: Материалы  : Библиотека : Суворов : Кавалергарды :

Адъютант!

: Военнопленные 1812-15 : Сыск : Курьер : Форум

Записки генерала Отрощенко

1800-1830

 

Глава VI.


Библиотека Адъютанта


1810 год – На учебу в С.-Петербург – Забавный эпизод – Успешный экзамен – Перевод майором в 14й Егерский – Осада Рущука – Пророчество из старой греческой книги – 1811 год – Шпиц генерала Маркова – Странности помещика Вощинина – Под Журжей – Мир с Турцией – Розовое масло – Назначение плац-майором в Букуреште – Спорное дело.

 

[45] Полки переправились через Дунай и расположились в назначенных местах. Я сдал мою 7ю роту капитану Гипиусу и отправился в С.-Петербург. Дорога была самая несносная и не лучшая погода. Я ехал попеременно то на санях, то на телеге до города Могилева: тут уже была совершенная зима. В это время в Молдавии почтовых лошадей изнуряют без корма, а ямщики оставляют станции и уходят в деревни. На станциях один только имеется почтовый сарай и по середине его разведен огонек; при этом огоньке я должен был сидеть по четыре часа и более пока соберут лошадей. Саночки и телеги так малы что положив чемодан я садился на него, а денщик должен был помещаться у моих ног. Экипаж можно сказать плыл по грязи и часто нырял в лужи, так что и нас захватывало водой. В С.-Петербург прибыл я 7го января 1810 года, часу в первом пополуночи.
Мороз был трескучий и извозчик мой подъезжал к нескольким гостиницам, но сколько ни стучались у ворот никто не откликался. Тогда он сказал:
- Эх! ваше благородие, поедем, я знаю где нас примут.
- Ступай братец куда хочешь, ведь не ночевать же нам на дворе, сказал я.
Мы поехали на Петербургскую Сторону, в Разночинную улицу. Здесь остановившись возле ворот небольшого домика, извозчик постучался. У ворот показалась девушка; он переговорив с нею сказал: пускают нас. Я встал с саней, велел человеку взять чемодан, а извозчик сел на сани и покатил. Вошедши в дом я увидел несколько девушек все взрослых, веселых, приветливых и тотчас понял куда попал на ночь, но делать было нечего. Сказал хозяйке что мне более ничего не нужно как только место для покойного помещения. Хозяйка попросила меня написать записочку кто я и послала ее в полицию. Я уже было стал раздеваться, но вдруг сказали мне что частный пристав желает меня видеть; я пошел к нему. Он спросил меня откуда я приехал и для чего: я сказал ему, добавя притом что в первый раз в Петербурге и что по позднему времени не пустили нигде на ночь в трактирах, ямщик мой сыскал эту квартиру, и я без всяких видов остановился на ней, желая укрыться на ночь от мороза. Ежели он сомневается во мне, то я прошу его позволить мне остаться у него на квартире. Тогда он сказал:
- Нет извольте идти на квартиру, там вам будет и покойнее и веселее. Тогда я, пришедши на квартиру, проспал до самого света. Встав, пошел отыскивать себе квартиру, которая попалась на этой же улице, в доме придворного истопника: тотчас расплатился на прежней квартире и перешел на новую. Расположившись здесь, послал нанять извозчика, поехал явиться к батальонному командиру первого учебного батальона полковнику Траскину. Он назначил меня в 1ю роту. Потом я поехал для представления к военному министру Барклай-де-Толли. Он был столь милостив что пригласил меня остаться у него обедать. Стол был не пышен и обедало не более десяти персон. Супруга его, как заботливая хозяйка, отдавала приказания и наблюдала за исполнением.
После обеда я, вспомнив об одном из товарищей полковых, вышедшем уже в отставку, припомнил по его рассказам что дом отца его на Васильевском острове, в первой линии, против Первого кадетского корпуса. Отыскав дом этот я застал товарища дома. Он обрадовался и все домашние его приняли меня радушно. Я рассказал ему о ночном моем приключении, и все смеялись надо мной. Когда объявил о настоящей моей квартире, то товарищ мой сказал [46] что хозяйка этого дома ему троюродная сестра, и поехав со мною, отрекомендовал меня ей и познакомил поближе. Муж ее был титулярный советник, служившей где-то; он нанял весь этот дом для себя, и так как у них детей не было, то они принимали постояльцев на квартиру. Квартира эта была для меня выгодна тем что была близко к казармам первого учебного батальона.
В этих батальонах не было ни прапорщиков, ни поручиков, ни подпоручиков, ни штабс-капитанов, тут были все капитаны.
Мы обучали людей, ходили с ними в караулы, иногда с двенадцатью человеками только. Мне случалось быть на главной гауптвахте Петропавловской крепости, на площади против Академии Художеств, в Галерной гавани, и дежурить по госпиталям на Выборгской стороне. Случалось также быть во дворце во время праздников и видеть торжественное шествие всей царской фамилии к обедни в придворную церковь. Участвовал в церемониальных разводах и на маневрах, производимых на Смоленском поле.
В июле месяце назначен был первый экзамен всем капитанам. Я выдержал исправно, и назначен к представлению для производства, а те которые не выдержали экзамена оставлены до другого, который должен быть через полгода.
1го числа августа высочайшим приказом произведены выдержавшие экзамен в майоры, и я переведен в 14й Егерский полк.
Экзамен производил директор Второго кадетского корпуса, генерал Клейнмихель. После сего велено отправиться всем к полкам по назначении.
Я на обратном пути заехал в дом к родителям, пробыл три дня и поспешил к своему месту.
Полк я нашел при осаде крепости Рущука, в Болгарии. В полку были старшие меня четыре майора (шеф полка, генерал-майор Штетер, находился в Букуреште вице-президентом). Один по праву старшинства командовал полком и тремя батальонами на законном основании; другой, по доверенности шефа, командовал двумя действующими батальонами; третий командовал сводным гренадерским; четвертый и я были младшие.
Когда прибыл я в полк, то на другой день пришли ко мне два старшие капитана сего полка в пьяном виде с вопросом, кто просил меня переходить в этот полк.
«Никто не просил, отвечал я им. По высочайшей воле государя императора назначен я сюда, и как начальник ваш приказываю вам выйти вон». Они поклонились и ушли.
Войска простояли при Рущуке до самой сдачи; потом прошли через местечко Систово к крепости Никополю, которая скоро сдалась. Мы простояли здесь около двух недель, и потом переправились через Дунай в Валахию и расположились по расписанию на квартирах. Крепостца эта небольшая, она лежит на самом берегу Дуная, вся в широкой яме, открытой совершенно к реке и кроме сего разрезает ее на две части глубокий овраг; на левой ее стороне высокий утес, на нем небольшая цитадель, доминирующая над всеми укреплениями. У подошвы скалы имеется древняя христианская церковь, совершенно пустая; она уже опустилась глубоко в землю, Переправившись в Валахии, мы расположились на зимние квартиры в окрестностях местечка Фальчи, при реке Пруте.
В это время прибыл шеф к полку, и предписал мне отправиться в одну из деревень, взять там одного из Греков полковника российской службы и [47] отправить за конвоем в Россию. Я приехал туда вечером и, видя у него большое семейство, не тревожил его пока все разошлись спать. Полковник был весел и между прочим взял старую греческую книгу, прочитал и перевел: «В 1812 году будет Александр, который победит сильного и прославится на всей земле». Когда все ушли, я объявил полковнику причину моего приезда. Он начал было находить предлоги почему невозможно ему ехать, но я объявил ему чтобы он избавил меня от насильственных мер, и он добровольно отправился с конвоем.
Генерал не долго находился при полку: он, получив экономические деньги, отправился обратно в Букурешт.
В марте месяце 1811 года полк перешел в Ботушаны, проследовав через Яссы. Дорога была самая несносная. Здесь простояли мы не долго и перешли в город Бельцы.
По выступлении из местечка Ботушан, для расположения лагерем в окрестностях города Бельцы, полку должно было проходить через дивизионную квартиру, - запятая эта стоила круглой точки. Всякому известно было что генерал Евгений Иванович Марков имел остистый нрав; его знали очень хорошо все командиры нашего полка. Надобно было подумать как показать вверенные им части перед грозным лицом его и какие дать ответы на вопросы его превосходительства. Но сколько ни думали, а не знав дела, ничего не выдумали; однако же этот предварительный страх притушил враждебное пламя между батальонными командирами, и они, смиренно следуя, при мысли об Евгении Ивановиче страдали перемежающеюся лихорадкой. Наконец прибыл полк к селению где квартировал его превосходительство. Здесь остановился полк для приготовления к проходу мимо квартиры дивизионного начальника. Мне, как младшему в полку штаб-офицеру, поручено было ехать с докладом к его превосходительству что 14й Егерский полк готов, и испросить каким порядком прикажет его превосходительство проходить. Я сел на свою лошадь, но в это время подошел ко мне старший и потихоньку сказал чтобы я заметил весел ли будет генерал или зол. - Как же узнать можно это, ведь я его никогда не видал? - Когда он будет гладить шпица, то это значит что он зол, и чтобы я был осторожен чтобы более еще его не рассердить. Получив такое наставление, я отправился.
Подъезжая к квартире его превосходительства, я увидел через забор что он стоит у открытого окошка, перед ним на окошке; сидел шпиц и он его гладит. Заметив это я шевельнул шпорой лошадь мою и она пошла полною рысью; ворота были отворены, я подъехав к крыльцу, отдал лошадь вестовому, сам вошел в комнату, где находился генерал. Видя что он не переменяет своего положения, я доложил спине его превосходительства что полк готов и как прикажет проходить. «Церемониально», загремел он на двор; я поклонился его затылку, вышел из дому, сел на лошадь и курц-галопом выехал обратно.
Товарищи мои ожидали меня и судя по погоде которая была светла надеялись что и его превосходительство просветится благосклонностью.
- Ну что, спросили меня, - как проходить? просто или церемониально?
- Церемониально, сказал я.
Весть эта натянула на лбах их морщины: церемониал был не по сердцу.
- Ну, а как ты нашел его превосходительство?
И когда я им рассказал все как было, все закричали на меня: «как можно подъезжать к крыльцу верхом на лошади, ведь это ужасная дерзость; надобно [48] было оставить за воротами лошадь и пешком подойти к дому». Видя что они намерены сердиться на меня долго, я сказал им что его превосходительство ожидает нас стоя у окошка и гладя шпица. Они приказали людям становиться повзводно чтобы двинуться вперед, но тут возник вопрос, где должно быть начальникам батальона и младшим штаб-офицерам во время церемониального марша. Я рассказал им порядок: мне быть впереди полка с адъютантом, за мною барабанщики, а за ними музыканты и так далее. Но тут пошло дело о старшинстве; тот который командовал двумя батальонами сказал: я буду ехать впереди батальона; тот который командовал отдельным батальоном сказал что и он по старшинству должен быть впереди баталиона; старший же по мне сказал: я люблю музыку слушать, я буду ехать впереди батальона. Советы мои были не действительны, всякий из них остался при своем, т.е. все они стали позади музыкантов, чинно в ряд, а я впереди музыки и так двинулись мы с места повзводно, и все было благополучно пока подошли к воротам его превосходительства. Тут гаркнула музыка; турецкие жеребцы, на которых ехали начальники, испугавшись бросились назад, разогнали три взвода передних перед самыми воротами его превосходительства и потом выбравшись на простор понеслись с ними гулять. Моя лошадь вела себя весьма хорошо, хоть была и молдаванская; вздрогнула немножко и пошла шагом. Я отсалютовал его превосходительству и ехал себе покойно; но оглянувшись назад увидел что далеко взводы отстали от музыкантов, по крайней мере на шесть взводных дистанции. Я приостановил музыкантов и когда подошли взводы, то продолжал путь. Начальники мои другою улицей объехали и стали по-прежнему.
Когда вышел полк на поле, то остановился, а между начальников начался шум, спор. Они сыпали друг на друга, обвинения, всяк оправдывая себя. Приехавший адъютант от его превосходительства объявил что генерал требует к себе всех штаб-офицеров. Спор прекратился и мы отправились верхами на лошадях к генералу и далеко не доезжая ворот встали с лошадей, потянулись гуськом на двор. Мы вошли в переднюю комнату и построились фронтом по старшинству лицом к лицу его превосходительства. Он начал с правого фланга пушить старших, а я стоя на левом фланге думал: и по делом им, ко мне не за что привязаться, моя лошадь вела себя благоразумно. Но наконец, по порядку дошел и ко мне вопрос.
- Ты где получил Владимирский крест?
- В 7м Егерском полку, ваше превосходительство.
- О, там дают кресты даром.
- Позвольте доложить вашему превосходительству что в 7м Егерском полку кресты получают по заслугам.
- Вон! закричал он, и отворотился от нас. Мы поклонились вслед его превосходительству и вышедши по одиночке на двор пошли к полку. Я однако же заметил что шпиц пристально смотрел на нас. Когда мы выходили из комнаты.
Отсель пошел полк до селения Шентешти и тут расположился лагерем. Через месяц назначен был инспекторский смотр. В это время в ожидании прибытия Евгения Ивановича собран был совет какой маневр представить генералу, причем и меня удостоили вопросом. Я, пропитанный с.-петербургским учением с дирекциями направо и налево, с гордостью рассыпал перед ними мои познания; но они к удивлению моему сказали: «сохрани нас Господи от ваших правил, за них от Евгения Ивановича и места не найдешь». - «Ну, [49] так делайте как хотите», сказал я им. Наконец приехал Евгений Иванович; мы пошли к нему на квартиру. Он принял нас гордо и с презрением; не удостоил никого ласковым словом. Назначил смотр на другой день поутру в 10 часов, и мы вышли.
По обыкновенному порядку я послан был с докладом что полк готов. Он приказал мне ехать с ним до учебного места, дорогой сказал мне ласково: у тебя лошадка хороша. Мне похвала эта была очень приятна, я толкнул носком правою ногой немножко лошадь и она поворотила правое ухо к генералу и ей весело было. Когда же выехали на луг, то старший прискакал к нему верхом с рапортом, а он, не принимая рапорта, сказал:
- Дурак! встань с лошади, командуй на караул, прикажи играть музыке, и приди ко мне пешком с рапортом.
И в это время отделился и стал на правом фланге полка.
Началось ученье, но такое которого я никогда не видал, истинная кутерьма, взводы и батальоны перепутались и доставили приятное удовольствие Евгению Ивановичу пушить всех батальонных бранью сколько душе его угодно было. Потом он проверил полковые суммы и, посмотрев стрельбу в цель, отправился к себе, а мы душевно радовались что он от нас уехал.

В селении Шентешти жил майор Вощинин, служивший некогда в 14м Егерском полку; он сделал мне честь, пожаловал ко мне в лагерь и убедительно просил посетить его дом, тем более что сын его служил унтер-офицером в этом полку. Я дал слово быть у него и по вторичному приглашению согласился сделать ему удовольствие.
Мы пошли оба вместе по извилистой дорожке на гору и шли около версты. Вдруг раздался выстрел.
- Что это? спросил я у него.
- Это сигнал, дают знать что я иду домой, это моя сигнальная пушка, и я вам расскажу как это случилось. Когда я сочетался браком с моею супругой, которую буду иметь честь представить вам, то нашел что бедная сирота ограблена совершенно алчными родственниками до того что даже приюта не было. Тогда я прибегнул к правосудию Дивана ясского, но видя что нет справедливости, я решился военным правом расширить свои владения. Вот тут где теперь мой дом, жил каналья Молдаван; я сжег его дом и поставил свой; но за то я уже должен всегда брать меры к сохранению собственной жизни и потому выезжая куда-либо из дому, я беру пару пистолетов, пику и саблю. (Хорош ты и без этого, подумал я: всякая лошадь шарахнется, черные брови нависшие на глаза, лицо без жалости исцарапано оспой и через левую щеку и губу переехала турецкая сабля, на голове засаленная фуражка с половиной козырька). Однажды, отправляясь из дома, я стал заряжать пистолет он каналья выстрелил и вот оторвал мне мизинец, я взбесился на него, приказал отнять замок и вдолбив в колоду ствол, назвал его вестовою пушкой.
Вместе с этим мы уже были у дверей молдаванской мазанки, владетельного дома моего героя. Он остановился тут, указал мне прелестные окрестности, а потом просил в дом. Кучка эта разделена была на три части, средняя представляла сквозные сени, а крайняя отдельные апартаменты: налево жила его супруга, а направо он. Он пригласил на свою половину, которая была разделена надвое. Приказал мальчику доложить супруге; обо мне. Потом, войдя в свой кабинет просил меня садиться, сам вытащил из-под кровати тяжелый сундук, отомкнул его, вынул верхнюю тетрадь и просил меня прослушать. [50]
Он стал читать просьбу поданную им императору Александру I, в которой изложены доказательства наследственного права жены его на огромнейшие владения. В просьбе бранит присутствующих в Диване гологоловыми, широкоштанными канальями. Прочитав тетрадь, он взялся было за другую, но я сказал ему что время идти в лагерь.
- Но позвольте показать вам план предположенный к постройке дворца. Он развернув сверток и стал указывать расположение где что будет.
- Но здесь не так понятно, сказал он, - пойдем в сад. Выйдя в виноградник указал: здесь де будет идти крытая галлерея, там поворотишь направо к храму Божгао. Поставлю его там где этого канальи дом стоит: Я уже объявил что его сожгу и самого Молдавана сжарю, если он не уйдет и еще вон тот сожгу, на месте коего будет дом служителя Божия. О, все уже прекрасно обдумано, стоит только вырвать достояние моей супруги из когтей алчных родственников.
Я услышал что зорю уже бьют в лагере, стал прощаться с ним.
- Но позвольте же представить вам жену мою и угостить чаем, который сейчас прикажу готовить.
- Вы сами знаете строгость службы и не захотите чтобы я получил неприятность за то что не был при зоре, сказал я, - время еще много впереди, надеюсь что позволите мне иметь удовольствие быть пораньше другой раз. И не вслушиваясь в его комплименты поклонился и ушел удвоенным шагом, давая себе клятвенное обещание никогда не бывать у него.
Я пришел в лагерь и рассказывал с удивлением товарищам, которые больше знали его.
- Но что у него за сундуки выглядывающее из-под кровати? - Они все набиты бумагами, сказали мне. - какими? - А вот какими: с того времени как перестали принимать прошения его в Диван и запрещено подавать государю, он учредил у себя в доме Диван. По предварительному уведомлению жена его, одевшись, приходит в переднюю на его половину. Мальчик, занимающий должность докладчика, слуги, истопника и артиллериста, докладывает ему что пришла просительница. Он, сидя посередине комнаты, за столом, приказывает впустить ее, предлагает садиться на засаленном диване; та отказывается от этой чести. Тогда он начинает спрашивать о причине ее прихода; она рассказывает с подобострастием свое дело о наследстве. Он слушает ее внимательно и важно, потом говорит что об этом деле нужно подать формальную бумагу. Она поклонившись уходит а он начинает писать просьбу, потом назначает присутственный день. Просьба переписанная пересылается через докладчика просительнице; та является прежним порядком в полное это присутствие, подает просьбу, судья читает ее вслух и положив помету объявляет просительнице что просьба ее справедлива и доказательства ясные и что она может надеяться на правосудие. Та кланяется и уходит а он кладет просьбу в сундук на вечный покой.
Чудак этот хотел устроить возле своего дома водопад, но для этого нужно было перевести из-за горы воду. Он нанял работников и начал делать плотину (в чужом владении) чтобы возвысить воду и дать ей направление к своему дому. Владелец того имения не мешал его работе. Когда же была окончена плотина и вода собралась, то хозяин приказал раскопать с другой стороны и вода ушла. Тогда храбрец наш, видя неудачу, построил на горе ветряную мельницу и огромными литерами на крыльях написал: Слава России. [51]

После инспекторского смотра наш полк расположился на тесных квартирах близ города Белицы, а в октябре месяце разместился по деревням (в это время явилась знаменитая комета, предвестница страшных событий совершившихся в 1812 году), но в скором времени предписано было выступить в поход и следовать поспешно к крепости Журже. Слух разнесся что верховный визирь переправился при крепости Рушук через Дунай с войсками и сделал было нападение на наших, но, получив сильный отпор, расположился на берегу Дунайском лагерем и окопался, что и было в самом деле. Прибыв к Журже мы уверились собственными глазами: на равнине разлегся огромный лагерь и впереди его отдельный большой редут. Вокруг турецкого лагеря наши также построили небольшие редуты с фланговыми ложементами; на противоположном высоком берегу в Болгарии также виднелся огромный лагерь. Турки начали было строить редут на левом фланге своего лагеря, но их отбили; при этом случаи убит один из наших генералов своими по неосторожности, так как дело происходило между густых тростников.
Когда собрались все наши войска в лагерь при селе Слободзее, возле крепости Журжи, главнокомандующий, генерал-от-инфантерии Михаил Илларионович Кутузов поручил генерал-лейтенанту Маркову десятитысячный отряд, с которым он должен был переправиться в Болгарию и разбить видневшийся лагерь.
Не упомню которого числа октября, по пробитии вечерней зари обыкновенным порядком, войска назначенные в отряд пошли тихо вверх Дуная, мимо турецкого лагеря, и отошедши десять верст утром прибыли на место предположенной переправы. Позади нас была деревня в двух верстах, но паромов и никаких судов еще не было, исключая нескольких маленьких лодочек, на которых переплыло несколько казаков на ту сторону; лошади их плыли возле лодок. Мы составили кое-как паром который мог поднять десять человек, потом другой и начали переправляться егеря 14го Егерского полка. Первый я переправился с ними, но видя что там было 25 человек казаков, я приказал им занять цепь по возвышенности для наблюдения, но себя не выказывать. Приняв самовольно начальство над переправой я приказал отправлять поскорее обратно наши паромы и лодки.
Между тем приведен был большой паром и переправа усилилась. Когда же переправился шеф 13го Егерского полка князь Вяземский и расположился завтракать, то я доложил ему, не угодно ли ему будет приказать и его полку принять участие к успешнейшей переправе. Он поблагодарил меня и поручил переправу в мое распоряжение, приказав и своем полку исполнять мои приказания. Тогда переправа пошла живо и к двум часам пополудни вся пехота переправилась с легкими орудиями и часть кавалерии.
Войска эти поднялись на возвышенность и тотчас пошли по направлению к Рушуку. Отошедши около шести верст остановились в лощине. Генерал Марков желал иметь при себе и батарейную роту, которая еще не переправлялась. Князь Вяземский отрекомендовал ему меня для привода этой роты, тогда он потребовал меня к себе и отдал следующее приказание.
- Ступай назад на переправу, переезжай за Дунай, там найдешь на берегу генерала Дехтерева с драгунским полком, скажи ему так: генерал-лейтенант Марков приказал переправить тотчас артиллерию, и ты поспеши с нею к отряду, чтобы к свету был ты здесь непременно.
Я поехал поспешно к переправе и нашел на берегу казаков; они перевезли меня на лодке через Дунай. Тогда уже было около десяти часов, и ночь безлунная; [52] одна комета горела ярко и изливала к земле слабый свет. Я отыскал генерала Дехтерева и передал ему приказание. Он сидел с офицерами вокруг разведенного огня, и когда я передал ему приказание, то он махнул на счет генерала Маркова бранное словцо и никакого распоряжения по его приказанию не сделал. Я, заметя что вся эта компания готова была покориться сну, пошел на пристань, приказал поставить на паромы артиллерию и зарядные ящики и отвалил от берега. Один паром перешел благополучно Дунай, а прочие понесло быстротой и бросило на мель. Пока эти паромы стаскивали с места, стало рассветать, проснулись удалые драгуны и отняли у меня паромы; переправились и пошли вслед за отрядом. Я переправил артиллерию и привел ее к отряду, но дело было уже кончено. Отряд наш стоял уже на месте турецкого лагеря, и посылал за Дунай к Туркам в лагерь из своих орудий ядра и гранаты, и из турецких больших единорогов и мортир бомбы. Можно судить какое было удивление и страх Турок, когда они увидели из-за Дуная что решена участь их на погибель. Они отстреливались, но ядра их переносило далеко даже за проток называемый Лом, и вреда никакого нам не делали.
Я явился к князю Вяземскому, который спросил, отчего я так опоздал, и когда я объявил ему как было принято приказание генерала Маркова генералом Дехтеревым, то он сказал: «пожалуста не сказывай об этом Маркову, ты не виноват я постараюсь чем-нибудь наградить тебя».
Верховный визирь пользуясь темнотой ночи уехал на лодке в Рущук, оставя на произвол судьбы войска свои без продовольствия и средств к спасению. Будучи на месте его, другой полководец воспользовался бы разобщением наших сил, бросился бы решительно на оставшиеся войска в лагере при Слободзее со своими превосходными силами, тогда наши войска находящиеся на болгарском берегу были бы поставлены в таком положении как мы поставили их.
Задунайский лагерь представлял только вид грозного стана; но в существе там были раскинуты только палатки, находился рынок с разными съестными припасами стояла малая часть войск. Мне сказывали что отряд наш пришел так рано что все еще спали. Пушечные ядра и гром орудий пробудил беспечных Турок, которые не защищались, а спешили бежать в крепость для спасения своего. В лагере найдено много кофею, сарацинского пшена, разного драгоценного оружия, розового масла, опиуму, коровьего масла и варенья; и визирская богатая палатка досталась нам. Также запас серебряных перьев которые давались простым Туркам за отличие в бою. Они делаются из трех прутиков серебряной проволоки расплющенной, и в нижнем конце, где соединены эти проволоки, припаян серебряный небольшой розан, в средине коего вставлен небольшой бирюзовый камешек.
В ту же ночь Черноморская флотилия стоявшая ниже Рущука при темноте прошла мимо крепости и составила через реку из судов цепь между лагерем и крепостью. Таким образом визирский лагерь разобщен был совершенно с крепостью.
Турки в продолжение ночи покопали ямы в лагере и вставили туда свои палатки для укрытия себя от ударов наших. Но худая защита сидеть в ямах, не видя ничего что делается по сторонам. Да и тут не могли они укрыться от бомб брошенных из их же мортир с болгарского берега.
На другой день по утру, в 10 часов, главнокомандующий атаковал лагерь со всех сторон, но штурма не было, постреляли только из орудий и наши войска [53] окружили лагерь совершенно. Мы с высоких болгарских берегов смотрели на этот прекрасный маневр. День был светлый и яркие лучи перебегали по штыкам атакующих войск.
У Турок не было ни дров, ни достаточного припаса продовольствия для людей и лошадей, потому что они все получали из того лагеря который мы заняли. В воде не было недостатка, но и ту днем получали подвергаясь опасности. Наши артиллеристы не давали им покою. Но при всем том они отстреливались двенадцать дней. Потом заключено было перемирие, пока получится от султана разрешение о заключении мира.
На перемирие согласились, но войска остались в том положении как были. Турки истаивали в лагере от голоду и холоду. Сначала съели они всех лошадей, а потом, как говорят ели и мертвых товарищей своих. Говорили что главнокомандующий будучи движим чувством человеколюбия, позволил пересылать несчастным продовольствие в малом количестве. Через месяц получено было известие о заключении мира, но говорят что из числа 38.000 бывших в лагере три части умерло, а остальные едва движущиеся перевезены в Рущук, могшие же ходить взяты в плен и содержались в Букуреште до заключения мира.
Погода уже была ненастная; дождь, снег, мороз с сильными ветрами попеременно наскучали нам. Для защиты от них приказано сделать землянки. В них мы укрывались от непогоды. В дровах мы не нуждались, несмотря на то что лес был далеко; но мы не пощадили ни виноградных кустов, ни фруктовых деревьев в садах бывших вокруг крепости, и даже огромных ореховых дерев стоявших несколько веков безвредно. Землянки наши были все теплые и только уж солдаты которые наряжаемы были в карауле для содержания цепи терпели от погоды. Я был несколько раз дежурным и во всякую погоду исполнял строго свою обязанность днем и в особенности ночью.
В разных полках я находил беспечность и беспорядки, но в нашем полку мне приятно сказать что солдаты и офицеры стоявшие в карауле в полном смысле строго исполняли свою обязанность. Полк занимал цепь в садах между виноградных кустов. Я старался, для испытания, подойти при темноте ночи к часовым, так чтобы меня не замети ли, но везде встречал пару штыков.
Однажды, когда проглянуло солнышко, я, вышедши из землянки и ходя вокруг моего каре, смотрел как солдаты чистили свои ружья, починяли сапоги и одежду. Вдруг повеял на меня сильный розовый запах, я остановился и увидел что между двух солдат стоит прекрасный хрустальный флакон с розовым маслом. Они смазали уже им сапоги и также ружейные замки. «Что это у нас такое?» спросил я.- «Какое-то масло, ваше высокоблагородие, мы клали его в кашу, да не годится, так и дерет рот а пахнет оно хорошо». Я дал им целковый и они с удовольствием отдали мне его. Масла уже оставалось не более половины, но судя по его дороговизне было еще по крайней мере на двадцать червонцев. Солдаты, будучи довольны, добавили: «да вот еще, ваше высокоблагородие, какой-то турецкий горох, сколько его ни варили, а все не подается проклятый». Это был кофе; я сказал им: «это только годится Туркам есть, а солдатам нейдет». К счастью опиуму они не наелись. Я видел в некоторых местах его лепешки затоптанные в грязи.
Через несколько времени позвал меня князь Вяземский и спросил: «желаешь ли быть плац-майором в Букуреште?» Но я отвечал ему что в этой должности не случалось мне быть никогда и я ее не знаю. «Это ничего, сказал он, [54] ты уже назначен». Тогда я поклонился ему и ушел. На другой день получен приказ из главной квартиры с моим назначением и я поблагодарил князя Вяземского, отправился в Букурешт но при переезде через Дунай, на пристани увидал генерала Маркова, который грубо спросил у меня;
- Куда ты едешь?
- В Букурешт.
- Зачем?
- Я назначен плац-майором.
- Кого ты просил об этом?
- Никого.
- Врешь!
- Я не имею надобности лгать перед вашим превосходительством, и имею честь уверить вас, что никого не просил.
- Поезжай! закричал он, - а не то я тебя здесь арестую. Я рассудил что лучше исполнить его приказание чем быть арестованным.

Прибыв в Букурешт я явился к бывшему там коменданту, Архангелогородского мушкетерского полка полковнику Шульцу. Он меня знал еще прежде и был весьма доволен моим назначением. Он просил меня принять в свое ведение комендантскую канцелярию, потому что ни один из плац-адъютантов не был способен к этой должности, а нанятый секретарь слабо понимал порядок комендантского управления. Я осмотрел канцелярию и нашел ее в величайшем беспорядке.
Через несколько дней призвал меня к себе комендант и сказал: «У меня есть дело которое должно решить по совести, но я не тверд в русской грамоте; прошу вас по дружески рассмотреть и написать ваше мнение по истинной справедливости». Я взял толстую тетрадь и увидел что дело возникло между двумя Евреями и что оно, по согласии обеих сторон, рассматриваемо было избранными ими медиаторами, которые увлекаясь пристрастием к избравшим их решили несправедливо. По этому обстоятельству избран был обоюдно комендант для решения этого дела. Тяжущиеся были так уверены в его справедливости что дали от себя расписку на гербовой бумаге, о тем что ежели который-нибудь из них не будет доволен его решением, то должен внести штрафу на содержание гауптвахт пять тысяч рублей ассигнациями. Расписки эти приложены были к делу.
Сущность дела сего было следующая:
Один из Евреев заключил контракт с казной на поставку рогожных кулей для провианта; потом сделал контракт с другим Евреем чтобы тот доставил ему определенное количество кулей в назначенный срок, с тем что он Даст ему в задаток условленное число денег также в назначенный срок непременно; а остальные деньги будут отданы тотчас по принятии кулей. Но первый не выдал в назначенный срок денег, а последний не поставил в срок кулей, но позже; однако же кули первым были приняты, а денег за оные 24 тысячи рублей он не заплатил, потому де что кули не были поставлены в назначенный срок.
Рассмотрев внимательно дело сие, я нашел много фальшивых действий и, сообразив все со строгим наблюдением справедливости, написал мое мнение. Заградил тщательно предусмотрительностью все лазейки бессовестных людей, что они иначе не могли опровергнуть моего мнения, действуя уже явно вопреки законам и справедливости. Я прочитал мое мнение коменданту; он будучи [55] доволен благодарил меня и приказал переписать, потом подписал, приказал вытребовать спорящие стороны к выслушанию решения. Я знал наперед что ответчик решением не будет доволен и потому доложил коменданту чтобы истец и ответчик оба принесли по пяти тысяч рублей, и прежде объявления решения положили бы на комендантский стол. Пять тысяч рублей не малая сумма, и следовательно виновный не захотел бы потерять их, и без сомнения обе стороны подписали бы удовольствие. Но он сказал что ненужно это. Евреи выслушали решение, и истец подписал удовольствие, а ответчик так ушел. Посему можно было предвидеть что дело это вопреки законной силе пойдет к высшим начальствам; так и случилось. Через неделю потребовано оно для рассмотрения к вице-президенту генералу Щегере, и прислано обратно также через неделю безо всякого замечания. Потом потребовали его в канцелярию дежурного генерала. Тогда я приказал секретарю сделать опись, прошнуровать все аккуратно и отправить при рапорте к дежурному генералу. По прошествии двух недель возвращено к коменданту с предписанием привести дело к окончанию как следует. Комендант призвал меня, и я видя его очень скучным спросил что угодно ему приказать. Тогда он подал мне написанные начерно на двух листах пункты для перерешения этого дела по оным: пункты уничтожали все решения коменданта, оправдывая совершенно ответчика. После сего я просил коменданта чтобы он положил дело на стол как оно было прислано к нему из канцелярии дежурного генерала. Он положил дело, на дело пункты не подписанные, а на пункты предписание о приведении дела в исполнение как следует. Я взял предписание, прочитал его коменданту громко, положил в сторону, потом взял пункты, перевернул вниз листы и сказал: это какая-то черновая ремарка, и бросил под стол. Потом, положив предписание на дело, сказал: «не угодно ли будет вам приказать вследствие этого повеления дать предписание полицеймейстеру о «взыскании с ответчика присужденных денег»; он с удовольствием согласился на это. Повеление дано полицеймейстеру, а сей принялся за ответчика. Еврей испугавшись бросился в канцелярию дежурного генерала, и оттуда получено предписание остановиться взысканием. Через неделю дело это потребовано было к главнокомандующему, и комендант удален от должности (но это его не много огорчило, он уже давно собирал на этом поле золотую жатву). На место его назначен комендантом полковник Штерман, и когда он вступил в должность, то в скорости прислано было к нему предписание главнокомандующего. Я знал кто действовал по сему делу в канцелярии главнокомандующего, и что это дело не могло быть рассматриваемо самим главнокомандующим, но вероятно так сказано что-нибудь о нем при поднесении для подписания множества разных бумаг.
Комендант получив дело, видя что оно многослойно, просил меня пересмотреть и написать решение по справедливости. Я взял дело на квартиру, продержал его три дня и потом, принесши к коменданту, рассказал наизусть словесно в подробности существо его, уверяя притом что следуя строгой справедливости решения переменить невозможно. Если же желает он переменить его, то поручил бы кому-нибудь другому, а я не способен действовать против справедливости. Тогда он приказал написать рапорт что рассматривал дело это по всем частям, нашел что решение сделано справедливо. Рапорт послан, а через три дня комендант получил выговор.
Ответчик, зная кто ставил ему преграду, сказал об этом в канцелярии главнокомандующего, из которой для отвлечения меня от занятия комендантскими [56] делами, назначено произвести мне сообща с инженерным офицером поверку материалов употребленных на исправление строения военных госпиталей, на исправление и меблировку квартир для главнокомандующего и для тех генералов которые квартировали в городе Букуреште - с определением и цен материалу. Дело было многосложное и трудное, поверять всякие мелочи, как-то: кирпичи, гвозди, лес, известь, бронзовые вещи, бумажные и шелковые материи, и пр. и пр.
Но я, видя что скоро заключится мир с Турками, решил дело это кончить скорее.
Призвав рядчика, который производил все эти постройки, я объявил ему что он должен быть непременно под начетом. Молдаван упал на колени и залился слезами, говоря что он не только ничем не попользовался, но еще и свое потерял. Но я уверил его что делается это для будущего его спокойствия, в противном случае если его не подвергнуть начету, то эта поверка будет недействительна и его будут поверять несколько раз.
Итак, побывав во всех госпиталях и в генеральских квартирах, сделав для формы измерение, насчитал на подрядчика сорок тысяч левов и представил мою поверку на рассмотрение в канцелярию главнокомандующего (казна наша ничего тут не теряла, потому что все это делалось на счет города Букурешта). После сего получил предписание отправиться вслед за полком, который пошел уже к пределам Российским.
Я нагнал полк в Яссах и явился к новому полковому командиру полковнику Афанасию Ивановичу Красовскому. Из Ясс полк взял направление на крепость Хотин и здесь переправился через реку Днестр в Российские пределы.

 


Назад

Вперед!
В начало раздела




© 2003-2024 Адъютант! При использовании представленных здесь материалов ссылка на источник обязательна.

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru