все обделать дело преполезно».

До сего времени я не сказал ничего о местечке Волчине, где мы стояли.
Оно принадлежало, как я уже прежде сказал князю Чарторыйскому. Окрестности его не представляют ничего особенного и даже скучны. Неровные песчаные поля, усыпанные каменными голышами, не вознаграждают даже трудов земледельца. Но здесь построен огромный княжеский дворец на возвышенном и сухом месте. Дворец этот делится на три отделения и обведен каменными стенами; к нему примыкает к северной стороне большой регулярный сад с оранжереями; в нем в приличных местах устроены прекрасные беседки, и в парке ротонда и пустынный домик. Сад этот разделен на три Части огромным прудом, в нем в светлое время прогуливаются жирные карпы. [22] Берега его окаймлены липовыми аллеями, сделанными на подобие стен с окошками и с дверьми. В разных местах расставлены группы статуй искусно из песчаного камня сделанные. А на оконечности пруда, против главного выхода дома, устроена возвышенность, площадь и под ней несколько гротов украшенных раковинами. На самой площади поставлен Нептун с тритонами. Верность в размерах с величайшею точностью соблюдена и издали очаровывает зрение. С западной стороны запружена речка, протекающая мимо сада, и в сад льется беспрерывно гремящий каскад.
Против дворца каменный костел. Местечко, бойкое и торговое, отделяется от дворца потоком, через который перекинуть каменный мост. За ним начинаются корчмы набитые жидами и каменные торговые лавки, построенные полукругом с двухэтажными жилыми башнями на оконечности. Против лавок унитская деревянная церковь, а за лавками деревянная также жидовская школа и торговая баня; далее тянутся крестьянские строения и оканчиваются водяною мельницей.
С полуденной стороны против дворца в поле выстроен огромного размера костел и как видно намерение было строителя учредить здесь кляштор, но он не докончен. Выведены каменные стены, поставлены стропила и так предоставлено времени для разрушения его.
Во дворце, в двухэтажном большем флигеле, в нижнем этаже помещалась полковая церковь и имели квартиры адъютанты, полковой лекарь, аудитор, тут же помещалась швальня. Я также имел тут квартиру. А в верхнем этаже мой полковой цейхауз; сторона эта была к саду. Ее осеняли прохладною тенью роскошные каштаны и грабовые деревья, между коих разноцветный кустарник изливал ароматный воздух ко мне в растворенное окошко.
По привычке я всегда вставал рано и встречал восходящее солнце, прогуливаясь в прекрасном этом саду.
В одно светлое утро, в то время когда выходящее солнце озарило первыми своими лучами весеннюю нежную зелень, я ходил, углубившись мыслями сам в себя, рассуждая о человеке, о жизни его и для чего предназначен он. Внезапно вырвался из груди моей тихий вздох. Я взглянул на лазурное небо и потом на окружающие меня предметы. В это время мне казалось что меня окружает какой-то кроткий свет. Капли росы, висевшие на оконечностях трав, в листьях сияли разноцветными огнями, дрожа и изменяя беспрестанно свой блеск. Я остановился и видел жизнь движущуюся но всей природе. Мне казалось как наяву, что во всякой травке присутствует живой дух производящий растительность. Я созерцал благоговейно таинства природы и во всем видел чудные непостижимые дела Божьи.
Это было видение единственное в моей жизни и не долговременное. Я обратился в другую сторону в восхищении чтобы насытить свой взор, но увы! очарование исчезло; я видел те же деревья, те же капли росы блестящие на них, но все это казалось уже в обыкновенном виде.
Я вышел из сада восхищенный чудным этим явлением и положил всякое утро приходить на то место для утешения души мой и никому о сем не открывал.
На другой день в тот же самый час я пришел на то место, но дух мой не был в восхищения. Я только видел прекрасный порядок в натуре.
После сего никогда уже мне не случалось быть в таком состоянии, хотя всею душой желал еще насладиться этим. По сему заключаю я что такие минуты [23] в жизни нашей, в которые мы выходим вне себя и яснее видим природу, весьма редки; явления эти кратковременны и не повторяются.
Я уже сказал выше что познакомившись в комиссариате уговорил одного из чиновников определиться в наш полк аудитором.
Аудитор этот был женат и вместе с ним проживала сестра жены его - крошечное пятнадцатилетнее дитя. Обыкновенно штабные чиновники можно сказать составляют одно семейство, всегда почти неразлучное, по крайней мере так у нас велось.
Волчинский унитской священник, выдавая свою дочь замуж, пригласил и нас на свадьбу. Мы тут повеселились и начали уже расходиться. Аудитор с женой и свояченицей пошли вместе и я с ними, и проходя мимо их квартиры, будучи несколько навеселе, не знаю как-то неосторожно наклонился и поцеловал это крошечное дитя, безо всякого умысла, а так захотел поцеловать. Но в миг возвращен был мне поцелуй с придачею. Расторопность этой крошечки удивила меня. Но в продолжение ночного сна я и забыл про этот случай. Однако же на другой день она встретила меня в коридоре, когда проходил я в цейхауз, и спросила каково я провел ночь. Я сказал ей: хорошо и пошел себе без остановки; вечером опять та же встреча, на другой, третий и в последующее дни то же. Когда же я встретился с нею в саду, то она взяла меня за руку и сказала:
- Вы, безжалостны и не замечаете что я страдаю. Вы не любите меня, а я вас люблю и давно люблю.
Это открытие привело меня в замешательство, я не знал что ей отвечать; огорчить ее неприятным ответом не доставало у меня решения. Наконец сказал ей:
- Вы шутите.
- О нет, я люблю вас, обхватила меня руками за шею и поцеловала. Надо сказать что рост ее не соответствовал моему, она едва досягала до груди моей.
Что мне делать? подумал я. Однако же я решился сказать что я буду любить и потом искал случая чтобы для утешения ее представить ей взамен себя другого товарища и утешал себя мыслию что это возможно будет сделать. Я представил ей моего любезного земляка Бобруйка; он моложе меня летами, поменьше. Но она его возненавидела, все старания его понравиться ей были тщетны и бесполезны. Когда случалось мне быть у них в доме, то она в присутствии матери своей, приложа голову к моей груди и обхватив рукой за шею, говорила: «ах мама, ты не знаешь как здесь хорошо», и старушка смеялась этому.
Она ожидала с нетерпением конфирмации своей чтобы считать себя совершеннолетнею и иметь право быть замужем.
Не знаю чем бы кончилась пламенная привязанность этого дитяти ко мне, если бы мы не выступили в поход за границу.
Минуло десять лет, когда случай меня привел в Брест-Литовский. Я пошел в ту улицу, где был прекрасный дом родителей малютки; но тут увидел груды обгоревших кирпичей, и следов дома того не осталось. Случившийся пожар все истребил. Я спросил у старого еврея, проходившего мимо меня, не знает ли он где находится хозяин бывшего на этом месте дома.
- Старик и старуха давно уже на том свете, а меньшая дочь их Феофила вышла замуж за границу в Терасполь.
Я вздохнул и со стесненною грудью возвратился на квартиру.

 


Назад

Вперед!
В начало раздела




© 2003-2024 Адъютант! При использовании представленных здесь материалов ссылка на источник обязательна.

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru