: Материалы  : Библиотека : Суворов : Кавалергарды :

Адъютант!

: Военнопленные 1812-15 : Сыск : Курьер : Форум

Записки графа Рожера Дама

1788-1789

 

Публикуется по изданию: Записки графа Рожера Дама // Старина и новизна, кн. 18. СПб, 1914.

 

III

Русский лагерь. — Неосторожная прогулка с принцем Линем. — Сравнение турецкой, австрийской и русской армий. — Награды, пожалованные Дама императрицей. — Осада Очакова, смелые вылазки турок; автор ранен в одной из них, а вскоре ранен был еще раз пушечным ядром. — Бездействие Потемкина; прибытие в лагерь еще трех его племянниц; принц Линь и принц Нассау, недовольные медлительностью действий, покидают армию. — Холод и голод. — Первые известия о революции во Франции; мнение, высказанное Потемкиным.

 

[33] Хотя я и пробыл уже полгода в армии, я все же ее не знал. Стоянки по квартирам в стране, столь слабо населенной, так разбросаны и дома, в которых стоят солдаты, так рассеяны и так удалены одни от других, что сообщение осенью весьма затруднительно, и, кроме крепостного гарнизона Елизаветграда, я не видел иных войск. Я предоставляю читателю представить себе, как сильно было подстрекаемо мое любопытство в 50-тысячном лагере, не считая 10 или 12 тысяч казаков, легкой и неправильной кавалерии, считающихся всегда сверх числа правильных войск, единственно составляющих истинную силу армии.

Мне мало было 24 часов, чтобы рассмотреть и проследить все и вдаться в подробности всего того, что меня поражало. Моя близость с принцем Линем и принцем Ангальт-Бернбургом, с которыми я познакомился в то время, когда судьба моя была так сомнительна и которых я полюбил затем всей душой, удовольствие проводить в лагере лучшее время года, возможность в действительности видеть то, о чем я на своей родине и в Пруссии получил лишь предположения и смутное понятие, – все, одним словом, составляло такое счастье, о каком я не мог и мечтать.
Мои палатки разбивались на месте, отведенном для князя Потемкина и принца Линя; свои досуги и посвящал им, и они оба много способствовали ежедневно к увеличению счастья, которое [34] выпало на мою долю.

Мне не хочется упустить здесь одного воспоминания о принце Лине, над которым я еще и теперь смеюсь про себя.

Смелый и пылкий, каким бывают в 20 лет, он с таким же нетерпением желал видеть турок, как и я. Он предложил мне сделать рекогносцировку по направлению к Очакову и попытать счастья по ту сторону аванпостов. Соединив свое милое ребячество с интересом ко мне, он выразил желание, чтобы я увидел неприятеля на суше впервые вместе с ним. Очарованный его предложением, я сажусь на коня, и мы рядом отправляемся в сопровождении одного его пикера-венгерца, по имени Сунта (имя здесь необходимо), и двух его гусар, ведших под уздцы лошадей; при мне был только мой стремянный. Мы подъезжаем к казачьим аванпостам, проезжаем мимо них, отъезжаем еще дальше на порядочное расстояние, и вот мы различаем минареты Очакова и сады, окружающие город. Принц Линь не дальнозорок и пользуется во время войны биноклем. Я уже различал всадников, гарцевавших перед городскими садами, не приближаясь к нам. Но принц Линь, не различая их, продолжал свой путь, пока не доехал до очень маленького возвышения, которое в этих обширных степях, ровных, как ладонь, называется курганом, поднялся на него, слез с коня, посмотрел в свой бинокль и стал утверждать, что то, что я принимал за всадников, были попросту плодовые деревья, колеблемые ветром. Убежденный в своей правоте относительно того, что он видел, и не смущаясь тем, что видел я, он, почувствовав настоятельную потребность, устраивается внизу возвышенности. Турецкая кавалерия, обеспокоенная нашими поступками и пришедшая в большее движение, чем плодовые деревья могли бы качаться от урагана, выезжает толпой из садов и направляется к нам.

Представьте себе, что я все кричал принцу Линю, находившемуся в том же состоянии, в каком он был, чтобы заставить его сесть на коня, и какое расстояние выиграли турки, пока он не сел на коня. Наконец, пустились мы галопом, как только могли нести нас кони, стремясь достигнуть наших аванпостов. Но турки, будучи гораздо легче нас, заметно нагоняли нас, и все шансы были [35] за то, что через несколько минут мы будем взяты в плен. Принц Линь, обеспокоенный столь тревожным положением, раздосадованный необходимостью бежать, но зная слишком хорошо, что больше ничего не оставалось делать, кричал по-латыни своему пикеру-венгерцу, не знавшему никакого другого языка, известного принцу: "Sunta, vide si veniant?" - "Veniunt, serenissime princeps",1 – неизменно отвечал Сунта. Тогда он с удвоенной силой шпорами и хлыстом подгонял коня.

Вопрос, повторявшийся каждую минуту по тому же поводу, заставил меня расхохотаться против воли и вопреки опасности, грозившей мне. Конь принца Линя, подгоняемый, понукаемый, пришпориваемый им, все время летел галопом, пока аванпосты, заметив наше бедственное положение, не подоспели к нам на помощь и не прикрыли нас. Началась стычка, и мы могли остановиться под защитою казацких пик. "Не правда ли, дорогой принц, - сказал я ему, - у турецких плодовых деревьев хорошие ноги; но, к счастью, и наши стоят чего-нибудь". - "Подобные безделицы часто случаются на войне, - ответил он мне, - только обычай предписывает не хвастать ими". Я заметил эти слова и только с глазу на глаз мы упоминали о приключении. Оно умерило наш юношеский пыл, послужило нам уроком, и мы обещали друг другу в будущем избегать прогулок к плодовым деревьям Очакова.

Мы радовались, что могли считать, что начали кампанию, так как до сих пор еще не было произведено даже ни одного выстрела из пистолета, но с этого дня и до 30 июля, когда город был правильно осажден, каждое утро случались стычки между оттоманскими охотниками и отборными донскими казаками, в очень большом количестве, показывавших как бы на уроках маленькой очень любопытной и интересной войны каждый свой способ ее ведения. Каждое утро попадались в плен турки, кони которых были столь же красивы, как и хороши, и мы по очень дешевой цене покупали их, что в любой стране послужило бы предметом зависти и удивления всех знатоков.

Турецкую кавалерию никак нельзя сравнивать с европейскими кавалериями; на ней видны те недостатки, которых следует [36] избегать, и не видно преимуществ, которые следует вводить, но она храбра, легка, ловко владеет оружием, подчас способна обнаружить талантливость в предприятиях, если бы только недостаток дисциплины и отсутствие познаний не препятствовали их способам действий; она похожа на собрание добровольцев, одинаково склонных вредить неприятелю, но не умеющих рассуждать, чтобы достигнуть этого. Никогда она не производит правильной атаки, ни правильного сопротивления; она окружает, тревожит, преследует, обращается в бегство, снова возвращается, пока не утомятся кони, которых кормят только ячменем, вследствие чего они страдают коротким дыханием; тогда, продолжая стычку, она отступает, и во всякое время, даже во время ее действий, правильно построенный эскадрон неприятелей может опрокинуть в 12 раз большее количество турок; храбрость и непоколебимое хладнокровие - вот единственно необходимые качества для командующих и подчиненных, идущих против турок, но при недостатке того и другого турки и могут, и должны вмиг уничтожить неприятеля.

Несходство турецкой армии с армиями всех европейских государств неисчислимо. Дисциплина, вооружение, тактика, даже одежда не поддаются никакому сравнению; получается трудно разрешимая загадка: почему превосходство русских над турками неизменно, а австрийцев над турками - весьма сомнительно. В австрийской армии нет недостатка в чести, храбрости, есть хорошие генералы и превосходные солдаты, во всех отношениях лучшая кавалерия, чем у русских, и тем не менее у них часто бывают неудачи, у русских же никогда. Неужели существует нравственное и бессознательное влияние одного народа на другой, перед которым бессильны заслуги? Русский презирает турка, австрийский офицер считается с численностью неприятеля, а солдат его боится; австрийский генерал, рассуждая на основании военных правил, маневрирует перед турками, а русский генерал просто нападает; первый часто терпит поражение, второй поражает сам и всегда приводит в бегство неприятеля. Я стараюсь разгадать, отчего это происходит, так как австрийские войска в общем хороши, и не могу понять причины. Мне заметят, может быть, что ведь [37] принц Евгений, а также и Лодок2 побивали же турок, но загадка остается неразгаданной, так как австрийцам требуются таланты для достижения того, чего русские достигают со всеми своими генералами - несоответствие становится еще более заметным. После я видел, как 15 000 австрийцев были побиты 4000 турок при Джурджеве, но не было примера, чтобы 15 000 турок противостояли 4000 русских.

Можно бы удивляться, что я называю загадкой то, очевидность чего должна бы уничтожить всякие сомнения; тем не менее это загадка, потому что, кто видел австрийскую армию в действии, тот должен был признать, что у нее есть и основание, и данные считаться одной из лучших армий Европы. Я полагаю, что австрийские генералы так же ведут войну, как игрок, впадающий в уныние, если проигрывает два раза подряд; игрок, теряющий голову, проиграв в вист первый роббер, почти наверное проиграет второй. Плохое расположение или неизбежное неудобство поля действия могли быть случайно причиной поражения австрийцев при первой схватке; впечатление этого первого урока повлечет за собой второй и обеспечит третий, так как армия не может, как игрок, сыграв партию, уплатить и уйти; она платит, но в ней остается досада, отвращение и является сознание, что она ниже неприятеля.

Тактика русской армии во время войны, о которой я говорю, была ниже тактики какой-либо из остальных армий великих держав, особенно невежественна была кавалерия, но твердость людей в строю, обращение с оружием, выправка и дисциплина стояли на высшей степени совершенства; единственной эволюцией русских против турок было быстрое построение каре; это обстоятельство да еще непоколебимая устойчивость неизменно обеспечивают успех. Недостаток познаний в русской армии вознаграждается дисциплиной и твердостью духа, а против турок последние два пункта важнее первого. [38]

Более сведущая австрийская армия колеблется, она нерешительна в выборе момента атаки и таким образом, потеряв время, чаще подвергается атаке, чем сама атакует. По отношению к туркам это более предосудительно, пожалуй, чем по отношению к какой-либо европейской армии, так как можно соперничать превосходством маневрирования с маневрирующими войсками; но в борьбе с войсками, сила которых заключается в численности и стремительности, это лишь трата времени. Из этого рассуждения вытекает предположение, что если бы русские генералы и офицеры, побившие турок, перешли в австрийскую армию, они бы их вновь побили, а если бы перемена произошла в обратную сторону, русские, может быть, были бы побиты, но что в то же время, если бы русские воевали с австрийцами, успех был бы очень сомнителен и переменчив. Как важно поэтому изучить национальный характер армии, с которой воюешь! Политическое положение Европы может часто изменяться - великие державы вступают в союзы и становятся во враждебные отношения одни к другим; им невозможно для каждого нового врага не изменять своей тактики и способов ее применения, в противном случае держава падет жертвой своей неприспособленности.

Я возвращаюсь к лагерю, от которого я отвлекся ради этого отступления, и следую с ним к месту передвижения 30 июля утром к Очакову. Левое крыло упирается в лиман так же, как и правое, войско образует дугу, лиман - ее хорду, а город заключен между ними.

Мне было бы полезнее и удобнее, если бы я мог привести описание каждого дня правильно веденной осады; мне стоило бы тогда только отдать отчет в трех неделях или месяце, времени достаточном для покорения города, который лишен внешних укреплений, кроме окопов, исполненных французским инженером Лафитом,3 имя которого часто упоминается во Франции [39] в инженерной науке. Но он рассчитывал их на 30 000 чел., а так как в них было всего 14 000, то они оказались слабо защищенными. Вместо того чтобы дать простой научный вывод, мне приходится описывать шесть месяцев осады, проведенных, чтобы оттянуть время, с видом постоянной работы для достижения цели. Эту чрезвычайную работу я могу сравнить лишь с поступком известного французского кавалера, по имени де Нестье, побившегося об заклад, что он потратит 11 час. на езду галопом из Парижа в Версаль, и выигравшего пари. Все управлялось вне каких-либо правил искусства, между тем редкий день не приносил новой оконченной работы, но все делалось так несвязно, без взаимного отношения, без взаимной пользы, так что стреляли, убивали, подставляли под пули людей, нисколько не улучшая положения и не подвигая хода дела. Отверстие в первой параллели, проделанное на несколько сот сажен позади обыкновенного выхода, влекло за собой необходимость проделать 4 - 5 новых; неправильное его направление или недостаточность протяжения ежедневно вызывали необходимость сооружения, возобновления, усовершенствования или исправления перелома траншеи, батареи, прикрытия или редута. Возможность такого бесконечного ряда промахов становится наконец совершенно непонятной, если не предположить личных причин князя Потемкина, по которым промахи эти делались умышленно, и это предположение мне кажется очень возможным.

Всякое заблуждение, однако, дает наблюдательному человеку средства поучиться, и я люблю подобного рода интересные воспоминания. Несчастному инженеру, присланному из Франции по просьбе принца Линя, были поручены только мосты и шоссейные дороги, т. е. он с самого своего приезда был устранен, работы же по-прежнему оставались в руках инженера армии, родом голландца, достаточно ученого, но раздраженного против [40] князя Потемкина, которому он, со своей стороны, не внушал никакого доверия.

2 августа, вечером, принц весело вошел в мою палатку и, застав меня в глубоком сне, вздумал пошутить надо мной и заставить меня заслужить то, что он мне принес. Он вспугивает меня со сна. "Скорей, скорей на коня, - говорит он мне, - турки сделали вылазку по всем пунктам, они уже у нас в лагере". Я приказываю людям привести мне коня, поспешно одеваюсь, в мгновение ока беру саблю, надеваю мундир и готов уже следовать за ним. Тогда, смеясь своему успеху, он прикрепляет мне к петлице Георгиевский крест, который только что прислала государыня. Никогда в жизни я не испытывал и никогда не испытаю большей радости. Я обнял принца Нассау с тем большею признательностью, что именно он придумывал разные способы, чтобы дать мне возможность заслужить этот крест, и что он мог и не прилагать стараний к этому, так как у меня не было никакого чина в армии. Я уже не спал больше эту ночь, а провел ее в радости по поводу нового знака отличия. Счастье это нужно пережить в 21 год, чтобы понять его. На следующий день, рано утром, я отправился к князю Потемкину с обычным выражением благодарности, где меня ожидало новое доказательство милости государыни, пожалуй, еще более ценное для меня: она прислала мне золотую шпагу4 с русской надписью: "За храбрость, выказанную в боях на лимане под Очаковом". Какую радость, какое счастье, какую признательность я имел удовольствие выразить князю Потемкину! Кажется, мне удалось убедить его, что я готов все свои желания, все усилия направить к тому, чтобы найти новые случаи доказать императрице и ему мою полную преданность.

Принц Нассау получил, кроме Георгиевского креста второй степени, такую же шпагу, как и я, но только с бриллиантами. Это были две первые шпаги, пожалованные государыней; впоследствии она ввела эту награду за военные дела; на них простая надпись: "Доблестному". [41]

5 августа турки, рассеянные в своих обширных садах, расположенных вне их больших окопов, сильно беспокоили правое крыло армии, которое стояло против них. Князь Потемкин решил завладеть этими садами и соорудить на месте их редут, что дало повод к жаркому делу. Я вспоминаю еще случай, в котором мы увидели промысел Провидения. Князь далеко выехал из своего лагеря со свитою в более чем 200 человек; он отъехал на этот раз не далее пушечного выстрела, разъясняя генералу траншеи подробности выполнения дела; единственное ядро, пущенное с возвышения, упало посреди его многочисленной свиты и разорвало лишь одного губернатора Кременчуга, Ивана Максимьева, пользовавшегося во всем государстве и во всей армии весьма заслуженной славой злодея без стыда и совести и самого жестокого губернатора. Это наказание Божие вызвало чувство благодарности к Богу за Его справедливость и ни в ком не вызвало сожаления5. Турки были изгнаны из садов, и редут был сооружен.

7-го было новое дело на левом крыле, стоявшем под начальством Суворова, которого князь Потемкин прозвал Кинбурнским и который был в отчаянии от того, что был принужден служить под его начальством. Турки сделали вылазку на эту часть. После обеда Суворов был пьян6. Он атаковал турок и без всякого порядка и мер предосторожности преследовал их до самых окопов, где был встречен таким градом артиллерийского и мушкетного огня, что потерял много народу.

Тогда он стал отступать. Турки все время с успехом преследовали его7 и изрубили большое количество лучшего его войска. [42]

Я осмелился заметить ему, какие несчастья могут последовать, если он не потребует подкрепления. Он упорствовал и потерял половину своих людей. Редко я видел столь кровопролитное дело. Наконец, откинув его почти до самого его лагеря, турки остановились при виде боевого ряда и закончили эту бесполезную бойню, виновником которой был Суворов да еще неправильности укреплений на протяжении окопов, не имевших взаимного отношения и таким образом дававших туркам возможность ежедневно делать нападения, стоившие нам больше народу, нежели им. Принц Ангальт, принц Линь и я все время горевали по поводу ошибок, лишавших армию столь драгоценных солдат; но не было никакой возможности убедить князя Потемкина изменить свою систему: он рассеивал редуты, не образуя правильных траншей, растягивал войска и не шел вперед.

9 августа, утром, показался сильно увеличенный флот капитан-паши. Он стал на якоре у острова Березани. 12-го, 18-го и 19-го он увеличивался еще и настолько приблизился к легким судам и плавучим батареям откосов вала, над которыми князь Потемкин разбил свои собственные палатки, что ему пришлось их отодвинуть. Я предпочел бы несколько бомб этому неприятному бегству и чувствовал бы себя прекрасно, но турецкие суда не причиняли нам никакого вреда. Мы все надеялись, что севастопольский флот явится атаковать турок под Березанью, что эскадра Поля Джонса в Борисфене присоединится к ней и мы увидим морской бой. Но севастопольский флот так и не появился, и турки не испытали урона, кроме того, который им был нанесен принцем Нассау.

Время с 20-го по 29-е было употреблено на постройку четырех новых редутов от левого к правому крылу без сообщений между ними; чтобы подойти к каждому из них, приходилось проходить как бы сквозь строй, они были построены открыто, на плоской равнине степей, таким образом, что во время перехода ядра плясали вокруг любопытных и всегда несколько человек оставалось на поле.

29-го, за столом у князя Потемкина, мы услышали очень живую перестрелку; в то же время явился офицер и объявил, [43] что генерал Кутузов, командовавший траншеей, смертельно ранен в голову8.

Князь послал принца Ангальта, бывшего с ним, принять командование. Я встал, отправился за своим конем и поехал к первой траншее с принцем Ангальтом, спешившим, как и я, прибыть к месту. Никогда еще турки не делали вылазки с подобной яростью. Я должен признать, что в этот день я видел самое большое колебание в русских войсках, в особенности между офицерами. Турки завладели первой батареей, расположенной против их окопов, взяли обратно мечеть, которую казацкий полковник Платов9 отнял у них накануне, и атаковали с такой яростью, которая грозила снести и разрушить все укрепления (по правде сказать, очень неверно сооруженные), устроенные против них.

Принц Ангальт находился в полном замешательстве, и многих офицеров не хватало на посту. Я заметил ему, что, если мы не пойдем тотчас же в штыки, мы упустим время и нам не остановить будет успеха неприятеля. "Вы правы, - сказал он мне, - но в данное время в наших войсках слишком много колебания, и я не осмеливаюсь на эту попытку. Поручаю вам укрепить эти два батальона и, как только я увижу, что вы готовы, я вам дам знак к атаке". Только что он окончил эти слова, как в пятнадцати шагах от нас в нас выстрелил турок; пуля слегка коснулась правой руки принца Ангальта, стоявшего против меня, и попала мне в верхнюю часть левого плеча10. Я не упал, но не в состоянии был оставаться на поле. У принца Ангальта не было времени поддерживать меня. Я потащился назад, [44] сказав ему, что немедленно вернусь, лишь только сниму мундир и дам перевязать рану. Из дружбы, из привязанности к принцу Ангальту я очень беспокоился о его положении и обещал сделать невозможное и вернуться к нему через несколько минут; однако принц Нассау положил конец его бедственному положению. Он стоял у борта на своей яхте и видел, как толпа неприятелей бросилась в атаку. Он немедленно двинул вперед канонерские шлюпки, которые напали с фланга и уничтожили все, что было под рукой. Турки, теснимые убийственным огнем, благодаря разумным и деятельным распоряжениям принца Ангальта, вернулись в свои окопы, потеряв много народу. Наши потери были также значительны11, но нельзя вычислить, до чего бы они дошли без участия принца Нассау, которое он принял по собственному побуждению.

В продолжение десяти дней я не мог ни пользоваться своей рукой, ни сесть на коня, но так как ничего не было сломано, то рана, беспокоившая меня два месяца, в сущности, только на первые 10 дней лишила меня моей обычной деятельности12.

В ночь с 30-го на 31-е полевые орудия батареи были обращены в осадные. Турки, подозревавшие, что дело, бывшее накануне, заставит нас быть настороже и послужит нам уроком, не мешали землекопам ни в чем; они исправляли, что было у них испорчено, и предоставили нам исправлять свое, ни в какой мере не препятствуя нам. Это спокойствие продолжалось две недели, и только несколько залпов, которыми князь Потемкин забавлялся от времени до времени, производя их по городу одновременно из всех батарейных пушек и бомбами в час вечерней молитвы, для которой турки, по своей религии, бросают всякого рода занятия, напоминали нам, что мы осаждаем город.

Все ломали себе голову по поводу небрежности князя Потемкина13, [45] а ревностный принц Нассау оставался на своей яхте в полном бездействии, предаваясь размышлениям и придумывая план атаки города, благодаря которому он, по его мнению, немедленно мог бы завладеть им. Он сошел на берег и сообщил мне свой проект. Главная суть атаки заключалась в высадке на берег двух тысяч человек под нижней батареей города со стороны лимана, названной батареей Гассан-паши; он взял с меня слово руководить высадкой. Я считал это дело очень трудным, так как батарея состояла из 24 орудий в 36 дюйм., не считая маленьких орудий на уровне воды, окружавших ее подножие; но я был слишком польщен выбором принца Нассау, чтобы возражать ему в чем-нибудь по этому поводу. Представив свой план князю Потемкину, он умолял его сделать рекогносцировку батареи Гассан-паши на лимане, которую ему удастся сделать с тем большей безопасностью, что спокойное состояние турок в продолжение двух недель позволяло настолько приблизиться к ним, как нельзя было бы рискнуть это сделать ранее ради простой рекогносцировки.

Князь Потемкин согласился, и 16 сентября после обеда он сел в двадцатичетырехвесельную шлюпку, взяв с собой принца Линя, принца Ангальта, принца Нассау, управлявшего судном, и меня. Сначала мы на довольно большом расстоянии объехали батарею Гассан-паши, а затем, чтобы лучше объяснить свой план, принц Нассау подошел на ружейный выстрел и, остановив шлюпку, стал рассматривать подробности. Турки дали нам спокойно все рассмотреть, но в тот момент, как они заметили, что мы собирались повернуть и уйти, они открыли ужаснейший огонь пулями, картечью, бомбами из всех родов орудий - на нас посыпался целый град, - и в то же время турки, приготовившиеся, по-видимому, во время нашей прогулки, бросились в большом количестве к судам разных величин, с намерением атаковать и неизбежно взять нас в плен, так как мы были беззащитны. Князь Потемкин, сидя один на кормовой банке, со своими тремя орденскими звездами на виду, держался поистине с поразительным по благородству и хладнокровию достоинством. Только принц Ангальт казался обеспокоенным важным событием, [46] которое могло изменить всю его судьбу и вероятный исход которого представлялся ему перспективой через неделю очутиться в Константинополе.

Принц Линь, равнодушный к опасности, с самодовольным видом косился одним глазом на батарею, а другим наблюдал за принцем, старался смехом выразить свое презрение к происходившему, презрение, которого он не мог ощущать в действительности. У принца Нассау, ответственного за все последствия этого предприятия, был расстроенный вид; он возбуждал, подгонял гребцов, грозил им и готовился к самой гибельной катастрофе. Что касается меня, столь малоопытного, то я не мог представить себе никакого средства избежать беды и стал соображать: если меня сначала отведут в Очаков в столь хорошей компании, то я могу надеяться встретить там сносный прием, а затем, попав в Константинополь, разыскать графа Шуазеля, который, в качестве родственника и французского посла, потребует моей выдачи и позаботится обо мне. Я принял свое решение, наметил будущее и ожидал своей участи.

Между тем крики принца Нассау столь возбуждающе подействовали на силу и устойчивость матросов, что нам удалось немного опередить турок и у нас возродилась надежда на спасение. Князь Репнин, следивший с берега за нами, велел быстро выдвинуть вперед несколько полевых орудий, чтобы защищать нас, куда бы мы ни направились. К нашему счастью, нам удалось наконец стать под защиту наших батарей. Мы избавились от погони турок и сошли на берег в виду 4 - 5 тысяч зрителей, внимательно смотревших на нас и спокойно обсуждавших опасность нашего настоящего положения и нашу дальнейшую карьеру14. Когда миновала опасность и беда была исправлена, об этом больше не говорили; никто не заикался о случившемся перед князем Потемкиным и, в особенности, перед принцем Нассау. План его, как можно предполагать, вылетел из головы в пылу огня, и никто даже не спросил, зачем, собственно, мы ездили. [47]

Турки, выведенные из спокойного состояния, в ту же ночь, в полночь, сделали вылазку, направленную на крайнюю левую батарею, под начальством Салунского, командира арнаутов. Я участвовал в деле, но оно не представляло ничего важного: генерал Самойлов, племянник князя Потемкина15, главный начальник этой части, человек храбрый, подкрепил пост, открыл смежную батарею и отбросил турок. Дело обратилось в сильную канонаду, длившуюся три часа, и не причинило нам никакого урона, кроме того, что поколебало наши брустверы (едва защищенные от пуль).

Принц Линь высказал мнение по поводу образа прикрытия наших траншей, что главному инженеру следовало бы быть сусликом (род маленьких желтых крыс, часто встречающихся в этих степях), так как приходилось постоянно все исправлять, и люди работали в лежачем положении, не имея возможности иначе защититься.

Мороз становился жестоким. Князь Потемкин раздавал войскам много денег, что их развращало, делало требовательными, но не облегчало бедственного их положения. Принц Нассау и принц Линь были в отчаянии от необъяснимой медлительности действий, но от Потемкина никаких разъяснений добиться не могли. Он ожидал, что город сдастся на капитуляцию, каждый день льстил себя этой надеждой; а число больных возрастало, недовольство все увеличивалось угрожающим образом. Около 20 сентября ежедневно умирало в госпитальных палатках от 40 до 50 человек, а город далеко еще не был настолько стеснен, чтобы можно было предвидеть конец осады. Флот капитан-паши все еще стоял на якоре у Березани и, при благоприятном ветре, снабжал Очаков съестными припасами, и принц Нассау не был в состоянии препятствовать этому. Фельдмаршал Румянцев16, завладевший Хотином, не двинулся ни на шаг вперед. Договор между Иосифом II и императрицей нисколько не исполнялся. [48] Австрийская армия имела несколько несчастных, но затем и несколько успешных дел, в результате с кое-какими завоеваниями; чему же в таком случае можно было приписать медлительность, которая не оправдывалась никаким военным правилом17? Принц Линь решился приложить последние усилия, чтобы склонить князя Потемкина к окончанию осады и перейти в армию фельдмаршала Румянцева в случае неудачи попытки. 27 сентября вместо новых способов осады, которые положили бы предел нашему нетерпению, явились новые способы приятного времяпрепровождения. Г-жа Самойлова и г-жа Потемкина,18 племянницы князя, прибывают в лагерь и устраиваются в палатках вблизи дяди. Это обстоятельство, увеличивая досаду принца Линя и принца Нассау,19 утешило несколько меня. Я как бы отогревался в присутствии этих двух красивых особ, иззябнув в траншее, где приходилось проводить часть дня. Я надеялся, что они не устоят против моего натиска и что на которую-нибудь из них повлияют место и те старания и усилия, которые я прилагал. Я стал терпеливо переносить все бедствия нашего положения и благословлял свою счастливую звезду за ниспосланные мне блага, которым не было примера ни в какой войне и ни в какой армии Европы.

4 и 5 октября флот капитан-паши значительно увеличился; насчитывали 87 парусных судов различной силы и величины. Князь Потемкин был очень встревожен этим, но не находил иного способа, кроме общих канонад, от которых не защищали жителей и их дома; но это обстоятельство не могло их заставить сдаться.

6-го я объезжал внешние батареи с одним знакомым, как вдруг, глядя по направлению турецкой батареи, палившей в нашу, за которой я находился, я совершенно ясно разглядел [49] черную точку - ядро, которое ударилось в верх бруствера батареи. Скорее инстинктивным, чем сознательным движением я заставил коня отскочить вправо, и ядро, которое первым своим рикошетом разорвало бы меня, едва коснулось моего бедра. Я видел, как бедро вздулось, подобно мыльному пузырю, который надувают. Я ощутил общую оцепенелость ноги от бедра до ступни, но никакой острой боли не чувствовал и не упал с коня. Знакомый, с которым я был там, медленно отвел меня в лагерь, где меня уложили. Хирург-француз, осмотрев место, затронутое ядром, поврежденное и опаленное им, объявил, что не может узнать, сломано ли бедро, пока опухоль не спадет, на что потребуется по крайней мере четыре дня. Я должен сознаться, что ощутил чрезвычайную скорбь, так как, предположив даже, что жизни моей не угрожала опасность, все же я не был в состоянии служить, по крайней мере, продолжительное время и должен был подвергнуться вынужденному покою, который был для меня страшнее самой смерти. Странное дело! Когда хирург-француз пришел ко мне утром, чтобы перевязать мою первую рану, которая еще нагнаивалась, принц Линь, услыхав из своей палатки, что я противился перевязке, чтобы иметь возможность скорее выходить, крикнул хирургу: "Оставьте его! не стоит перевязывать, он скоро будет снова ранен, и вы тогда заодно уж перевяжете обе раны". И точно для того, чтобы сбылось это предсказание, хирург через несколько часов снова появился у меня.

Первые два дня я провел в сильнейшем беспокойстве, так как не чувствовал вовсе ни бедра, ни всей левой ноги, как если бы вовсе ее не было; на третий и четвертый опухоль стала опадать, а на пятый хирург мог уже удостоверить, что у меня ничего не сломано, что нужно только много терпения и что со временем к мускулам вернутся их прежние необходимые им способности. Большая тяжесть отлегла от сердца. Я намеревался не позволять себе излишней неосторожности, пока дело осады будет представлять интерес в прежней степени, но как только наступит решительный момент, - преодолеть все препятствия.

8 октября весь флот капитан-паши поднял паруса и исчез. Это обстоятельство возбудило надежду, что флот покинул [50] эту стоянку или чтобы сразиться с русским флотом, который, может быть, пришел из Севастополя, или для того, чтобы дать возможность сдаться сераскиру20 Очакова. Каково же было наше недоумение, когда 9-го он вернулся, снова стал на якорь на том же месте и тем самым разрушил все наши надежды.

10 октября принц Линь, соскучившийся, утомленный и справедливо возмущенный тем, что не мог добиться от князя Потемкина действий, которые бы более сообразовались с его инструкциями, отправился на генеральную квартиру фельдмаршала Румянцева, собираясь попробовать расположить его в пользу своих желаний. Его разлука со мной была для меня чувствительным лишением; его заботы обо мне, его поддержка, его непоколебимая обязательность, его постоянная любезность до сих пор сильно способствовали интересу и прелести моей жизни; он покидал меня больного, но еще более опечаленного мыслью лишиться, вследствие его отсутствия, части удовольствий, которые он и придумывал, и выполнял. Офицеры армии всех рангов окружили меня заботами, стараясь утешить. Князь Потемкин привел ко мне свою третью племянницу, которая, проездом в Неаполь, где муж ее был министром, заехала провести несколько дней у дяди. Он сказал мне при этом, что не хотел лишить меня удовольствия видеть одну из красивейших женщин империи. Это была графиня Скавронская.21 Императрица также пожелала получить сведения о моем состоянии и прислала ко мне от своего имени дежурного генерала армии, поручив ему узнать о моем здоровье лично от меня и засвидетельствовать мне участие, которое она соизволяла принимать во мне.

19-го князь пожелал снова попытать общую бомбардировку и ограничить ее городом. Он отдал приказ принцу Нассау придвинуть всю флотилию и окружить нижнюю часть, а 20-го эта [51] бесполезная попытка состоялась. Флотилия чрезвычайно от нее пострадала; несколько судов было выбито из строя и много народу убито. Распространился слух, что эта мера более действительна и что к ней прибавится еще осада окопов сухопутными войсками. Как только я узнал об этом, я встал с постели и, превозмогая слабость и опираясь на палку, явился к князю Потемкину. "Какое недоверие! - сказал он мне. - Конечно, я не пошел бы в атаку, в которой вы могли бы принять участие, не предупредив вас. Это не более как простая бомбардировка. Я требую, чтобы вы пошли и успокоились, и поверьте, что отъезд принца Линя нисколько не изменяет моих забот о вас и моей к вам искренней привязанности". Я удалился и на некоторое время предался покою, необходимому для моего выздоровления.

Принц Нассау после бомбардировки сошел на берег. Он был в очень дурном расположении духа, жаловался, что обязан был подчиняться плохо рассчитанным распоряжениям, вроде только что данных и столь предосудительных; зная его характер, я предвидел бурю, которая должна была разразиться. У него действительно произошел с князем Потемкиным очень горячий спор, после которого он на три дня заперся в палатке, не ходил к князю, ожидая все время извинений с его стороны и обещания принять иные меры и следовать более определенному плану. Но князь, по своему характеру, не умел ни отступать, ни склоняться перед увещаниями кого бы то ни было, в особенности когда они выражались в неспокойной форме; он ничем не поступился в пользу принца Нассау и не справлялся о том, что он думает и делает. Принц Нассау, еще более этим раздраженный, написал ему, прося пропуска. В ответ он получил пропуск без дальнейших объяснений, без задержки и отбыл в Польшу 26 октября утром.

Я был сильно огорчен отъездом принца Нассау, но в то же время я был глубоко тронут поведением князя Потемкина по отношению ко мне в данном случае. В то же утро я получил записку от него, в которой он самым любезным и внимательным образом выражал свое сожаление по поводу моего огорчения, причиненного мне отсутствием принца Линя и принца [52] Нассау, и уверял меня в то же время в том, что он постарается заменить их дружбу и поддержку своей дружбой, и просил со всякой просьбой доверчиво обращаться лично к нему. Эта изысканность подтверждает правильность высказанного мною взгляда на характер князя Потемкина. Князь был способен на всевозможные милости, на изысканную вежливость и на всевозможные жестокости и даже деспотизм; руководимый попеременно то самолюбием, то сердцем, он одновременно способен был уступать и тому и другому, внушать одновременно как признательность и преданность, так и ненависть.

1 ноября в Очаков вошли 18 отдельных судов из флота, стоявшего на якоре у Березани, несмотря на ряд фрегатов и судов флотилии, расположенной при устье лимана. Сильные вихри, присущие этому времени года, затрудняли всякие движения и лишали возможности препятствовать туркам в подобного рода предприятиях. Оставалась, наконец, только надежда на то, что турецкий флот уйдет, так как все время стоявшая ужасная погода не позволяла ему долго держаться на море. Эта новая помощь Очакову подтверждала блестящим образом мнение принца Нассау, утверждавшего несколько раз, что время года не способствовало воспрепятствованию непрерывного снабжения города съестными припасами и что в таком случае польза флотилии сводилась решительно к нулю.

Мне трудно будет дать понятие о том, что претерпевала армия, что каждому в отдельности приходилось переносить в то время. Земля была на два фута покрыта снегом, стояли морозы в 12 - 15º, да к тому еще ураганы с моря, часто опрокидывавшие палатки. Это обстоятельство, вошедшее в обыкновение, вызвало распоряжение по армии князя Потемкина вырыть в земле ямы, по имени землянки, куда солдаты уходили на отдых; палатки же были отправлены в арьергард. В тех неизмеримых степях нельзя было получить ни дров, ни других припасов, т.е. нижние чины лишены были вина, водки, даже мяса, цена которого для них была слишком высока. Генералы и полковники на вес золота оплачивали некоторые жизненные припасы. Несмотря на все меры предосторожности, подсказанные инстинктом, [53] нельзя было лечь спать в палатке, чтобы утром не проснуться покрытым снегом. Из числа тех немногих лошадей, которых пришлось оставить, когда, вследствие недостатка в фураже, три четверти кавалерии отправлены были на квартиры, падало ежедневно несколько, а люди, у которых не было палаток-конюшен, и вовсе не могли сохранить ни одной. Несмотря на то что у меня была конюшня, у меня осталось всего две лошади, одну из которых я держал под наметом своей палатки, чтобы согреваться об нее. Все телеги наших военных обозов пошли на дрова весьма умеренной кухни, которую приходилось вести каждому для себя, и на костры, у которых удавалось слегка погреться. Генералы, имевшие по нескольку экипажей, сохранили по одному, пожертвовав остальные на дрова.

Я был молод и не привык к морозу, как русские, а потому у меня в палатке день и ночь горела спиртовая грелка (винный спирт стоил два луидора бутылка), как единственное средство несколько обогреться. Когда я собирался спать, мои люди грели над грелкой мешок, величиной в мой рост, нагрев его, водворяли меня в него, укладывали меня и укрывали всеми моими одеялами и одеждой. Так я засыпал; а утром мой лакей снимал с моего лица снег, толщиной в две-три линии, который нападал за ночь сквозь палатку. На всех солдатах, занятых в траншее, были шубы и башмаки, подбитые мехом, поверх сапог, а унтер-офицеры находились в постоянном движении по всему протяжению армии и будили людей, цепеневших от холода; если они засыпали, кровь свертывалась от мороза, и они уже больше не просыпались. Трудно изобразить бедствие, подобное тогдашнему. По утрам и вечерам я ходил в траншею, обедал же и проводил вечера у князя; но при всем моем старании узнать его намерения мне не удавалось угадать судьбы, которую он нам готовил.

До этого плачевного времени граф Браницкий, польский генерал, племянник князя, заведовал хозяйством дяди и снабжал его всем необходимым из своих ближайших имений; но наконец ему надоела эта повинность, и он оставил армию. Таким образом, князь остался при своих собственных средствах, [54] и обычная роскошь была изгнана из его обихода. Племянница князя вынуждена была поместиться у мужа (командовавшего левым крылом), а я рисковал замерзнуть в снегах, отправляясь к ней для исполнения своих обязанностей, которые она благоволила принимать, что было гораздо удобнее, когда мы еще помещались близ палатки ее дяди. Одним словом, скопились всевозможные неприятности. Такому тягостному положению нужно было положить конец; этого требовали наши нужды, наши физические силы, а между тем ничто не предвещало близкого конца.

В Европе нет ни такого двора, ни такой армии, где генерал-аншеф не был бы ответствен за потерянное им время, за бедствия, которые он так бесполезно заставлял претерпевать, за множество людей, погибавших ежедневно от нужды и болезней; но князь Потемкин был неприкосновенен, он олицетворял собой и душу, и совесть, и могущество императрицы и в силу этого не был подчинен никаким правилам долга или справедливости. Никто не осмеливался открыть глаза государыне из страха компрометировать себя. Терпели все, хоть и ропща и проклиная судьбу, принуждавшую терпеть столь тяжелое существование. Принц Ангальт и я горевали про себя больше о том, что видели, чем о том, что сами испытывали, и он, родственник императрицы, любимый ею, обожаемый армией, вместо того чтобы постараться избавиться от подобного положения, покорился судьбе и служил другим хорошим примером22.

6 ноября дезертир из города сказал нам, что постоянный огонь наших канонад никого не убивает и повреждает только дома и что мы обязаны нашим дезертирам упорством сераскира, который оттягивает сдачу города, так как по положению дезертиров он судит о нашем бедственном положении; он уверял, что сераскир ожидает нашей атаки на окопы [55] и готовится дать нам при этом кровопролитный бой; он дал сведения об очень большом количестве подкопов и о приготовлениях к их употреблению; одним словом, он не оставил ни малейшей надежды на сдачу города в ближайшем будущем. Это донесение привело князя Потемкина в чрезвычайно дурное расположение духа; однако, несмотря на то что это печальное положение должно бы поглощать его всего, я, по крайней мере, могу утверждать, что он в то же время был занят и посторонними делами. Никогда не забуду, как я пришел к нему на обед в тот же день и он заставил нас ждать целый час. Когда он наконец явился, он сказал мне: "Получали вы вести из Франции за последнее время?" Я ответил ему, что никаких вестей не получал и приписывал это обстоятельство перерыву почтовых сношений ввиду дурных дорог в то время года. "Как вы думаете, - сказал он, - когда ваш король соберет Генеральные штаты, которые он созывает, придется ли ему обедать, когда ему захочется? Уверяю вас, он будет обедать, когда они ему пожелают разрешить, и будь я на его месте, я велел бы отрубить господину Неккеру голову так близко у плеч, чтобы он не был более в состоянии предъявлять требования на несчастье своей стране, а быть может, и Европе".

Это было первое предзнаменование наступления революции, которое я получил 6 ноября 1788 г. До этого времени до меня не доходило никаких вестей об этом; однако, конечно, будь я более предусмотрителен (а я для того был слишком молод), присутствие короля в парламенте, за шесть дней до моего отъезда из Парижа, и последовавшее за ним изгнание герцога Орлеанского в Villers-Cotteret предсказали бы мне гибельные события.


Примечания

1. "Сунта, посмотри, настигают ли нас?" - "Настигают, светлейший господин" (лат.)
2. Интересно сопоставить рассуждения графа о русской и турецкой армиях Ланжерона в его мемуарах и принца Линя о турках: "самый опасный враг и в то же время достойный наибольшего презрения" (письмо от 1 сентября 1788 г.).
3. Сегюр говорит о нем (Souvenirs, т. I, стр. 383), а Л. Пинго (Choiseul-Gouffier, стр. 98, 184, 193 и след., 212) разъясняет его миссию, которую он выполнял, несмотря на все препятствия, с деятельностью и мужеством, заставившими турок уважать его; при отъезде он был пожалован шпагой, а французский король даровал ему звание подполковника и пенсию. Лишь 5 апреля 1787 г. он был послан в Очаков, где ничего еще не было сделано. Во время смелой атаки на Кинбурн он был ранен. Вследствие изменившихся отношений Франции к Турции он был отозван в 1788 г.
4. Шпага осталась собственностью в семье графа.
5. Ланжерон приводит тот же случай, но называет "самым некрасивым плутом России некоего генерала Селетникова, екатеринославского губернатора", прибывшего в тот же день, чтобы постараться оправдаться. Принц Линь называет его Ivan Maxime.
6. Принц Линь дает императору такое же самое объяснение безумного движения, о котором Потемкин плакал, не ища возможности извлечь выгоду из этого дела или исправить его. Ланжерон полагает, что Суворов хотел заставить Потемкина поддержать его и атаковать.
7. "С такой яростью, которой могут противостоять только русские" (Ланжерон).
8. Это знаменитый Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов (1745 - 1813), генералиссимус 1812 г. Его рана "в голову, под глазами" всем казалось смертельной, и принц Линь, объявляя, что Кутузов умирает, напомнил, что в прошлую войну он был ранен подобным же образом в голову насквозь (письмо к императору, август 1788 г.). Его выздоровление показалось чудесным. Передают, что доктора сказали, что "Провидение хранит его для чего-нибудь чрезвычайного".
9. Гетман донских казаков, тот самый, который был так страшен французам в 1812 и 1814 гг.
10. Нассау пишет об этой ране: "Он немного страдал вследствие ее. Но хотя он и через две недели не был еще здоров, тем не менее он уже на третий день готов был отправиться туда, где мог быть полезен" (D'Aragon, стр. 261). Он помечает эту битву 30 августа.
11. Шесть офицеров и 80 человек солдат убитыми (Линь).
12. Принц Линь в письме к императору сообщает ему об этой атаке турок, а также и о ране Дама и о своей контузии, которую он получил спустя некоторое время.
13. "Мы почти настолько же осаждаемые, как и осаждающие", - писал принц Линь императору. Он предполагал, что турки были расположены сдаться.
14. С молитвой "чтобы мы были взяты в плен", пишет Линь.
15. Александр Николаевич (1744 - 1814), после Очакова произведенный в генерал-лейтенанты. Написал "Жизнеописание Потемкина", брата его матери Марии, жены сенатора Николая Борисовича Самойлова.
16. Он командовал подольской армией.
17. Именно в это время только что взяли Хотин (19 сентября), но их главная армия, в присутствии императора, была приведена в полное расстройство в Банате (14 и 20 сентября).
18. M-me Paul Potemkine, урожденная Закревская, в то время "любимая султанша"; Ланжерон описывает ее так: у нее "неприятный стан, но прекрасное лицо, блестящей белизны кожа и очень красивые глаза, мало ума и много самодовольства".
19. См. его заметки (D'Aragon, стр. 265).
20. Генерал-аншеф армии.
21. Иван Долгорукий говорит, что она была "самая любезная" из дочерей Марии Энгельгард. Ее муж граф Павел Мартынович Скавронский (1757 - 1793) был особенно известен своими странностями. В "Русских портретах XVIII и XIX ст." воспроизведен ее портрет Анжеликой Кауфман.
22. Ланжерон (не очевидец) полагает, что благодаря тому, что не было штурма в июне, а затем благодаря нерешительности князя армия потеряла 15 000 человек (в общем 20 000). "Я не боюсь сказать, что осада эта есть результат военного невежества и своенравия сатрапа, доходящего до смешного и сумасбродного".


Назад

Вперед!
В начало раздела




© 2003-2017 Адъютант! При использовании представленных здесь материалов ссылка на источник обязательна.

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru