|
Свежая, тихая ночь, тревожная и томительная, близилась к концу.
Звезды потухали.
Синее небо и окружающая мгла серели, принимая белесоватый оттенок. [40]
Мало-помалу прояснялся восток, и вскоре вдали, на бледно-голубом горизонте, всплыло величественное, яркое солнце, брызнув потоком живительных, сияющих лучей.
Впереди и слева, причудливо группируясь, виднелась цепь зеленых сопок с рельефными очертаниями, обведенными дымчатой полосой утреннего тумана.
Справа, на необозримое пространство, расстилалась волнообразная равнина, поросшая густым и высоким лесом гаоляна. с едва заметными полосками низкорослой чумизы, бобов, мака, картофеля.
Там и сям, из гущи гаоляновых полей, выглядывали темно-синие кудри небольших берестовых рощиц, - признак китайских деревушек.
Солнце медленно поднималось по чистому и широкому небу.
День обещал быть погожим.
Бивак, затерянный в бесконечных сплошных зарослях гаоляна, закипел жизнью.
Еще до рассвета вчерашняя диспозиция за № 6, об атаке четырехголовой сопки, была отменена.
В 5 часов утра получилось приказание занять позицию влево от Инсарского полка и батальона Сретенского полка. Полк поспешно двинулся вперед и занял указанную позицию. Батальоны расположились в таком порядке: 1-й батальон по гребню сопки, имея 1-ю и 2-ю роты в боевой линии, 3-ю и 4-ю - в батальонном резерве; 2-й батальон влево от 1-го, имея впереди 5-ю и 8-ю роты и 7-ю роту в своем резерве; 3-й батальон составил полковой резерв, к которому должны были подойти 13-я, 14-я и 15-я роты со сторожевого охранения. [41]
Этот памятный день решал участь ляоянского боя и именно здесь, у Янтайских копей.
Отряд, которым командовал генерал-майор Орлов, состоял из 215-го пехотного Бузулукского полка, 216-го пехотного Инсарского полка. 11-го пехотного Псковского полка, одного батальона Сретенского сибирского полка, 26-й артиллерийской бригады, нескольких казачьих сотен и горных орудий.
В сущности, задача отряда ограничивалась первоначально охранением левого фланга нашей армии, а затем, по прибытии 1-го Сибирского армейского корпуса, под начальством генерал-лейтенанта Штакельберга, отряд совместно с этим корпусом и при содействии соседних частей, должен был задержать начавшую обходить нас армию генерала Куроки и отбросить ее.
Само собой разумеется, что такая сложная операция не могла быть выполнена маленьким отрядом генерала Орлова без содействия 1-го корпуса, а потому отряду следовало воздержаться от каких бы то ни было самостоятельных действий против целой японской армии и насколько возможно бдительнее и осторожнее следить за всяким ее движением, не ввязываясь в серьезный бой до подхода корпуса генерала Штакельберга, прибытие которого было назначено ранее полудня 20-го августа.
Но генерал Орлов, движимый, вероятно, с одной стороны, желанием атаковать своими слабыми сравнительно силами японцев и тем отвлечь их от натиска на соседний 17-й корпус, нуждавшийся в посторонней помощи, с другой стороны, исполняя разноречивые приказания высших начальников, поступил иначе. Трудно, впрочем, сказать, какие побуждения [42] руководили в это время начальником отряда и какие цели он преследовал, так как никто из офицеров не был осведомлен относительно предстоявшего дела и даже, кажется, вместо отмененной диспозиции, повой дано не было, но все же, судя по ходу дела и по всем перипетиям боя, высказанное предположение будет правильным.
В 6 часов утра наши батареи открыли одиночный огонь по показавшемуся в различных местах из-за сопок противнику.
Японцы не отвечали, точно чего-то выжидая; очевидно, они не видели нашего, скрытого в складках местности передвижения. Но вот любопытство свежего, необстрелянного полка, впервые встретившегося со врагом, взяло верх над благоразумием. Офицеры и солдаты, один за другим, повылазили на вершину сопки и вглядывались в зеленую, роковую даль. Японцам только этого и нужно было. Они сразу сообразили, что за гребнем сопки скрываются войска, и тотчас же направили сюда огонь своих батарей. Несколько шимоз и шрапнелей разорвалось далеко впереди полка. Недолет был большой. Это ободрило людей. В рядах послышались насмешки над промахами врага.
- Постой, мы еще тебе покажем! - грозили солдаты в сторону японцев.
- Вы замечены японцами! - прозвучал голос подъехавшего к полку командира бригады, генерала Фомина. - Отступайте на деревню!.. Позиция слишком выдается, продолжал он и сам повел полк на знакомую ему по предыдущей рекогносцировке позицию. [43]
Огибая с тыла артиллерию, полк зашел в гаолян и сбился с направления. Пришлось остановиться, при чем генерал Фомин лично поехал отыскивать дорогу, но в это время прискакал ординарец и передал приказание начальника отряда: полку принять вправо и двигаться на огонь противника.
Полковник Малюженко перестроил полк в боевой порядок, назначив 1-й и 3-й батальоны в боевую линию, а 5-ю, 7-ю и 8-ю роты в полковой резерв. Сюда же подошли 13-я, 14-я и 15-я роты со сторожевого охранения. Однако, 13-я и 14-я роты, по указанию старшего адъютанта штаба 54-й дивизии, капитана Щелокова, были немедленно посланы в прикрытие к батарее, отходившей со своей позиции, а 15-я рота присоединилась к 7-й роте, составив вместе с ней полковой резерв, под начальством командира 2-го батальона, подполковника Акацатова. В ту же минуту к командиру 3-го батальона, подполковнику Соколову, подъехал казачий унтер-офицерский разъезд и доложил, что впереди находятся наши. 3-й батальон смело двинулся вперед, рядом с ним 1-й батальон.
Чаща гаоляна поглотила рассыпавшиеся цепями роты, и все вдруг перемешалось, перепуталось. Люди не видели друг друга, не видели своих частей, своих начальников, а те подчиненных. Батальоны словно куда-то провалились, опутанные непроницаемой растительностью.
2-я рота, под командой штабс-капитана Беглюка, отбилась от 1-го батальона, потеряла его и пошла Бог весть куда. К счастью, натолкнулась она на случайно проезжавших генерала Фомина и полковника Малюженко. [44]
- Ваше превосходительство, от 1-го батальона отбился. Ради Бога, укажите, куда идти. Ничего не вижу, не знаю, - обратился штабс-капитан Беглюк к генералу.
- Я и сам ничего не знаю. Мы тоже ищем полк, - ответил Фомин.
- И я не знаю, - смущенно проговорил полковник Малюженко.
- Да вот что: нагоняйте 3-й батальон. Он вот там. Я послал его на поддержку Инсарскому полку, - добавил генерал и указал направление.
Вторая рота, спотыкаясь о борозды и прокладывая себе путь через густые ряды толстых, упругих стеблей гаоляна, кинулась разыскивать 3-й батальон и вскоре присоединилась к нему.
Отовсюду сыпались уже градом вражеские пули.
В воздухе, над головами, зловеще шипела и лопалась шрапнель.
Дико и разрушительно грохотала наша и японская артиллерия.
Полуденное солнце пекло невыносимо.
Голодные, изнуренные люди задыхались от жары, глотка пересыхала, язык прилипал к гортани. Из воспаленной груди офицеров вырывались хриплые команды.
Разгорался жестокий, упорный бой, страшный своими жертвами и печальный по стратегическим результатам.
Первые наши цепи с близкого расстояния были встречены убийственным огнем японцев, засевших в гаоляне и поджидавших нас. Цепи остановились и, в свою очередь, открыли дружный, усиленный огонь. Японцы прибегли к хитрости. Выбросив [45] белые флажки, местами с красными значками, они закричали по-русски:
- Не стреляйте, свои, свои!
Так как где то впереди, но где именно - неизвестно, находились Инсарский и Псковский полки, а связи с ними никакой не было, некоторые роты, введенные в заблуждение, прекратили было стрельбу, чем прекрасно воспользовались коварные японцы. быстро нанеся нам значительные потери.
Тем временем господствовавшая над местностью сопка, которую с утра занимала наша артиллерия, перешла в руки японцев и на ней взвился японский флаг.
Положение отряда становилось затруднительным. Прекрасно сознавал это и генерал-майор Орлов.
Около 12 часов дня он доносил генералу Штакельбергу:
«Наступаю на Сахетунь - Сыквантунь. Пока продвинуться далеко не могу. Развернулись на два фронта: на юг и на восток. Как только вы продвинетесь вперед, то я пойду на вашем левом фланге».
Командир полка решил усилить боевую линию и выслал в подкрепление 1-му и 3-му батальонам 5-ю, 8-ю и 15-ю роты, оставив в полковом резерве только 7-ю роту со знаменем, под командой капитана Малахова.
Ободренные приливом новых сил, батальоны бурной волной хлынули на японцев, но были отбиты с большими потерями. Численный перевес и удобные позиции были на стороне противника.
За убылью офицеров, роты переходили из рук в руки и расстраивались. [46]
Командовавший 1-й ротой капитан Барановский был ранен в начале боя и оставил строй. Роту принял штабс-капитан Кутуков, и не успел он подать команды, как пуля пронизала ему челюсть, язык и выбила зубы. Его заменил поручик Шадрин, также получивший вскоре серьезную рану. Несмотря на тяжкие страдания, Шадрин продолжал командовать ротой до конца боя, пока его, совсем ослабевшего, не вынесли насильно из сферы огня, а рота, окруженная японцами, пробилась штыками. Большинство рот, во главе со своими доблестными офицерами, не щадя себя, выказывало редкие примеры мужества и храбрости. Их ничто не страшило, и они, преданные своему долгу, самоотверженно умирали за свою родину.
Близость японцев, искусно укрывавшихся за всякой естественной преградой, неоднократно вызывала полк на лихие атаки, которые, к сожалению, увенчаться успехом не могли. вследствие разрозненности рот, потерявших в гаоляне из виду одна другую. Кроме того, когда та или другая рота бросалась в атаку, японцы встречали ее залпами или пачками, а затем сами убегали, не принимая штыкового удара. Так случилось со всеми ротами, за исключением 8-й. Незабвенный командир ее, капитан Щерба, любимец солдат и офицеров, с криком «ура» бросился на японцев, выгнал их из гаоляна и только после этого отступил на прежнее место. То же самое, но в обратном порядке, проделали и японцы. Капитан Щерба вторично бросился в атаку. Японцы не сдвинулись с места, ощетинились, и первой жертвой атаки сделался Щерба, поднятый ими на штыки. Жалкие остатки роты, лишившись своего героя-командира, рассеялись. [47]
Не менее, чем 8-я рота, пострадала и 5-я рота, командуемая капитаном Чередеевым.
Когда рота рассыпалась в цепь, не дальше, как в 50-ти шагах от нее показались японцы. Капитан Чередеев, не долго думая, обнажил шашку и с криком «ура» кинулся в штыки. Японцы моментально исчезли, но потом вдруг появились с фланга роты и открыли продольный огонь. Несколько десятков солдат, пораженных пулями, свалились. Роте ничего не оставалось, как отступить, чтобы не быть отрезанной. Люди подались назад и залегли в бороздах. В это время капитан Щерба повел правее в атаку 8-ю роту и, поравнявшись с 5-й ротой, крикнул Чередееву:
- Пойдем вместе, помогите мне!
Капитан Чередеев ответил:
- Подождите, обстреляю позицию и пойдем.
И с этими словами встал на колени и с иконой в руках начал читать вслух молитвы.
С фланга снова показались японцы и обстреляли роту. Чередеев и несколько нижних чинов упали убитыми. Рота перешла в командование к младшему офицеру, штабс-капитану Барклаю, который почему-то нашел нужным покинуть с расстроенной ротой боевую линию.
В таком же положении, как и 5-я рота, очутились в начале боя 3-я, 4-я, 9-я, 10-я, 11-я и 15-я роты.
Командир 3-й роты, капитан Савицкий, бросившись с ротой в атаку, был убит. Роту принял штабс-капитан Ананьин, продолжавший отчаянно драться с японцами. Он был ранен, но роты не покидал и отступил лишь по приказанию. [48]
4-я рота в первые минуты боя потеряла своих офицеров.
Командир ее, капитан Барковский, и младший офицер, подпрапорщик Чаплыгин, один за другим были тяжело ранены и их вынесли с поля сражения, а рота осталась под командой фельдфебеля Кудинова.
Храбрый командир 9-й роты, капитан Львов, был ранен во время атаки двумя пулями сразу и упал. Впоследствии, перед концом боя, когда почти все роты отступили, два нижних чина, старший унтер-офицер 12-й роты Аким Повыдчиков и младший унтер-офицер 11-й роты Егор Чугункин, не взирая на близость неприятеля и адский огонь с его стороны, подошли к раненому капитану Львову и лежавшему вблизи него подполковнику Соколову, тоже тяжело раненому, осмотрели их раны, перевязали и предложили вынести их по очереди из-под огня. На это капитан Львов сказал:
- Братцы, оставьте меня, мне больно!
Действительно, рана была настолько серьезна и больной так сильно страдал, что герои решили не беспокоить его и покинули в гаоляне, а Соколова осторожно подняли и унесли.
Командиру 11-й роты, капитану Стражевскому, пуля пробила навылет голову, после чего рота, никем не руководимая, смешалась с другими частями. Капитан Стражевский в страшных мучениях валялся на поле почти до конца боя. пока два нижних чина 12-й роты, старший унтер-офицер Ермаков и рядовой Кульков, под градом пуль, рискуя собственной жизнью, не оказали ему своей помощи. Они [49] бережно посадили его на ротную лошадь и доставили на перевязочный пункт.
Славные офицеры 15-й роты, штабс-капитан Ножин и подпоручик Аггеев, были убиты чуть ли не в одно и то же время. В командование вступил храбрый и распорядительный фельдфебель Маринцев, отлично руководивший ротой в течение всего боя. При отступлении роты фельдфебель Маринцев, совместно с нижними чинами своей роты, подобрал под учащенным неприятельским огнем раненого командира 1-го батальона, подполковника Хоментовского.
В самый разгар боя, у полкового резерва, где находились командир полка, полковник Малюженко, командир 7-й роты, капитан Малахов, и полковой адъютант, подпоручик Петров, неожиданно появился начальник штаба 1-го корпуса и объявил, что корпус уже приближается к Янтаю.
- Поезжайте в боевую линию и ободрите этим известием батальоны! - приказал начальник штаба подпоручику Петрову. Тот поехал, передал приказание и вернулся на прежнее место.
Здесь произошла горькая для русского сердца сцена.
Две или три роты одного из соседних полков, занимавшего позицию где то впереди, с фланга, в беспорядке врезались между резервом и боевой линией Бузулукского полка, уходя с поля сражения,
Зачем, куда они шли, - непонятно.
Капитан Малахов пробовал остановить их, но ни просьбы, ни угрозы не подействовали на обезумевших людей.
Между тем японцы громадными силами с фронта и с флангов ожесточенно напирали на поредевшие, изнуренные полки. [50]
Псковцы и Инсарцы пятились назад.
Бузулукский полк еще стойко, хотя и бесполезно держался. Генерал Фомин бодрил солдат своим присутствием в боевой линии и личной отвагой.
Полковой резерв подвергался обстрелу и опасности с фланга.
Здесь были уже раненые.
Подпоручик Петров упал с лошади, пораженный пулей в лопатку. Вслед за ним убило и его лошадь.
Невдалеке, из-под сильного огня, несли раненого генерала Фомина. Рядовой 4-й роты Тихон Литовченко самоотверженно спасал героя генерала, напрягая все силы, чтобы вынести его в безопасное место, за что получил из рук Фомина его собственную шашку на память.
2-й батальон, так славно отстаивавший честь полка, потерял своего командира, подполковника Акацатова, раненым.
Колоссальная убыль офицеров расстраивала полк, наводила на него ужас.
Люди, как сумасшедшие, бросались из стороны в сторону, давились отовсюду врагом и гибли.
Некоторые роты уже отступали.
Это было около 3-х часов пополудни, когда в отряд приехал генерал Штакельберг. По приказанию его, генерал Орлов прибегнул к последнему средству.
Верхом на лошади влетел он в ряды полка и хотел вести его в атаку, но тут же был ранен в бок, и его увезли.
Какой-то злой рок тяготел над отрядом. [51]
Держаться долее не было никакой возможности, и все полки, сбитые в бестолковые, предоставленные самим себе кучки, двинулись назад, к железной дороге.
Японцы одержали победу в то самое время, когда головные части 1-го корпуса приближались к станции Янтай.
Полк отходил под прикрытием 5-й казачьей батареи и своей пешей охотничьей команды, под начальством поручика Рылова, которая с раннего утра до вечера молодецки действовала на левом фланге отряда.
К вечеру все роты полка собрались у железной дороги, на посту № 8, где и остались на ночлег.
Сотни несчастных раненых были брошены на поле сражения, так как убрать их было некогда, да и некому.
Изнемогающие от жажды и страданий, многие из них подползали к грязному, илистому ручейку и здесь глотали вонючую воду и умирали или беспомощно завязали в топкой глине, не будучи в состоянии выбраться оттуда.
Правда, полковой врач Просвирнин объезжал поле сражения, всеми силами помогая страдальцам, но его помощь была каплей утешения в море страданий.
Другие врачи полка, Кочкин, Трейман, Пономарев и Блитштейн, безотлучно работали на полковом перевязочном пункте, открытом с утра у деревни Талиенгоу, в овраге, под железнодорожным мостиком, а с отступлением полка с позиций перенесенном на пост № 22, у железной дороги. Несмотря на то, что перевязочный пункт около 4-х [52] часов вечера подвергся ружейному и артиллерийскому обстрелу, продолжавшемуся около четверти часа и возбудившему минутную панику среди отступавших частей внезапностью, врачи добросовестно исполняли свои высокие обязанности, будучи обременены массой раненых как Бузулукского полка, так и других частей.
В этом злосчастном бою участвовало 42 офицера, 1 подпрапорщик, 5 врачей и полковой священник.
Из них убито: 6 человек, ранено и контужено: 11 офицеров, 1 подпрапорщик и 1 врач и взят в плен раненым капитан Львов. Нижних чинов убито 50 человек, ранено 388, без вести пропало 232.
На другой день, 21-го августа, в полк приехал командир 5-го Сибирского армейского корпуса и ободрил нижних чинов к последующим боям, а офицеров сердечно благодарил, сказав, между прочим, что большой урон в предыдущем бою офицеров лучше всего свидетельствует о честном отношении их к исполнению долга службы.
Да, он был безусловно прав.
На неудачно выбранной позиции и в преотвратительнейшей боевой обстановке полк дрался мужественно и отступил только после долгого и упорного сопротивления по единственной и чрезвычайно важной причине своего полнейшего бессилия перед превосходившей нас в несколько раз армией японцев. Подоспей своевременно 1-й корпус, дело приняло бы совершенно другой оборот, и нам не пришлось бы отступать.
Командир полка, полковник Малюженко, чувствуя себя больным, просил корпусного командира [53] освободить его от занимаемой должности, что и было удовлетворено. В командование полком вступил командир 4-го батальона, подполковник Крючков.
За выбытием г.-м. Орлова, командующим дивизией был назначен г.-м. Столица.
Около 2-х часов пополудни полк выступил по Янтайской железнодорожной ветке и, свернув с нее на Мандаринскую дорогу, встал биваком под деревней Янтай.
Здесь люди, после двухдневной голодовки, пообедали и отдохнули.
Новый начальник дивизии, при первом же представлении ему полка, вместо ободрения и поощрения на дальнейшую боевую деятельность, упрекнул офицеров и нижних чинов в янтайском поражении.
Упрек этот окончательно растравил и без того жестокие нравственные раны неповинного в неудаче полка и омрачил святое воспоминание о тех безответных героях, груды тел которых, как лучшие и правдивые свидетели пережитого и переиспытанного, остались у подножия Янтая, где на могилах их наш враг торжествовал свою победу.
И не только от нового начальника дивизии, но отовсюду посыпались на полк нарекания, и волей неволей, скрепя сердце, участникам приходилось терпеть их до тех пор, пока не наступило для полка счастливое время снова встретиться с врагом и рядом блистательных боев смыть незаслуженную обиду, доказать свою боевую мощь и стяжать себе навсегда крепкую славу. |
