: Материалы  : Библиотека : Суворов : Кавалергарды :

Адъютант!

: Военнопленные 1812-15 : Сыск : Курьер : Форум

Записки графа Рожера Дама

1788-1789

 

Публикуется по изданию: Записки графа Рожера Дама // Старина и новизна, кн. 18. СПб, 1914.

 

IV

Живописная атака острова Березани запорожцами и энергичная вылазка турок (18 - 21 ноября 1788 г.). – Суровые морозы. – Приготовления к окончательному приступу; граф, до той поры не имевший чина в армии, произведен в главные адъютанты и поставлен во главе колонны набранных гренадер в авангарде корпуса принца Ангальта. – Взятие Очакова (17 декабря). – Прием, сделанный графу после победы Потемкиным и его племянницами. – Князь берет его с собой в объезд.


[56] 15 ноября, в 8 час. утра, мы увидели, что весь флот капитан-паши (все время стоявший у острова Березани) поднял паруса. В 3 часа пополудни он исчез. Можно было догадываться, что трудность держаться на море принуждала его уйти. Действительно, он больше не возвращался. Князь торжествовал его отступление общим залпом из всех орудий батареи и криком "ура" всех войск. Я стоял рядом с ним во время этого хвастливого поступка; он сказал мне: "Еще два дня нам придется их уничтожать ядрами, а затем..." Тут он остановился, подав мне надежду, что наконец он нанесет последний решительный удар.

18-го князь доставил нам поистине театральное зрелище атаки острова Березани запорожцами. Эта полудикая орда в несколько тысяч человек есть ветвь казацкого населения, подчиненная лишь собственным уставам и законам; она имеет своих особых начальников, следует собственным обычаям и не зависит ни от какого гражданского или военного начальства. Они живут в избах на берегах Днепра, служат императрице, когда она их призывает, но не подчинены никакому иному приказу, не подвергаются иным наказаниям, кроме тех, которые присущи их варварскому общественному строю. Правительство считается с ними и пользуется их услугами, соглашаясь с угодным им образом действий. [57]

Начальник посадил 1500 человек в маленькие шлюпки, ими самими сделанные, отправился в ряд от берега, к которому примыкал наш лагерь, и с угрожающими криками подплыл к острову. Вопреки картечному залпу, который им пришлось вынести, они осуществили вылазку и принудили турок укрыться в крепости. Турки стали кричать, что хотят сдаться на капитуляцию. Начальник отвечал, что он ничего не может сделать без приказа князя Потемкина, и предложил отвезти к нему двух парламентеров, чтобы узнать его условия. Их отвезли к князю, которому они сдались безусловно. Генерал-майор Рахманов,1 исполнявший должность так называемого главного квартирмейстера в другой армии, был отправлен в Березань принять остров в русское владение. Я сопровождал его.

В крепости находилось 300 человек, паша с бунчуком, начальник янычар и магазины с запасами на 2 месяца для Очакова. Всякий другой народ, кроме турок, сделал бы этот пост неприступным. Остров имеет около 800 сажен длины и 250 сажен ширины. Крепость достаточно сносна, и ров ее тянется во всю длину острова. Гарнизон Очакова с высоты своих стен видел эту экспедицию, но не намеревался последовать примеру острова, пока не были приняты те же меры, чтобы его к тому принудить. 19-го снова был дан залп для салютования императорского знамени, водруженного на острове.

В ночь с 20-го на 21-е князь приказал построить батарею в 24 орудия на левом крыле, которая поражала главный бастион города и пробивала бреши на очень недалеком расстоянии. 22-го турки сделали жестокую вылазку и на короткое время овладели батареей, но были отброшены резервом, захватив, однако, к несчастью, в виде трофея голову генерала Максимовича, человека, достойного уважения во всех отношениях, о смерти которого глубоко сожалела вся армия. Князь приказал пленным туркам осмотреть трупы их соотечественников; они узнали между ними трех начальников янычар и часть анатолийцев, прибывших [58] с последним подкреплением, которое капитан-паша высадил в город, перед тем как покинуть стоянку.

Поведение гарнизона ясно показывало, что он не согласится ни на какую капитуляцию. Сераскир ожидал всего от своей устойчивости, от бедствий, которым мы подвергались, и доказывал своим постоянством, что только приступ может спасти нас от дальнейших несчастий, причиняемых временем года и климатом. Мороз был в 20 - 24º. Армия только и желала попытать счастье, лишь бы избавиться от мук голодной и холодной смерти, но князь все еще не поддавался.

3 декабря, с помощью евреев, до нас дошла газета из Лейдена, принесшая мне утешительную новость. Я прочел в ней, что мой дядя2 только что был произведен в полковники французской гвардии, и хотя время, в которое он получал эту милость, вызывало во мне тревогу по поводу того, как он будет в состоянии воспользоваться ею, тем не менее я еще недостаточно точно предвидел будущее, чтобы не ощущать глубокого удовлетворения от блестящего знака милости, которым король украсил его и без того уже блестящую карьеру.

Я должен вызвать одновременно и жалость, и зависть, сказав, что счастье личного моего положения во всех отношениях было омрачено лишь физическими страданиями, которые я испытывал. Холод, который я переносил день и ночь в продолжение двух месяцев, был выше моих сил и моей натуры. К тому же недовольство, которое меня окружало, интриги, царившие в армии, присоединялись к мукам от сознания бесполезности пребывания в этом холоде, где, казалось, нам суждено было умереть от бедствий и невзгод. Известно, что эта зима 1788 г. была замечательна во всей Европе. Посудите же, какой она должна была быть на берегах Черного моря, в степи, где на 50 миль в окружности не встретишь ни дерева, ни малейшей неровности почвы, ни изб, одним словом, никакого убежища, так как нельзя же рассматривать как таковое палатку, занесенную снегом. Но смерть и выздоровление служат лекарством от всех болезней, а мне [59] небо предназначало еще счастье, которого я достиг в то самое время, когда считал себя самым несчастным человеком.

15-го князь Потемкин решился взять город приступом, рассчитывая одновременно завладеть как окопами, так и городом. Пять колонн, в 5000 человек каждая, были назначены в атаку.

Правая колонна, под начальством генерала Палена,3 должна была атаковать нижнюю часть города, предместье и батарею Гассан-паши. Вторая, слева от нее, под начальством принца Ангальта, должна была войти в окопы в том месте, где они оканчивались в предместье Гассан-паши, и, завладев ими, направиться к городским воротам, названным Стамбульскими воротами.
Третья, левая, под начальством генерал-лейтенанта князя Василия Долгорукого,4 должна была войти в окопы в средней части их, развернуться и идти на городское войско.
Четвертая, еще левее, составляя часть левого крыла, под начальством князя Волконского,5 должна была войти в окопы и поддержать следующую колонну.
Пятая, под начальством Георгия Горрича и под командой генерал-лейтенанта Самойлова, была предназначена взять приступом городской бастион с пробитыми последней батареей брешами, о которых я говорил выше, проникнуть в город и облегчить открытие Стамбульских ворот, к которым должна была направиться колонна принца Ангальта.

Князь Репнин вел общую команду. Генеральная атака была назначена на утро 17/6 декабря, на Св. Николая.

15-го утром генерал Рахманов, дежурный генерал при Потемкине, пришел ко мне. Он пришел сказать мне, что князь [60] велел предупредить меня, что он назначает меня одним из своих адъютантов. Я заметил ему, что всегда с признательностью принимаю все, что он изволит сделать для меня, но я осмеливался умолять его рассудить, что мною в этом звании он может пользоваться лишь при своей особе; что он, князь, ради общей пользы, не может идти на приступ, а должен быть во главе управления по всем пунктам атаки, но что мне, по моему положению, неприятно будет не идти на приступ, так как я этим хотел заслужить его расположение, отплатить за него. Генерал Рахманов предложил мне лучше написать, чем давать ему устно такое поручение, и обещал тотчас же передать письмо. Я действительно написал, изложив свои мотивы и заклиная его принять их во внимание. Через час я получил его ответ: "Мне кажется, я заслужил, чтобы вы продолжали доверять мне. Я никогда не переставал заботиться о том, что для вас может быть приятно и выгодно. Имейте же терпение".

Этот столь вежливый и ласковый ответ закрывал мне рот, но не избавлял меня от беспокойства, которое меня волновало; однако мне невозможно было больше просить, и я вынужден был предоставить себя судьбе, которую князь мне готовил, основывая свои надежды на постоянной внимательности и благосклонности князя ко мне. Немного спустя я получил новое доказательство его забот и попечений обо мне, которое тронуло меня до глубины души.

16-го утром князь издал по армии следующий приказ: "Граф Дама, получив со званием моего главного адъютанта чин полковника армии, будет во время приступа командовать 800 избранных гренадер, предназначенных открыть шествие колонны принца Ангальта".

Узнав об этом приказе, я тотчас же отправился к князю. Он принял меня с обычной благосклонностью и милостью, за которые я не в силах был отплатить ему своим почтением и признательностью. Он объяснил мне, что для того, чтобы дать мне команду, он должен был сначала дать мне звание и что, не имея возможности дать мне звание без надлежащих формальностей, он воспользовался для меня званием главного адъютанта, [61] потому что такого рода производство было в его распоряжении. Он обозначил полк, из которого должен был быть взят мой отряд (полк Екатеринославских гренадер), и позволил мне тотчас же пойти и осмотреть его.

Принц Ангальт, любивший меня, как сына, был настолько любезен, что отобрал и сделал превосходный состав. Мы оба возвратились к князю на обед, предварительно приготовив все, и на лицах наших лежал отпечаток довольства, могущего послужить предзнаменованием успеха. Послеобеденное время я посвятил своим личным делам. Хотя у меня и были наилучшие предчувствия, я не скрывал от себя, что утро следующего дня будет бурным. Вследствие этого я дал распоряжения моему лакею и моим людям, а также и деньги, которые им были необходимы в случае несчастья со мной. Я написал письма, которые в таком случае должны бы быть отправлены в Париж.6

Письмо, написанное моей сестре перед приступом на Очаков и снова вскрытое 1 августа 1789 г. в Ольвиополе:

Сего 14 декабря (sic).
Не знаю, дорогая и прелестная сестрица, буду ли я убит во время приступа, который мы собираемся сделать. Во всяком случае, это произошло бы самым приятным образом, так как я иду во главе 800 гренадер, которых князь мне изволил поручить. Вы, конечно, поймете, что я сердечно рад. Даю вам честное слово, что я твердо уверен, что буду вести себя превосходно. У меня есть хорошее предчувствие, да к тому же ваше маленькое личико, которое не переставало еще приносить мне счастье и которое не покидает меня в прекраснейший день моей жизни.

Между тем, так как все возможно и я нахожусь вдали от людей, которых люблю, мне хочется поручить одной из особ, которую я люблю больше всех, маленькое завещание моих [62] чувств, так как другого я не могу сделать, как вам известно. Так вот, среди нашей семьи, т.е. моей тетке, моему дяде, моим братьям и даже моему отцу вы скажете, если получите это письмо: мы потеряли Рожера, любившего нас от души, счастье свое полагавшего в надежде нас вновь увидеть, обладавшего и недостатками, которые, однако, следует забыть, потому что он в чувствах своих не относился легко ни к одному из нас. Затем вы отпустите всех. На следующий день отправьтесь к моей тетке, уверьте ее, что я обожал ее, что советы ее и просьбы, которым я, по ветрености своей, не всегда следовал, производили на меня все же всегда большее впечатление, чем чьи бы то ни было, и вы до тех пор не уходите от нее, пока она не убедится вполне и не обещает вам жалеть обо мне, как о сыне. После того отправьтесь к моему дяде, скажите ему, что я клянусь, что ни на одно мгновение за всю мою жизнь я не забывал его доброты и нежности; что я, быть может, и слишком часто пренебрегал его советами, но что они навсегда запечатлены были в моем сердце и что я не сделал ни шагу без мысли о том, какое впечатление он должен произвести на него; что я иногда и переходил границы, когда это могло рассердить его на короткое время, но никогда не поступал так, чтобы лишиться его расположения; что я любил его нежно и больше, чем любят отца, потому что он обращался иногда со мной, как с сыном, не по обязанности, а по склонности сердца. Тысячу раз поцелуйте старшего брата; он знает, как я его любил. Поцелуйте за меня аббата, которого я люблю с каждым днем все сильнее и сильнее. Постарайтесь изменить мнение моего отца в мою пользу, если он все еще плохого обо мне мнения. Я не менее любил его, хоть и небрежно относился к нему. Не забудьте и Ростана, которого я тоже люблю.

Затем, дорогая, вскройте все портфели, находящиеся в бюваре, который я вам посылаю; все письма, почерк которых вы узнаете, например: все письма M-me де Куаньи (Coigny) возвратите, чтобы их никто не читал. Сохраните свои собственные вместе с теми, которые я вам писал. Возвратите Констанции маленький портфель с ее письмами так, как он есть, а [63] также передайте ей мои маленькие часы с анютиными глазками; расскажите ей обо мне, позаботьтесь о ее счастье и чтобы ее любовь ко мне впоследствии не навлекла ей неприятностей в семье. Сделайте это в том случае, если она еще помнит меня, чего я не знаю.7 Сожгите письма, почерк которых вам покажется незнакомым. Дайте Маркандье 50 луидоров; таким образом будет уплачен весь мой долг и даже с лихвой. Рассмотрите все мелкие вещи в бюваре, принадлежащие кому-нибудь другому (например: маленькое стальное кольцо M-me де Куаньи), и возвратите их по адресу.

Вот и все, ангел мой. Что касается вас, то уверяю, я любил вас безумно последние 2 года и пренебрегал вами лишь в те годы, когда я еще не умел оценить ваши нравственные качества и когда я видел, что немногого стою в ваших глазах; вы же выказывали большой интерес ко мне. Но с тех пор, как я узнал, что вы самое совершенное создание неба, какое когда-либо существовало, и что тем не менее вы не выказываете дружеских чувств ко мне, вы, благодаря моему самолюбию, вызвали во мне ту любовь к вам, которая всегда была в глубине моей души. Письмо это с сожалением, что я вас больше не увижу, надеюсь, вы никогда не прочтете, так как мне хочется побиться об заклад, что со мной не случится никакого несчастья; но для облегчения души я должен был написать его. Если мои гренадеры в таком же хорошем расположении духа, как и я, клянусь, турки в таком случае не найдут средств защиты того пункта, где я буду атаковать.
Рожер.

Если все станут дразнить меня за то, что я написал вам это письмо, скажите им, что я знаю все, что можно сказать по этому поводу, но что я предпочитаю взволновать на некоторое время ваше прекрасное сердце, чем оставлять дальше в беспокойстве свое собственное и не писать вам.
Вечное почтение принцессе С... и благословение ее детям. [64]

Я распорядился относительно всего, чтобы не произошло никакого замешательства при исполнении данных мною указаний. Мой лакей был корыстолюбив и осмотрителен. Ежеминутно он приходил ко мне с каким-нибудь новым расчетом относительно своих путевых издержек до Парижа, и, удовлетворяя его просьбы, я чувствовал, что отсутствие деликатности в его поведении возбуждало мое к нему отвращение; но он того не заметил, будучи удовлетворен во всех отношениях.

Князь вернул к себе свою племянницу от мужа,8 командира левого крыла, чтобы, в случае потери его, она не оставалась ни минуты без поддержки и убежища. С нею я и провел вечер, а около двух часов пополуночи я вернулся в свою палатку, чтобы одеться достаточно тепло и в то же время легко, готовясь к приступу.

Из батареи, пробивавшей брешь в левом бастионе, палили беспрерывно вот уже 36 часов, и брешь была уже удобна для проезда, но пушки могли умолкнуть лишь в момент приступа, так как иначе, вследствие гололедицы от выпадавшего небольшого снега и 24-градусного мороза, эскалада в полчаса стала бы невозможной.

Между прочим, из 5-ти главных колонн, которые я подробно описал, три были предназначены для того, чтобы заполнять интервалы; они были не так сильны, но подвижны и должны были поддерживать другие или приходить им на помощь при атаке.

17/69 в 4 часа утра войска собрались перед фронтом лагеря и приняли благословение священников. Всем солдатам было разрешено выйти из строя и пойти поцеловать крест, который держал священник; при этом каждый опускал на блюдо медную монету и возвращался в строй. Три четверти всех батальонов поступили, как предписывал религиозный обычай. В 6 час. колонны были образованы и каждая находилась на месте отправления. Было предписано строжайшее молчание на время всего перехода от траншей к окопам города. Сигналом служили 3 [65] бомбы, долженствовавшие на заре привести войска в движение. При первой бомбе солдатам предписывалось сбросить на землю шубы и меховые башмаки, а при третьей - выступать.
Каждой колонне было роздано достаточное количество досок для образования перехода через ров окопов. Пятая колонна, предназначенная к эскаладе, была снабжена лестницами.

Князь эту ночь провел в яме, вырытой для генералов траншеи, и его камердинер, находившийся у дверей, привыкший охранять покой князя, пока он его не позовет, даже на этот раз затруднил вход князю Репнину, главнокомандующему атаки, пришедшему объявить, что атака сейчас начнется (высшая степень пассивного послушания, о котором, кроме России, нигде не имеют представления).

Уже ощущалось приближение зари; раздалась первая бомба. Все мы были на своих местах; сбросили шинели и приготовились. Третья бомба двинула всех вперед, но тишина, столь необходимая и столь трудно достижимая при атаке у русских, была нарушена. Все время повторявшиеся крики "ура" предупредили о нашем приближении турок, которых нам удалось бы застать врасплох, не будь этой неправильности.
Несмотря на глубокий снег, расстояние мы пробежали в несколько минут, употребленные турками на приготовление пушек к нашему приему.
Как я уже сказал, я открывал шествие колонны принца Ангальта.
Я подошел со всеми своими людьми ко рву окопов. Доски, нужные для перехода, были сзади, но огонь всех родов орудий, который нам пришлось выносить, не давал возможности ждать их. Кроме того, я знал, что у края окопов, у городских ворот, мне придется пройти над минами, о которых я был тайно осведомлен, и ужасное действие, которое они могли бы произвести, очень важно было предупредить быстротой. Вследствие этого я решил приказать гренадерам перескочить через ров. Я повлек за собою первых, остальные последовали за нами; с помощью штыков (одни поддерживали других), а также благодаря крепости снега от мороза мне удалось достигнуть палисад окопов, [66] перестроиться внутри окопов, и, не ожидая колонны, примыкавшей к хвосту моего отряда, я направился ускоренным шагом к Стамбульским воротам, опрокидывая штыками плохо сформированные турецкие войска, оказавшие сопротивление моему маршу.

Таким образом, замкнутой колонной я достиг края рва, площади перед воротами. Турки, ожидавшие атаку по всем пунктам, открыли ворота, чтобы выпустить сильную колонну на помощь войскам при окопах, и не ожидали встретить нас так близко. Они находились в это время в большом числе под сводами ворот, длиною около двухсот шагов. Хотя я и исполнил данные мне инструкции во всем объеме, тем не менее я решил, что было бы очень важно занять вход в город с этой стороны, чтобы закрепить общий успех. Не теряя ни минуты, я атаковал свод в замкнутом порядке, со штыками наперевес. Началась ужаснейшая неподражаемая резня, турки были опрокинуты и трупы падали на трупы. Мой отряд, ступая по трупам, топча груды трупов и раненных лишь холодным оружием, прошел этот темный кровавый свод, и мы очутились внутри города, покрытые кровью и мозгом.

Колонна, взобравшаяся на левый бастион бреши, имела, со своей стороны, полный успех, и я увидел переднюю часть ее в начале улицы, лежавшей против меня. Итак, общий успех был верен.

В этой ни с чем не сравнимой схватке я, однако, идя по мосту через ров, успел заметить тлевший около сосисона фитиль у входа в мину, от которого бы ее взорвало, если бы какой-нибудь турок подумал поджечь. Я послал туда. Фитиль погасили и таким образом спасли от опасности конец колонны.

Ужасный случай на минуту прервал резню и крики: взорвало пороховой погреб в углу внутреннего вала; взрыв был настолько силен, что на несколько секунд воздух омрачился от поднявшихся камней, пыли и дыма, которыми мы были окружены; но лишь только просветлело, резня всюду возобновилась. Только, пролив достаточно турецкой крови, русские солдаты согласились отдохнуть. Ровно в шесть часов русские вышли из траншей; без четверти девять наступила полнейшая тишина, [67] весь город был взят и 11 000 турок прошли под ярмом. У русских было 2000 - 3000 убитых и раненых.

Я получил одну-единственную рану: укус в пятку; проходя через свод, наступая с трупа на труп, левая нога моя попала в промежуток глубиною в три или четыре трупа; человек, лежавший на самом низу и уже умиравший, схватил меня зубами за сухую ахиллесову жилу и вырвал кусок сапога и чулка; у меня только покраснела кожа, но не была содрана. Принц Ангальт, свидетель этого странного поранения, сказал мне: "Я с удовольствием буду рассказывать о вашей ране, но не говорите ничего вы сами, потому что вам не поверят".

Сераскир был взят в плен, но пощажен.10 Принц Ангальт собрал свои войска, и, с ружьями к ноге, мы ожидали дальнейшего приказа князя, счастливые и удовлетворенные окончанием наших бед. За эти полчаса ожидания, когда мы уже не были в таком движении, как в течение двух предшествовавших часов, мы страдали от мороза, дававшего себя болезненно чувствовать, когда мы стояли на одном месте. "Какая досада, - сказал я принцу Ангальту, - что мы не придумали способа, чтобы доставить нам наши плащи. Пожалуй, умереть от мороза еще печальнее, чем быть убитым". Не успел я окончить своего размышления, как тот лакей-поляк, которого я захватил проездом через Варшаву, подал мне мой плащ. Он счел себя обязанным (без приказания), молча, последовать за мной на приступ, как бы он сделал, если бы я отправился в столице в театр.
Невозможно постичь подобную черту точности и верности и невозможно умолчать о ней: кто бы еще, принадлежащий к какому угодно классу, был бы способен на столь бескорыстное поведение, на столь смелый поступок и по доброй воле?

Принц Ангальт получил приказ отвести свою колонну обратно в лагерь. Очень немного войск было назначено занять город, который следовало очистить от трупов, чтобы не подвергать опасности солдат на квартирах. Потребовалось несколько дней, чтобы жители, спасшиеся от резни, перенесли мертвых [68] на середину лимана, потому что земля настолько промерзла, что нельзя было их похоронить. Они оставались на льду при устье реки до первой весенней оттепели. Тогда вода своим течением увлекла их в море вместе со льдинами. Вид этих ужасных тел на поверхности лимана, сохраненных морозом в тех положениях, в каких они умирали, представлял собою самое ужасное, что только можно вообразить. Мороз предохранял нас от вредного воздуха, следствием которого неизбежно было бы опустошение в войсках от заразы.

Распоряжения князя Потемкина относительно приступа были очень хороши, о чем легко было судить, подробно осмотрев окружность окопов. Французский инженер Лафит, отозванный из Очакова до начала кампании г. Шуазелем, послом в Константинополе, не успев довести окопов до вод лимана, поставил знаки. Промежуток, оставленный по его вине между берегом и окопами, дал возможность завладеть городским бастионом и благоприятствовал пробитию бреши и эскаладе. К тому же, вследствие того что в окопах находилось меньше 30000 человек, некоторые места были слабо защищены, а в городе было только 14 000 воинов. Это-то и обеспечило успех всех атак, как в предместье Гассан-паши, так и на окружности окопов. Сераскир хотел выставить сопротивление по всем пунктам, а потому и оказался по всем слишком слабым. Тем непонятнее становятся те 6 месяцев, которые употребил князь на подобного рода осаду. Так как город не имел никаких внешних укреплений, кроме окопов, то при открытых траншеях достаточно было двух недель; тем легче было атаковать до доставки подкреплений, которые флот высаживал, как мы это видели, в несколько приемов. Мне кажется, я уже говорил о том, что в продолжение 6 месяцев проходил редкий день, когда бы не работали над каким-нибудь укреплением против города, и требовалось больше ловкости на то, чтобы продлить осаду, чем на то, чтобы окончить ее в 3 недели.

Итак, причины такого промедления нужно искать между политическими и личными причинами князя; мне кажется, что на поведение князя имели влияние именно причины этих двух родов. [69]

Кроме того, было и желание возложить всю тяжесть кампании на австрийцев; желание парализовать действия фельдмаршала Румянцева, весьма виновного, со своей стороны, в том, что он не двинулся к Дунаю и таким образом дал власть вражде князя Потемкина, которую тот к нему питал; желание продлить войну, чтобы сохранить свое военное первенствующее положение, которое он ставил выше всего; желание закончить кампанию военным действием, которое бы осталось памятным и казалось запутанным, для чего, впрочем, довольно было недостатка опытности и даже непростительных ошибок.

Но только в России и только генералу - фавориту императрицы возможно бесполезно и безнаказанно жертвовать временем и людьми. И только генерал-фаворит государыни может самовольно изменять порядок распределения в армии, не обращая внимания ни на старшинство, ни на чин. Вышеназванный Горрич, который, как я уже сказал, командовал колонною, назначенной атаковать брешь, был Георгий в азиатском костюме, только этим и замечательный и не имевший никакого чина в линейных войсках армии. Правда, над ним были еще генерал-лейтенанты Миллер и Самойлов; но низшие генералы и полковники были, по справедливости, обижены предпочтением, которое князь отдавал человеку, столь чуждому подобного рода службе. Он сам доказал, как мало он был способен. Он был поражен предчувствием, ставшим замечательным, благодаря своему исполнению. Когда пришли в траншею предупредить его о том, что собираются дать сигнал для атаки, то застали его с опущенной на руки головой, погруженного в размышления; потребовалось несколько минут, чтобы привести его в себя; наконец он поднялся, уверяя, что исполнит свой долг, но чувствует, что будет убит. Действительно, он довольно твердо прошел до низа бастиона и в то время, как приказывал установить лестницы, был убит двумя пулями. Генерал-майор князь Волконский, являвший в течение всей осады доказательства безумной смелости, имел то же предчувствие и тоже был убит. Немного генералов было убито, и ни одного из самых видных.

Час спустя после того, как мы привели войска обратно в [70] лагерь, принц Ангальт и я явились к князю Потемкину. Он принял нас с большой любезностью, которою владел в высшей степени; так же любезно встретили меня и его красивые племянницы, одну из которых я увидел снова с тайной и совершенной радостью. Такого рода счастье, считающееся столь приятным, никогда никому не служило такой быстрой наградой за такое жестокое счастливое утро. Подобного наслаждения обыкновенно приходится ждать до возвращения на квартиры или в столицу; мне же оно явилось в первый миг, и я думаю, что подобного очарования никто никогда не ощущал. После первых доказательств расположения князь сказал мне: "Теперь нужно подумать о Петербурге. Входит ли это в ваши планы отправиться туда?" Я уверил его, что смотрю не только как на удовольствие, но и как на обязанность возможно скорее отправиться на поклон к императрице. "Ну, что же! - ответил он. - Я вас туда и отвезу. Не покидайте меня больше, я беру на себя все устроить для вас. Отправьте только вперед все, что вам необходимо, а остальное предоставьте мне".

Он слишком хорошо руководил мною до сих пор, чтобы я стал колебаться согласиться на его предложение, и было решено, что он отправится на несколько дней в объезд, чтобы осмотреть сооружения, начатые им в Витовке для устройства нового порта, что затем он вернется и проведет 3 дня в Очакове и что мы после от правимся в Херсон, оттуда в Кременчуг и наконец в Петербург.

Князь находился в объезде до 27 декабря, а вернувшись, он вошел в Очаков, где ему приготовили наименее разрушенный дом. Хоть я и был измучен морозом в 23º в моей палатке, я безропотно поддерживал князя, думая про себя, что ему легко потерять терпение. Однако 2 января 1789 г. князь обязал меня, а также и принца Ангальта поместиться в Очакове, и как плохо ни было убежище, которое мы там нашли, оно мне показалось дворцом в сравнении с тем, которое я только что оставил. Кроме того, испытываешь пленительное ощущение, находясь в городе, который пришлось атаковывать так долго и где отдых куплен ценою таких жестоких мук. [71]

6 января мы на санях покинули эти ужасные степи, благословляя миг отъезда, благодаря небо за то, что оно нас предохранило от всего того, что собралось на нашу гибель, и забывая прошедшее ради будущего, полного надежд. На следующий день мы прибыли в Херсон.
Здесь я расстался с людьми моего обоза и отправил все лишнее кроме самого необходимого, вместе с каретой и камердинером, оставив при себе лишь двоих из моих людей и предоставив заботы обо всем князю Потемкину.
Пробыв там 3 дня, мы отправились в Елизаветград, место, откуда я выехал 8 апреля и которое, одновременно напоминая мне как мои первые сомнения, так и последствия моей настойчивости, наполняло меня счастьем и признательностью. Мне недоставало только принца Линя, который оказал мне такое любезное гостеприимство и который вместе со мной мог бы наслаждаться таким приятным моментом.

Князь быстро окончил свои дела, и мы отправились в Кременчуг.
В продолжение 2-х недель, которые мы там провели, величайшая роскошь, лучшие концерты, под управлением Сарти, любовь, свидания чередовались с отдыхом. Ежеминутно я знакомился с какою-нибудь особенною азиатскою странностью князя Потемкина. Ничто в его развлечениях, ни в его господстве не следовало обычаям моей родины. Для меня все было ново. Все было одно очарование, блаженство. Его неограниченное могущество, его поступки возбуждали постоянный интерес, приковывали внимание. Если бы я углублялся в них, как философ, я признал бы их неудобными, но так как я ничего не мог исправить, то мне оставалось только наблюдать и пользоваться. Он перемещал губернаторства, разрушал город, чтобы основать его в другом месте, образовывал колонии или учреждал что-нибудь, изменял управление губернией через полчаса после назначения бала или празднества. Одним словом, этот странный, но отличный человек всему удовлетворял, обнимал одновременно важнейшие дела и развлечения юности. Я обязан ему самыми поучительными и самыми приятными минутами моей жизни и в особенности такими, которые ставили [72] меня вне пути, назначенного мне судьбой. Размышления питаются настолько же сравнениями и сближениями, как и примерами, которые рассудок признает достойными подражания. Все предметы, выше подобных себе и стоящие вне общих оснований нашей карьеры, представляют собою настолько же материалы и уроки, насколько опыт их распределяет на протяжении жизни, опыт, который рано или поздно, но проявит свое влияние и отразится на наших занятиях, действиях и понятиях.

Примечания

1. "Он был чрезвычайно умен и, как уверяют, не без военных дарований; но он был очень притязателен и в нем было много смешного" (Ланжерон).
2. Герцог Шатель-Ломон.
3. Петр Алексеевич (1745 - 1826), "человек высшего ума, большой храбрости и способный все предпринять и все выполнить" (Ланжерон. Глава заговора против Павла I).
4. Василий Васильевич (1752 - 1812), генерал-лейтенант с 1783 г. "Большой игрок, большой распутник, весьма мало военный человек... трус до смешного" (Ланжерон). Его жена пользовалась большим расположением князя.
5. Григорий Семенович (1742 - 1824) участвовал в обеих турецких войнах, во второй генерал-лейтенантом. Зять Н. Репнина.
6. Следует вставить здесь письмо, хотя оно и было опубликовано Л. Пинго (Les Francois en Russie, прилож. I, стр. 439), это прекрасное, трогательное письмо, которое граф написал своей сестре, графине Симиан, и оригинал которого, измятый, испачканный, хранится в его семье как чтимая реликвия.
7. Флоренция Констанция де Рошешуар-Фодоа (Florence Constance de Rochechouart-Faudoas) (1771 - 1885), вышедшая в 1789 г. за принца Каренси (Согепсу), впоследствии за виконтом Кайё (de Cayeux). Кузина графа Рожера.
8. Граф Браницкий.
9. 17 декабря 1788 г.
10. Сегюр, видевший его в Петербурге, хвалит его ум и достоинство (Souvenirs, т. II, стр. 157).

 


Назад

Вперед!
В начало раздела




© 2003-2017 Адъютант! При использовании представленных здесь материалов ссылка на источник обязательна.

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru