: Материалы  : Библиотека : Суворов : Кавалергарды :

Адъютант!

: Военнопленные 1812-15 : Сыск : Курьер : Форум

Антинг И.-Ф.

Победы графа А.В. Суворова-Рымникского

часть VI

Публикуется по изданию: Антинг И.Ф. Победы графа Александра Васильевича Суворова-Рымникского, или Жизнь его, и военные деяния против Пруссии, Турции, Польши и Франции. Пер. с французского Ф.Бунаков. Часть VI. - М., 1810.
 

Портрет Суворова


Суворов был росту небольшого, взлизист, сухощав; рот у него был велик, взор живой и часто грозный.
Солдаты имели к нему доверенность даже до ослепления, что было главною причиною его успехов.
Щастливый и отважный, воспитанный среди битв, он не знал двора и был чужд всяких пронырств; сделавшись известным еще в нижних чинах, он проходя все степени, возвысился наконец до степени Главнокомандующего.
В армии, жил он как простой Козак; являлся ко двору как древний Скиф. В шесть часов вечера ложился спать, вставал в два часа утра, купался или окачивался холодною водою; обедал в восемь часов, употреблял самую грубую пищу, выпив водки. [142]
Часто среди самого обеда один из его Адъютантов вставал, подходил к нему и запрещал ему более есть. «По чьему это приказанию», спрашивал Суворов? По приказанию самого Фельдмаршала Суворова, отвечал Адъютант? Суворов вставал и говорил: «Ему должно повиноваться». Таким же образом он приказывал напоминать себе время, идти прогуливаться и что-нибудь другое делать.
Он был богомолен и с точностию наблюдал все священные обряды; всех начальников заставлял молиться вслух пред своими подчиненными; часто посещал лазареты, и особенно пекся о больных.
Он сам учил солдат своих драться на штыках тремя различными образами. Когда он командовал марш против Поляков, то солдаты один раз только подавали вперед [143] свои штыки; марш против Прусаков, они это делали два раза; марш против скверных Французишков, солдаты делали два раза вперед; в третий в землю вонзали штыки свои и повертывали их. Его ненависть к Французам, напитанным духом революционным, была чрезмерная. Известно письмо, которое Он писал к Шеррету (16). Он из Варшавы писал к Императрице Екатерине II, письма свои часто оканчивал следующими словами: «Матушка! прикажи мне идти против Французов!» Он, в самом деле, уже шел чрез Галицию с сорока тысячами во время смерти Императрицы. Часто в одной рубашке бегал он по лагерю, ездил на неоседланной козацкой лошади и поутру, вместо зари и к сбору, он выходил из своей палатки и три раза пел петухом; это было знаком к пробуждению армии, [144] а иногда к походу и сражению.
Офицер, приготовлявший ему квартиру, должен был стараться, чтоб тут не было картин, роскошных мебелей, а более зеркал, и всего, что могло его рассердить и не понравиться ему. Он часто приказывал выставлять окошки, говоря, что не простудится; выламывать двери, уверяя, что он ничего не боится; он ложился на свежей соломе, которую ему клали вместо постели в его комнате. Козак должен был принесть ему шкатулку, в которой хранились мощи, образа, дипломы, повеления, драгоценные каменья, Фельдмаршальской жезл и деньги.
Обыкновенный его экипаж были — дрожки. Он садился на них тогда, когда уставал ехать верхом, или в кибитке, повозке самой беспокойнейшей, в [145] которой он делал самые большие путешествия.
Сей Герой был любим своими солдатами. Его характер и поступки чрезвычайно соответствовали духу Русских; Офицеры и солдаты с уверенностию сражались под его предводительством. Он был врагом слишком точной и педантической Немецкой дисциплины, придерживался древних воинских установлений, чрезвычайно принаровленных к национальному Русскому характеру. Суворов, получивши повеление от Императора Павла I, переменить дисциплину воинскую, ввесть новые правила, также и маленькие палочки для меры я образа кос и буклей солдатских, сказал: «пудра не порох, букли не пушки, коса не тесак, я не Немец, а природной Русак». Сии острые слова сделались у Русских некоторым образом пословицею и, [146] беспрестанно распространяясь в Империи, были наконец причиною того, что Император Павел I отозвал Суворова и оставил его в наказание за неисполнение его препоручений.
Суворов, получивши повеление оставить начальство, хотел сам сообщить это своей армии. Он велел построить ее в воинственный порядок. Перед фронтом возвышалась пирамида из литавр и барабанов, в кучу складенных; Суворов, одетый в простое гренадирское платье, однако ж во всех своих орденах, сказал речь к своим воинам, простился с ними в самых трогательных словах, потом скинул с себя все знаки, положил их на пирамиду наподобие трофея. «Товарищи, сказал он, может быть, настанет время, когда Суворов снова явится среди вас и возьмет назад то, что теперь оставляет [147] вам, и что он всегда носил во время побед своих». Растроганные, огорченные солдаты плакали взрыд. Суворов оставил их в таком положении, препоруча армию своему Генерал-Лейтенанту.

Он возвратился в маленький свой домик в Москву. Скоро было ему приказано удалиться из столицы, в которую Император Павел I ехал короноваться. В один день входит в уединенное убежище старого Героя полицейский Майор и показывает повеление, в котором приказано ему удалиться в деревню. Суворов с видом хладнокровия спрашивал у него, «сколько назначено времени для того, чтоб он мог привести в порядок дела свои». — Четыре часа — отвечал Майор. «О! слишком много милости, сказал он; для Суворова довольно одного часа». Он тотчас [148] взял шкатулку, и сошел вниз. Дорожная карета ожидала его при выходе. «Суворов, едущий в ссылку, сказал он, не имеет нужды в карете. Он может отправиться туда в том экипаже, в каком он езжал ко двору Екатерины, или начальствовать над армиею. Пусть привезут мне кибитку!» Должно было повиноваться его воле, и Майор принужден был с старым Фельдмаршалом проехать в кибитке пять сот верст». Прибывши в назначенную деревню, он занял деревянную избу под надзиранием Майора и нескольких полицейских, нарочно определенных для этого. Никто не смел с ним видеться и писать к нему. Суворов, привыкший жить в поле, в лагере всегда в занятии и деятельности, был совершенно отделен от всего, один с самим собою. Чтение и размышления, которыми он [149] занимался во время такого к нему неблаговоления, немало имели влияния на остаток его жизни.

Император, при возвращении в Петербург, вспомнил о Суворове и отписал к нему. Приезжает курьер и отдает письмо изгнаннику. На конверте написано было большими буквами: Фельдмаршалу Суворову. «Это письмо не ко мне, холодно сказал старый Герой, прочитав надпись; естьли б Суворов был Фельдмаршал, то не был бы в изгнании и под стражею; он предводительствовал бы армиею». Изумленный курьер, сколько ни говорил, сколько ни повторял, что приказано вручить это письмо Его Высокопревосходительству, — но должен был опять отвести его Императору запечатанное. Павел I не обнаружил спрей досады, но с [150] тех пор гораздо строже присматривали за Суворовым.
Когда Павел хотел ехать в Казань, чрез то место, где жил Суворов, то он не хотел там его оставить во время своего путешествия, приказал ему отправиться в Петербург. Суворов повиновался второму приказанию, и тогда-то ходатайство Австрийцев и Англичан склонило наконец Павла I возвратить Суворову его достоинство и послать начальником над Русскою армиею. Суворов, столь давно искавший случая сразиться с Французами, дождался наконец исполнения желаний, которые его как будто снова оживили. Сбылось предвещание, какое он сделал, оставляя армию. Он отправился с честию и надеждами.

Суворов говорил на многих языках, особенно на Немецком и Французском. [151] Оригинальная вольность, редкое бескорыстие, с каким он отказывался от даров Императрицы Екатерины, и беспристрастие, с каким он награждал своих подчиненных, были отличною его чертою. Он презирал роскошь и богатство; такое достоинство необыкновенно между Генералами XVIII века.
Суворов никогда не носил с собою ни часов ни денег.

Такие подробности покажутся может быть вздорными для людей, судящих по наружности, которые не преминут восстать против мнимых странностей Русского Героя. На щет его станут повторять особенные, чрезвычайные и нелепые выдумки, учиненные завистниками, и собранные газетерами без всякого разбору. Сии последние часто представляли Суворова смешным и незнающим никакого приличия, у которого во всем гардеробе не было ничего, [152] кроме маленькой белой жилетки, маленьких сапогов, или полусапогов и плаща; который никогда не носил ни мундира, никакого воинского украшения, всегда с непокрытою головою, в одной рубашке, и, так сказать, окруженный льденою атмосферою. Все истинно великие люди презирали пышность, украшения и драгоценные каменья, и Суворов, привыкший ко всем трудностям войны, лучше хотел спать на досках, ходить с открытою головою, как солдат Римской. С другой стороны, несправедливо то, будто он не сохранял приличия и на большом театре политическом являлся в рубашке и одном жилете. Он во всех важных случаях, особенно в Италии, всегда бывал в полном мундире; надевал все ордена, и всегда являлся в виде приличном Фельдмаршалу Великого Императора. [153]
По взятии Варшавы, он был в Петербурге во всей славе своей, жил в Таврическом дворце и одевался в пребогатой мундир, который подарила ему Екатерина II.
Особенные привычки Суворова человеку обыкновенному могут показаться смешными. Но все люди великие не всегда ли отличались совершенно особенными чертами характера, которые им свойственны? В чем же, в самом деле, состоит сильное и порывистое стремление души, как не в отличных действиях, которые при первом взгляде кажутся странными?

Герой Севера, конечно, ни в чем не должен быть подобен полуденному хвастуну. Суворов долженствовал быть, и в самом деле был Героем Российским. Он совершенно приноровлялся к нравам XVIII-го веку, и к тем несколько грубым [154] еще воинам, которых он водил к победам. Он вечно будет украшением и славою войск Российских. Оригинальность его характера, острые ответы, его род жизни, набожность, мужество превышающее человечество, удивительные поступки, его замысловатые изречения, все уверяет нас в его бессмертии точно так, как и его победы. Имя его еще долго будет воспламенять Героев Русских к новым победам. Воинственный и священный фанатизм часто производил чудеса мужеством солдат Русских; Суворов умел этим пользоваться. Он пил вместе с ними вино, часто говорил им о шестидесяти трех им одержанных победах, и, когда среди сражения победа клонилась на сторону неприятелей, он слезал с лошади, бросался в средину, бегал по рядам, умолял своих солдат, называл [155] их детьми, а они его отцом своим, и рыдая кричал им: «Я умру, я не переживу победы над нами». Так оживлял он сражающихся, и они извлекали Генерала своего из погибели, с свирепством бросаясь на штыках на неприятеля. Сей необыкновенный Полководец имел большой и редкой талант воспламенять свои войска, и поселять в них самую слепую доверенность к себе и своему щастию. Отличительная черта Суворова та, чтоб беспрерывно преследовать побежденного врага, не давая ему ни малейшего отдыху.
Он не знал никаких препятствий, никогда, ничего не было невозможного для его пламенного характера; горе тому солдату, которой ему скажет: я не знаю, или я не могу. В Крымскую кампанию Князь Потемкин-Таврический получил приказание: взять Измаил; такое [156] предприятие, конечно, могло устрашить самое воображение. Многие из Генералов отказались предводительствовать атакою; предложено Суворову. «Должно повиноваться, когда Императрица этого желает», вот был ответ его. Он принял начальство и пошел к возвышенным окопам Измаила. Изумленное войско остановилось; тогда он сказал к окружающим его: «Вы видите сии стены; они чрезвычайно высоки, но Императрица повелевает нам завладеть ими». Кончивши сию речь, он повергся на колена, облобызал землю, встал и пошел на приступ. Вся армия двинулась за ним и Измаил был взят приступом. Суворова упрекают в жестокости; иногда ему нельзя было остановить рассвирепевших солдат, которых умел так воспламенить. После сражения он был всегда великодушен [157] и часто обнимал побежденного, требующего защиты. По раззорении предместья Праги, устрашенная Варшава сдалась на капитуляцию; Фельдмаршал благосклонно принял депутатов: «я не истреблять пришел сюда, сказал он, делайте какие угодно предложения, я согласен на все». Капитуляция была тотчас подписана, и Русские вошли в Варшаву. Суворов обнимал всех, кто только попадался навстречу и плакал с ними вместе. Он сдержал все условия и сделал все, что только мог, для облегчения судьбы Поляков.
Неутомимый Суворов умер непобежденным; ни один полководец не может похвалиться победою над ним, а еще менее найдется таких, которые, сорок лет сражавшись с дикими и просвещенными народами, умерли непобежденными.
Он был самый лучший Генерал, какого только может [158] иметь Россия. К сильному и порывистому стремлению души своей, он умел еще присоединить такие свойства, которые показывали в нем совершенного Гения. Состарившись в битвах, к мудрой теории сего искусства он присоединил долговременную опытность и беспрестанное занятие.
Он начал свое поприще простым солдатом в гвардии Императрицы Елизаветы Петровны и окончил его Генералиссимусом всех Императорских российских войск, украшенный всеми орденами, почтенный всеми титлами, удостоенный всех высоких милостей. К самым блистательным знакам его почести Император Павел I прибавил еще один чрезвычайной; он повелел, чтобы Суворову отдавали все те же воинские почести, какие ему самому, и чтоб его почитали, как самого [159] великого полководца всех времен, всех народов и всех стран света.
По кончине Павла I Его Величество Император Александр отдал справедливую почесть тени Суворова. Он повелел воздвигнуть ему памятник в Санктпетербурге.

Следующее письмо, писанное из Линда, 21-го Октября, в ту самую минуту, когда Суворов находился в трудном положении, окончит портрет сего великого человека.
«Теперь десять часов с половиною утра, а я вышел от Суворова, отобедав у него; спешу описать вам сию беседу. В этом письме вы найдете печать человека с его характером и обычаями. Я пришел в 8 часов; чрез полчаса меня вводят в комнату Фельдмаршала; тут нашел я четверых Англичан и Князя Брогли, Адъютанта Принца Конде, [160] пришедшего по делам. Показался Суворов, человек небольшого роста, сухой и уже состарившийся, с лицем покрытым морщинами, с зажмуренными почти глазами. Он говорил, что они приметно слабеют у него; когда же открывал их, тогда виден был блистающий огонь Гения. Одна нога была в сапоге, а другая в туфле, потому что он расшиб ее, упавши в горах. Его прическа непышная; виски собраны в небольшую косу без пудры. Теперь стану писать о разговорах и обеде. После обниманья и благословений, которые он обыкновенно давал всем, кто только посещал его, он мне сказал: «видели-ль вы Е. С. Графа д’А….? Когда я отвечал ему, что видел, — он продолжал, обращаясь ко мне: «с некоторого времени мы говорили только о победах и приобретениях, но теперь не можем более. [161] Непредвиденные обстоятельства заставили нас переменить тон; но, даю вам честное слово, что все это поправится: мы надеялись видеть Графа д’A…., но потерпим немного, и я уверен, что нынешнюю зиму буду иметь честь упасть к стопам его. Вы возвратитесь в Англию, увидите Е. К. B. скажите ему, что наш переход чрез Альпы, естьли не превосходит, то, по крайней мере, равняется Аннибалову. И потом обращаясь к одному из своих адъютантов: «Расскажите этому господину о нашей кампании в Швейцарии, чтоб он подробнее мог пересказать Графу д’А….». Поговоривши с другими, он обращается ко всему собранию: «Римляне говорили, что надобно публично хвалить себя для того, что это производит поревнование в слушающих». Потом обращаясь к Принцу Амеде: «Наконец [162] армия Конде с нами; она показала свое постоянство в Констансе; она составлена из людей почтенных своею храбростию и добродетелями». Подают мед; он выпивает два стакана, и потом, в знак доброй дружбы, все из одного стакана пьют сей очень вкусной напиток. Подают редьку, нарезанную ломтиками и осыпанную перцом, масло и сыр; Суворов ел много; потом стали садиться вкруг маленького столика; нас было тринадцать; двоим Адъютантам и сыну его не доставало с нами места; они сели на углу другого стола, на котором не было никаких приборов. Наконец подали чашу, наполненную довольно хорошим супом; Суворов ел его с большим аппетитом, так как и четыре другие кушанья чрезвычайно простые, которые составляли весь обед. Горшок овсяной [163] солдатской каши и яблоки служили вместо десерта. Обратимся к разговору. Суворов говорил о Голландии; просил, чтоб ему сказывали все в рассуждении ее подробности, которые он сам, знал совершенно. Англичане, говорил он, храбрый народ, это великая нация. Она больше всех приближается к Ангелам». Четыре Англичанина обедали за столом его.
Он говорил о славном Оссиане; сравнивал его с Гомером. «Римляне, сказал он, называли себя царями мира! Но Шотландцы никогда не были побеждены ими; они противустояли сим царям целой вселенной». Шутил над Ростбивом, которой продается в Аглийских шинках. Он просит Полковника Клинтона привесть ему пива, которое он для него выписал; начинает рассуждать о Руссо. Один из его Генералов, сказал, что [164] есть прекрасные творения сего автора. «Вот, смотрите просвещенного, отвечал Суворов; убирайся вон с своим Руссо, убирайся. Чрезвычайно остроумно рассуждал он о зле, какое причинили религии Волтер, Руссо и Рейналь». Генерал воспользовался минутою, чтоб дать заметить Суворову, что он разумел Жан Батиста Руссо, а не Жан-Жака! — Ну вот это дело другого рода; останьтесь же, когда это так.
— Он заводит речь об Италианских своих сражениях, говорит о Швейцарии и голосом твердым и возвышенным произносит: «Переговорщик. — Трактовать о переговорах; Австрийский Генерал принимает переговорщика; вступает с ним в рассуждение. Между тем Французы переходят Рейн, разбивают его армию; он все еще продолжает переговоры, покуда приходят [165] и берут его самого в полон. Цезарь сказал, что никогда не должно вести переговоров с варварами. Те, кои называются нашими друзьями, часто бывают в самом деле такими. К чему служат переговоры, переписка, сообщения для двух друзей, хотя бы они были Русские, Французы, Англичане, или Немцы? — Полужив руки на сердце — оно говорит и устремляет обоих к одной цели. Я, как Цезарь, не делаю никогда планов частных; гляжу на предметы только в целом; вихрь случая всегда переменяет наши заранее обдуманные планы». Адъютант, подле которого я сидел, толкнул меня в ногу и сказал: после обеда я растолкую вам то, что сказал теперь Фельдмаршал (17). Потом он начал говорить с Князем Броглио о его брате; спрашивал о его летах, о доходах им получаемых; [166] начал рассуждать о возрастах человека, разделять их на опасные и безопасные, когда они становятся почтенными, и очень искусно причислил его к сим последним. Рассказывал о том, как один из его Адъютантов, которой тут же находился, упал в пропасть и нимало не ушибся. — Знаете ли, сказал он мне, кто его вытащил оттуда? — Дьявол, потому что он Франк-Масон». Обед кончился; Суворов ел и пил более всякого из нас; он разговаривал еще, но все коротко и отрывисто. Напоследок мы встали из-за стола; он обратился к образу Святого Михаила, который был в углу его комнаты, помолился и благослови нас — пошел спать. Вы подумаете, что на пуховую постель; совсем нет. — Завернувшись в плащ, который немного моложе своего хозяина, ложится [167] на пол, нет нужды, на каменной или деревянной, и почивает спокойно до трех часов; встает и работает до 5-ти; за ужином кушает столько же, сколько и за обедом; трудится опять до полуночи; пьет чай, опять ложится и встает в 4 часа поутру; пьет кофе, и опять трудится до девяти часов: вот всегдашнее препровождение его времени, естьли дела к заставят его переменить часов обеда. Естьли он начнет какую-нибудь работу, то не покинет ее прежде, нежели окончит, и ничто не может отвлечь его. [168]

 

 


Назад

Вперед!
В начало раздела




© 2003-2019 Адъютант! При использовании представленных здесь материалов ссылка на источник обязательна.

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru