: Материалы  : Библиотека : Суворов : Кавалергарды :

Адъютант!

: Военнопленные 1812-15 : Сыск : Курьер : Форум

Цебриков Р.М.

Вокруг Очакова.
1788 год.

(Дневник очевидца)

Публикуется по изданию: Русская Старина, 1895, т.84, №9.

3.

1-го сентября. Уже дней с шесть, как палят округ нашего лагеря траву, а особливо со стороны батареи, куда посылан был генерал-майор барон Пален для разведывания, нет ли по дороге турков. Каждый вечер виден огонь, но сей уже весьма близко до нас и широко распространился.

2-го сентября. Получены ведомости из Константинополя.

3-го сентября. Удивительно, что светлейший князь между множеством государственных и воинских дел, стоя в поле пред Очаковом, ведет переписку с духовными особами о ученых делах и поощряет их отыскивать названия местам в Крыму и в Екатеринославской губернии, какими они значились в древние времена греков и римлян.

4-го сентября. Сей день разослал светлейший князь приказы по всем начальным, предписывая им, каким образом должно город бомбардировать с сухого пути и с воды.
Миллеру, главному над артиллерией начальнику, учинить распоряжение в пушках, чтобы стрелять не часто, но непрерывно, метать бомбы туда, где лучшие строения находятся, зажигать брандскугелями и понапрасну не стрелять, но всего первее стараться разрушить турецкие батареи.
Нассаву принцу велено с моря метать бомбы на батарею Гассан-паши и обнять стрелку оной огненосными орудиями. Контр-адмиралу Павл-Жонесу с лимана направлять свои выстрелы на крепость, жечь неприятельские лодки и все разрушать. притом положил... за взятое судно двести рублей, а за сожженное пятьдесят; все же сие для того только делать приказано. чтобы отнять дорогу (как написано) с Божией помощию в ретраншаменты.

5-го сентября. Ввечеру турки стрелять начали ив крепости и своих батарей, стараясь препятствовать нам производить работу, и продолжали всю ночь до восхождения солнца, когда наши солдаты перестают работать; в сие время много побили солдат и ранили генерала.

6-го, 7-го сентября. Чрез весь день производилась пальба, но прерывно с крепости и с наших батарей. Полные возы привозят раненых солдат из работы.
Писал у Биллера оба сии дни на французском языке, вдруг набело [189] по его диктованию — нет ничего труднее отгадывать, как когда немец диктует: же — те — аux уeux — аussieux — понимай как хоти.
Ввечеру начал было к нам приближаться турецкий флот из-под Березани, но пущенные ядра из расставленных по над берегом пушек обратили его назад. Турки также своими ядрами до самого берега досягали. Велено было выступить на берег одному пехотному полку.

8-го сентября. Сей день князь новый сделал приказ в такой силе: поелику пост на стрелке труден и неспособен, то его снять и разрыть там редут, дабы чрез то подать туркам свободу к учинению десанта, но чтобы на его, не допустив опять до лодок, напасть с конницею.

9-го сентября. Вставши поутру с товарищем моим, увидели полевой наш покой наполненный водою — ветр был пресильный и дождь опять начал лить, от сего сделался холод. В сей же день подоспели шифры из Константинополя, яко самонужнейшие ведомости в военных теперешних обстоятельствах — нужно было вдруг расшифровать, переписать, — но в какое время? когда ветр опрокидывал палатки, дождь все мочил и от холоду руки коченели.

10-го сентября. Ночевал с нами некто фон-Сталь, человек премилых качеств. Он был в Семилетнюю прусскую войну в цесарской армии. Рассказы его о тогдашних обстоятельствах и тамошних местах напомнили мне саксонскую мою жизнь, не без извлечения глубочайшего сердца моего вздоха, взирая на теперешнюю пою жизнь и чудное положение моего состояния.
Получил от брата и Ивана Павловича Киреева письма — Петербург молчит за всеми моими и братними просьбами. Киреев пишет, чтоб на все плюнуть и искать от коллегии отвязаться — но мне чудны таковые развязы и гражданские сплетни — пусть как хочет судьба решить дело случившегося со мною несчастия.
После обеда началась пальба и продолжалась около двух часов. У нас ранили опасно ядром одного офицера в лядвию и одного канонера в руку: им обоим отрезали, т.е. одному совсем ногу, а другому совсем руку. Огонь нашей артиллерии зажег на форштадте; князь послал проведать морского своего адъютанта Ламсдорфа, где точно пожар происходил. Сей, доехав только до первой бывшей нашей батареи, теперь пустой, и взяв у стоявших на валу зрителей трубку зрительную, посмотрел и скоро опять сел на лошадь, чтобы поспешить объявить князю светлейшему точность пожара; но находившийся тут же 12-ти лет штик-юнкер, питомец князев, сказал: «Господин адъютант, и мы можем таким образом репортовать; но зачем не подъедете до дальних батарей, где зрительная трубка не [190] нужна, но где ядра только летают». Всяк понять может, сколько было досадно адъютанту слышат от мальчика такие колкости; однако он ускакал.
Не удивительно и то, что... сказал своему генералу Баверу: «врюш, дурак», когда он возвратился и сказал, что запорожские лодки потонули: ибо князь лучше то увидел чрез подзорную трубу из стоящей на берегу калмыцкой кибитки. Светлейший князь всеконечно великой души и слишком милостив; не однажды князь Репнин говаривал, что князь Потемкин наилучшие делает распоряжения, и самые такие, кои наиболее клонятся к пользе отечества и к благоденствию человечества; но жаль, что исполнители оных не с таковых рачением и усердием за оные принимаются. И в самом деле, ежели рассудить о его делах, то не иначе сказать можно, что душа его великая движима человеколюбием и усердием распространять около себя блаженство. Какие выгоды для солдат — какие им пособия сверх положенного деньгами, хлебом и проч. Сколько дарит офицеров одеждою и прочими снарядами. Истребил варварское зверство мучить солдат, уничтожил глупые стягивания тела и жил — и даже позволил офицерам входить к себе в палатку в холодноватое теперь время в сюртуках, ведая совершенно, что не уменьшится чрез сие его достоинство, и что сбережение здоровья не лишает нужной против неприятеля храбрости.
Ввечеру позволено было бомбардировать город с моря, чем принц Нассав весьма был доволен, — но после опять отказано.
Лошкарев разъезжает теперь в Крыму, Херсоне и по приморским местам.

11-го сентября. После обеда прибыл от Салтыкова курьер с известием, что он взял Хотин. Князь светлейший, ходя ввечеру по своей палатке, ногти обгрызал.

12-го сентября. Князь светлейший, принц Нассав и граф Дамаж, граф Браницкий получили от императрицы обложенные брильянтами шпаги за отличную храбрость.

13-го сентября. Вот что вместо военных действий случилось сей день. Генералов жены Павла Сергеевича Потемкина и Самойлова заблагорассудили побывать инкогнито в армии, пред Очаковом стоящей. Оне, уговоря одного унтер-офицера их туда проводить, сели в кибитку, и научив его, чтоб везде сказывал, где ни спросят, что везет в армию товары; ибо и он был одет по-мужицки, а таким образом приехав к своим мужьям, немало их удивили. Сии же, дабы не узнал сего светлейший князь, немедленно велели им назад отправиться в Херсон, откуда они в таком виде предприяли свое путешествие. Но едва успели сии героини отъехать от стана [191] своих мужей на одну версту, как вдруг прискакал курьер от фельдмаршала к ним с тем, чтобы взять сих шпионов и к нему представить. Сии шпионы проживали 14-е, 15-е, 16-е число в лагере, где они везде разъезжали.

17-го сентября. Послано было несколько козак к находящемуся с войском генералу Уварову по Бендерской дороге, поелику заподлинно известились, что 12.000 турков переправились уже чрез Днестр и идут к Очакову. Капитан-паша все еще стоит с своим многочисленным флотом на высоте Березани бее всякого движения. У нас что-то все утихло, и кроме пушечного на зарях выстрелу ничего более не слыхать; всяк без штанов спит.

18-го сентября. Во вся... между важными происшествиями и смешные. Теперь, когда... имеет против себя двух... на севере и юге побеждать, то прочие европейские кабинеты упражняются прожектами почерпнуть какие-нибудь пользы для себя из сих войн. Когда все политики умствуют и всех умы находятся в деятельности, в рассуждении теперешних происшествий, до благоденствия человечества касающихся, тогда некто из поляков, пан Рузик с Козловца Козловский порождает в уме своем чудо, которое обнаруживает письмами, одним к императрице России, а другим к светлейшему князю, коего он просит, чтобы первое доставлено было к государыне в скорости чрез курьера или при естафете, яко такую важность, которая до целого Российского государства надлежит, и вот какова она: «Желание мое (которое прошу ваше императорское величество, — пишет сей пан Козловский, — содержать в наиглубочайшей тайне, поелику оно относится до всевысочайшего вашего императорского двора, до высочайшего наследника и всей высокой фамилии, так как и до всего государства Российского) есть то, чтобы сочетаться браком с вашим императорским величеством; для чего прошу ваше императорское величество прислать под Варшаву шесть тысяч войска, и мне ассигновать сумму денег сто тысяч получить от г-на N... на тот конец, дабы воспрепятствовать начинающемуся в Польше сейму, и я уверяю ваше императорское величество, что по бракосочетании и по восшествии на престол не только всю Швецию завоюю, но и... покорю под власть... Из Латичева от .... бря 1788 года».

19-го, 20-го сентября. Сего числа палили турки с кораблей своих и с Березани поутру долго. Они получили, как слух пронесся, радостные вести о победе цесарских партий. Удивительно, что почти везде цесарцы проигрывают в стычках.

22-го сентября. Сей день ради торжества восшествия ее императорского величества на престол ни одной пушки в лагере не выпалили, а почему — неизвестно. [192]

23-го сентября. Кончил перевод с французского, т.е. проект всеобщего замирения.

25-го сентября. Ввечеру лишь только прибыли из Белой Церкви графини Браницкая и Скавронская, то как будто для них турки начали на наши батареи с жаром палить, препятствуя нам работать. В продолжение сей пальбы турецкие запорожцы подъехали на 13-ти лодках к устью речки Березани и производили немалую пальбу на стоящих бессменно там егерей. Городская пальба чрез полтора часа кончилась, но запорожцы продолжали ее долее.
Прибыли также опять Потемкина и Самойлова. Толки сему...

26-го сентября. Son Аltesse Monseigneur le Prince хотя и был весьма недоволен таковым не во время особ посещением, но скука, да и единообразное житие довольно послужили к превращению его мыслей ропотных в приятные. Обед был у него почтен сими Венерами. После того они все удалились; но под вечерок, и как говорится путь недалек, генеральс-адъютант его Бовер, нежнейшим образом, под ручку, в прелестном белом одеянии графиню Скавронскую проводил паки к князю светлейшему — конечно, чтобы проститься, ибо она едет в Италию, к своему супругу.

27-го, 28-го сентября. Удалился турецкий флот совсем от островка Березани, не сделав ничего чрез столь долгое свое подле оного стояние, но куды? будущее покажет.
К вечеру он верст на 30 виден был, и то только одни большие корабли.

29-го сентября. Писаны были на польском языке письма от некоего Усинского к Г. Б., что турки и запорожцы турецкие около 1.000 человек напали на Балту, разграбили и выжгли, что он от знакомых ему турков услышал, будто они единственно для того туда пришли, поелику ген. Уваров находятся с отдельною частью войска, что их гораздо еще более скрываются по буеракам и рвам, и что-де тридцать тысяч турецкого войска идет на помощь к Очакову (помощь сия, видно, таким же образом идет, как и прежние две). Турецкий флот опять приближился.

30-го сентября. Сей день светлейшего князя день рождения Георгия. Мною прежде говорено, что сей же день на счастие будет Очаков бомбардирован, потому что князь есть редкий в свете счастливец; однако уже 10-й час с полудня и все тихо и спокойно, ни одного пушечного не слышно выстрелу; конечно для того, чтобы не спужать Венериных послов, в главный стан Екатеринославской арий прибывших и не терпящих Марсовых деяний.
В полученных сей день из Константинополя секретных ведомостях между прочим написано, что множество женщин там подавали [193] султану просьбу на капитан-пашу за то, что он в несчастных для Турции на кораблях при Очакове сражениях потерял их мужей. Удовольствие было на оную то, что велел им запретить находиться по улицам, когда он едет.

1-го октября. День, когда я из утробы матерней вышед, ныне узрел свет. Сей день свершилось мне 25 лет.

2-го октября. Ночью уехали из армии вышепомянутые графини.
Уже два дня с ряду, так как и сей 3-го октября, сильные норд-вестовые ветры дуют. Всяк жалуется на холод и ветры; и какая жизнь, ежели в самом деле разобрать, для человека городского, в степях, где нет ни дров, ни травы, ниже какого-либо бурьяну для варения, где беспрестанно раздаются стоны больных, где множество погребают мертвых и во всех на лицах изображены уныние и печаль.
Уже начинают жаловаться на выписанного из Парижа доктора Массо за то, что весьма многим отрезывает ноги, руки и тогда, когда по мнению других докторов можно бы было без того обойтиться, ибо из всех тех редко какой спас жизнь по претерпении сей жестокой операции.

4-го октября. Поутру началась... мало-по-малу пальба с крепости, но скоро потом сильною сделалась и продолжалась часа три. Наши батареи уже весьма близко к крепости подведены, а старые оставлены (описание вообще осады города Очакова) и неизвестно, чего еще ожидают. Капитан-паша все стоит в виде от нас на море. Он в Константинополь боится идти с флотом, ничего не сделав, и известно, что после его потери на троекратных под Очаковом сражениях, назначено в Константинополе голову ему за то отрубить.
Нечаянно нашел я у лекаря Гагельтрема письма короля прусского и приятеля его Сума, напечатанные в Лавзане; они мне много удовольствия приносят: вижу здесь двух философов, нежно друг друга любящих, из коих один, государь, старается, посредством философии, учинить себя равнодушным и беспристрастным ко всем внешним предметам; а другой старается ему дружески вперять в мысль, что государю нужно иметь страсти, и что без них не можно производить великих дел и великих добродетелей в действо, без них не будут более на свете герои и проч.
Le profit le plus essentiel que nous puissions tirer de lа philosophie, est de nous fаire un câlus pour toutes les choses extérieures et de chercher le vrаi repos et lа trаnquillité en nous mêmes (Lettre XXIV).
Qu'on ôte à l'homme ses pаssions, аdieu les grаndes vertus! Аdieu les belles аctions! аdieu les héros (Lettre XXV). [194]

5-го октября важные из Константинополя.

7-го октября. Начинают уже по несколько из наших войск перебегивать в Очаков. Прежде искусный, но беспорядочный канонер бежал, после четыре егеря, потом еще один, а теперь также несколько было из егерей бежало, но их догнали у самой крепости. Ежели причину спросить таковых побегов, то удивляться почти должно, что чего хотеть солдату еще, когда фельдмаршал запретил их бить, и за великую вину не более 25-ти ударов давать, когда сверх всего, им по штату положенного, производить велел мясо, крупу, хлеб, водку и по 15-ти копеек тем, кои работают в ночь в траншеях или на батареях. Всяк говорит, что солдат теперь сбалован; и в самом деле, не ясным ли их побеги служат тому доказательством. Правда, трудно ему работать, стоять в холоде на часах, когда буря и сильные дожди бывают, но вить и генералы с ним же одинакой участи по мере их состояния подвержены.
Ввечеру часа два бомбы и гранаты пускали, раз восемь причиняли пожар в городе, но после все утихло, а настал ветер северный и вдруг холод несносной.

8-го октября. Холод и буря были престрашные. Надобно непременно быть самому в сих пустых степях, чтоб увериться о истинности воздушных сих свирепствований. Любопытство заставило меня выйти на берег из палатки: какие сильные валы ударялись о крутизну берегов. В сей стороне северные и северо-западные ветры весьма пронзительны. В сие время наиболее должно терпеть от пыли, которая в глаза, рот и во все лице ввывевается; восточные же, обыкновенно нанеся тучи, причиняют проливные дожди, но притом несколько уменьшают стужу.
Светлейший князь сам инкогнито, с Бавером и двумя офицерами; после обеда ходил на батареи.

9-го октября. Не взирая на стужу и ветры, производилась весьма долго пальба с нашей стороны, с земли и воды. Начали мы сперва палить с воды, потому что три турецкие судна, весьма нагруженные, по удобности ветра, пустясь на всех парусах, весьма скоро пролетели в Очаков, и мы не могли им ни малейшего вреда причинить ни с наших по берегу поставленных пушек, ни с флотилия. Из сих трех неприятельских суден село одно у Очакова на мель, но люди и груз ими спасены. Наши же судна, палившие на Гассан-пашинскую батарею, много претерпели, и одно от пущенной оттуда бомбы совсем разорвано. Людей однако несколько спаслось, но потеряно при сем случае около 60-ти человек; также весьма достойный офицер Киленин убит ядром при сем самом случае. На сухом пути пущенные из крепости бомбы попали дважды в ящики с порохом [195] и разорвали. В городе с нашей стороны зажжено и долго виден был черный дым. Находящиеся в плену у нас турки заключали, что, конечно, зажжен был хлебный магазин. Турецкий флот во все продолжение сего действия не тронулся с места.

10-го октября. Свирепые бури не престают. Мелкие наши судна не могут теперь находиться на воде. Отчего часто по несколько затопает.
Нет ничего сожалительнее, как смотреть на горюющих солдат, которые везде по армии бродят и собирают навоз и даже засохший или замерзший, как человеческий, для варения себе каши, а ежели посмотреть на их жилища полевые, то нельзя не содрогнуться от ужаса, как они могут сносить холод и стужу, укрываясь одним плащом и часто еще разодранным. Ежели бы, по крайней мере, дрова были, то бы это почиталось здесь за такую выгоду, какую иметь можно в самых лучших палатах городских.
Сегодня после обеда часа три то из пушек палили, то бомбы пускали. По сие время почти только стреляли в крепость на ответ туркам, но теперь велено в самом деде не зевать. Три недели сряду почти ни одного пушечного выстрела не слышно было, в которое время турки все испорченное починили, и мы столько были снисходительны, что ни мало им в том не мешали, но сие стоит нам теперь опять и лишних зарядов, и трудов, и людей.

11-го октября. Поутру производилась пальба с обеих сторон поперерывно, но после обеда с таким жаром чинима была, что свист ядер наводил на сидящих в палатках великой ужас. Турки с ретраншамента своего три дня уже как перестали палить, но тем сильнее с крепости, и ядра от них летят на полторы и не мало на две версты к нам. Почему теперь летящее на воздухе ядро слышится яко бы чрез головы тем, кои от пушек на три версты отдалены, должны физики решить — не тонкость ли воздуха или сжатие оного от холоду.

12-го октября. В сию ночь посланный с 36 гусарами от генерала Неранжича майор для заготовления на полк травы, взят был турками на ботах, подъехавших к берегу; из них спасся один только гусар. Случайность сия светлейшему князю показалась непонятною. Подозревают оную для того, что Неранжич-де весьма гнал сего майора, и что он-де по нужде и с досады отдался туркам, ибо спасшийся гусар говорит, что ниже одного выстрела не учинено, когда прочих его товарищей турки забрали.

13-го октября. В ночь флотилия наша лиманская прозевала, как восемнадесят мелких суден турецких из Очакова прошли к Березани. Турки во всю почти ночь престрашный шум чинили в [196] крепости. Это было приношение Богу молитвы яко в день праздника пятницы; но они видно не так суеверны, как жиды, которые в субботу ни за что не принимаются и ничего делать не хотят, отправив судна вышепомянутые из города к Березани, где и флот их стоит, в пятницу, их праздничный день.
Теперь почти каждую ночь жестокие с ружей между турками и нами бывают перепалки, и каждое утро привозят раненых в гошпиталь; их лечат, ноги и руки отрезывают — они умирают — вот, человечество, твоя на свете сем участь: страдать ты присуждено при твоем рождении и малое течение жизни до конца твоих дней устлано терниями, колющими тебя и самой смерти жесточее.

15-го октября. Принц Нассав-Сиген, командовавший флотилиею лиманскою и одержавший над турецким флотом троекратно победы, уехал в Варшаву, с досады более, нежели по болезни. У него начали власть командира уменьшать, от чего разные появились оплошности на флотилии, как выше сего означено. Также-де послужило причиною его отъезду и то, что когда императрица прислала к князю светлейшему несколько разных шпаг для раздачи отличившимся храбростию воинам, князь светлейший велел принцу Нассау сказать, что и он получит, по воле монаршей, одну, которой однако принц Нассау не получил, и когда восемнадцать суден из Очакова проехали и принц Нассау появился у князя светлейшего, то сей изъявил ему удивление при самом входе, что он слепым учинился и ничего не видит. Отъезд же принца Нассау приписали трусости, потому-де, что теперь лишь только приходит время показать храбрость и неустрашимость — и светлейший князь сказал на сей его отъезд: «Славны бубны за горами».
Рибас (Осип Михайлович) давно уже страдает политическою болезнью, поелику он теперь не может исполнять должность дежурного бригадира, то избраны два генерала, попеременно дежурствующие. Рибас с досады заболел, потому что князь посылал его туда справляться, где выстрелило, как, кто и проч., куды-де должно посылать унтер-офицера и он-де от сей одной езды натер себе в задней мозоли.
Ежели посмотреть на обращение приближенных к фельдмаршалу, то можно сказать по пословице: что чорт строит шутки. Все коварства, хитрости, обманы; друг дружку стараются оговорить, осрамить, себя возвысить, другого унизить; выискивать достоинства, заслуги, коих никак не бывало, всклепать на другого пороки, бесчинства, коими сам заражен, и проч. Не надобно против турков сражаться, много должно истребить прежде у себя в армии.

16-го октября. Турки все, что имели на острове Березани, забрали [197] на свои судна, и слух пронесся, что прошедшие из Очакова 18 суден нагружены были турецкими женщинами, детьми, казною и наилучшим из имения очаковских жителей.

17-го октября. Князь Юрий Владимирович Долгоруков, по тщетном ожидании чрез всю кампанию, т.е. чрез пять месяцев отправления своего в цесарскую армию, без всякого притом здесь дела, будучи генерал-аншефом и командовавшим прежде сего знатною дивизиею, уехал в Москву, в наивысочайшей степени досады.

18-го и 19-го октября. В сии дни ожидали сильной канонады, которой предмет должен был стремиться ко взятию турецких траншеев, однако все что-то тишина царствует. Турецкие боты опять покушались пройти в Очаков, но густо расставленный с нашей стороны караул, выпалив по них с пушек, заставил их удалиться восвояси.
Вчера намерены мы были выманить турков из их укреплений более для того, чтобы поймать сколько-нибудь и узнать о состоянии траншей их; на сей конец послали одного егера, якобы к ним уйти хотевшего, а между тем спрятались несколько солдат во рву. Посланный солдат, подбегая к их траншеям, упал на землю, будто из сил выбился и просил турков, чтобы они вышли и взяли бы его под свою защиту. С нашей же стороны стреляли по нем холостыми зарядами. Солдат непрестанно просил турков, чтобы они ему пособили, и делал всякие телодвижения, но турки, приметя этот умысел, лишь только тому смеялись и кричали: «приди сам сюда». Солдат, видя, что турки не хотят ему пособить и попасться в сети, ударился бежать назад, в которое время один из турков попал его пулею с ружья в детородные уды, чем и действие неудачной воинской хитрости кончилось.
В сию ночь прошло также турецкое судно из Очакова. Контр-адмирал Павл-Жонес показал в рапорте своем 20-го октября, ссылаясь на слова поручика Эдуарда, который от подполковника Рибаса слышал, якобы судно было без пушки; но Рибас сказал светлейшему князю, что точно судно было с пушкою, и что он и поручику Эдуарду то же самое сказал. Светлейший князь послал Павлу-Жонесу строгий ордер, давая прежде всего в оном ему разуметь, что ссылки не принимаются там, где дело идет о действительной службе, что он не примешивает в команде партикулярных дел, что повеления свои дает и переменяет по обстоятельствам, и что посему должно все его повеления принимать за законные. Сей же день писал Павл-Жонес к светлейшему князю, что команду свою сдал с рук контр-адмиралу Мордвинову, на которое письмо светлейший [198] князь отвечал ему со всякою учтивостию и уверением о непременной дружбе и доброжелательстве, так как и об искреннем благорасположении и отменном почитании.

21-го октября. Ночью прошло опять около десяти суден с войском из турецкого флота в Очаков, но несколько из них был отбиты и прогнаны назад. Удивляться такому их мимо нашей флотилии проходу нечего, так как нельзя обвинять и нашу флотилию в нерачении и оплошности, ежели рассудить, что ночи темны, ветер сильный и весьма способный для переходу турецким судам в Очаков, и что турки кроме парусов, при толь выгодном ветре, не оставляют и гресть веслами, а потому так как стрелы пролетают мимо нашей флотилии в Очаков.
Сей день не на шутку снег шел с ветром и дождем — и холод пронзителен — сырость.

22-го октября. Нечего уж теперь удивляться и замечать ночи, в которые турецкие лодки в Очаков мимо нашего флота проходить могут — ветры или деятельность природы смеется дисциплине, искусству и рачительности воинства.

23-го октября. Сегодня почти весь день беспрерывно продолжалась с великим жаром пальба со всех наших батарей и с Лимана. Турки скоро утихли и после на пятьдесят наших выстрелов едва отвечали одним. Гассан-пашинская батарея вся почти огнем нашей флотилии повреждена.
В сей же день я с моим товарищем бароном Корфом вошли жить в землянку. Великое затруднение было в приискании леса и за два небольшие бревна заплачено четыре рубля; они служили столбами, перекладины собраны из старых телег и проч.
Во время сильной пальбы, когда ядра свистом своим наполняли воздух и летали на подобие града, когда человечество побиваемо было сими орудиями смертоносными, а и того ужаснее, когда иные несчастные, не будучи облагодетельствованы щедротами смерти, лишались руки, ноги, зрели сокрушающиеся от жестокого удара быстро летящего ядра свои кости, в сие то самое время, идучи я от берегу, услышал молебственное пение, в церкви походной Божеству приносимое; предмет оного: на враги победу и одоление — на враги, подобное нам человечество!
После обеда пробили дыру в каменной крепостной стене и много причинили повреждений в прочих частях крепости с наших на суше построенных батарей. Как к нам приходит некто поручик барон фон-Сталь по вечерам, человек сведущий в науках и много читавший книг, то мы и провожаем вечера при пушечных выстрелах в чтении выбранных им из славных сочинителей древних [199] и новых наилучших, присовокупляя при том наши рассуждения. Таковое провождение времени напоминает мне мою студенскую в Лейпциге жизнь, когда я с искренними и милыми друзьями, сидя в теплой горнице, занимался и разными рассуждениями и музыкою, и которой напоминание вечно будет приятно моему сердцу.

24-го октября. Фельдмаршал есть толь многозначущая особа в армии, что по воле своей и награждать и наказывать может, соображаясь в том более политическим правилам, нежели строгости и правосудия.
За одержание победы троекратно лиманскою флотилиею над турками все находящиеся на оной чины получили повышения чинов, кресты, золотые шпаги и надеются еще в скорости и деньгами видеть себя награжденными, и сие все по воле фельдмаршала. Но сколько притом было роптаний, зависти, досад, протестов и отказаний от службы! есть дело всем явное: были и такие, кои ничего не получили, а некоторые из офицеров разжалованы в рядовые. Нет ничего для духа философического и равнодушно взирающего на раздавание чинов, награждений и ободрений любопытнее и удивительнее, как зайтить к г-ну майору Ст., который делает по воле фельдмаршала генеральное по армии производство. Тут найдешь полковников, просящих делателя производства, или только пружины оного, чтобы такого-то офицера повысить, он-де имеет все достоинства к военной службе, хотя и выпущен из гвардии — но кто он таков? Князь и сын Н... Другого офицера, чтоб перевесть в иной полк, он-де скучен, груб, ослушен, хотя и службу знает, но главный за ним порок из солдатских детей, — от них не можно ожидать ничего хорошего, они без всякого воспитания. После того полковник сей делает такие пред секретарем снисхождения, что можно назвать унижениями, или прямее сказать подлостями.
Входит другой, делает низкий секретарю поклон, изъявляет усердную свою дружбу объятиями и поцелуями, насказывает тысячу ласкательств, и после вынув ассигнацию (во скольких рублях не знаю) вручает ему, говоря: вот мой должок. Секретарь не промах, и закрывает явное дело ложью, примолвив: на что вам с этакой бездельницы трудиться, мы бы и после могли в игре же расчесться; но правда у меня нет шубы, так и пригодится. На сие стоявший офицер подхватил, ежели угодно, то я вам доставлю околышек крымских на шапку — очень хорошо.
Вдруг присело около дюжины офицеров; первый всех смелее спрашивает: произведен ли я? Да, государь мой. Нижайше благодарствую. А секретарь столь подл, что и принял сии жертвоприношения благодарственные — дельные. Другой выскочка говорил: «Как же [200] я А. И. обижен, вить Л. моложе меня, да произведен, а я старше его в сем чине служу». Вдруг поднялся спор, и доказательства с обеих сторон были: я старее; нет, он старее. Почему? — потому что старее. Третий выступил вперед, и лишь только разинул рот, то ему вдруг сказано: вы уже переведены с приудержанием вашего чина в другой полк. Только вперед не проигрывайте в карты провиантских и фуражных солдатских денег, вы чрез то скоро попадете в солдаты. Нет, отвечал сей с восхищением, мой избавитель, я последую уже вашим благим советам. Полковник К. примолвил к сему: «если бы не он (т.е. секретарь), то бы подлинно носили вы суму да ружье». Правда, отвечал сей офицер, без всякой при тои робости и стыда, что я страстно заражен был игрою, но теперь от ней освобожден.
За сим спрашивали другие, подписаны ли их аттестаты в отставку; их искусно укоряли шуткою, зачем они, будучи толь молоды, идут из службы прочь. Один отвечает: за болезнями, имея вид столь красный и полный, что желательно бы и всякому здоровому таковой иметь; другой: домашние его обстоятельства понуждают его к тому; третий говорит, что отец его уже стар и некому за хозяйством присматривать. Но последнего представления об отставке были сии: «я выхожу для того из службы прочь, что меня два раза обошли в производстве, единственно за то, что старался с усердием служить, и никогда никому не похлебствовал.
...Приходил один знатный турок к нашим батареям и спрашивал, долго ли мы будем под городом стоять? Мы отвечали, что всю зиму, или пока его не возьмем, и что ежели город хочет менее видеть убитых, то пусть сдастся. Турок продолжал: правда, вы посланы от императрицы брать город, но и мы от султана имеем повеление защищать оный до последней капли крови. И так, сказали мы, ежели не сдадитесь, то принуждены будем взять приступом. Турка, засмеявшись, говорит на сие: мы сего давно уже ожидаем, и наши сабли у всех довольно хорошо выострены; но, наконец, указывая на народ, стоявший на стенах крепостных, и на обеих пашей, просил на два дня, чтобы мы перестали палить, и что он принесет от пашей ответ. Но как прежде сего светлейший князь приказал палить, то и начали, по отходе вышесказанного турки, производить пальбу. Турка сей, спустя несколько времени вышедши опять, упрекал нас в несдержании слова. Мы отвечали, что до его приходу имели повеление от нашего паши производить пальбу, и что мы с ними никогда не заключали договора и условия. Но когда сей ушел (просив прежде переговорить с турком, к нам бежавшим, который был присужден к отсечению головы, [201] что ему и позволено), то горец старший, бывший при сем переговоре, так как и прочие турецкий язык знающие, вдруг осыпаны были с крепости ядрами.

25-го октября. Сей ночи контр-адмирал Мордвинов разбил семь суден турецких, стоявших у Очакова. Все возопили: вот какой успех после иностранных начальников; будто Россия столько бедна, что не найдет довольно храбрых и неустрашимых сынов отечества дома у себя, и будто надобно нанимать из других государств воинов и повелителей и платить 5.000 душ крестьян за то, что повелевает только нашими храбрыми солдатами.

27-го октября. Убеждайся в свой немощи, познавай слабость человечества и будь человек. Получил от брата письмо лаконическое. Споры о брандскугелях — россияне одни только несправедливы, употребляя их против Очакова; — с моей стороны, что все позволено употреблять против своего неприятеля. Да, ответствовано мне, это одни только россияне способны к тому. Но вить принц Нассав к нам принес изобретение сие. Да, сказал противник (надобно знать, что это был немец, который хотел и всегда показывал, что он человек просвещенный), везде в России варварство, например в Курске и около. Ответ: и те люди по мере своего ощущения имеют блаженство. Так, сказано мне, поди и ляг спать подле кухни. Бранится яко свинья — спор, поди сам, и немец показал наконец, что он варвар, нежели просвещенный человек, — ибо хотел подтверждать доказательство кулаками, а не разумом.

28-го, 29-го, 30-го октября. Упражнение в проекте винокурения — etc. (Зиэрман перегонщик Гутницкой ликерной фабрики)

31-го октября. Уже фельдмаршал и... построил землянки; отменно хороши, пространны и со многими покоями — видно, что зимовать надобно. Флот же турецкой все еще стоит, как в прежде, на своем месте. Каждый день производится пальба, а иногда со всех орудий, на батареях расставленных, залпом палят; таковое действие необычайное заставило сперва всех думать, что конечно что-нибудь подорвано. Турки нам отвечали однажды залпом бомб, пущенных с крепости вдруг в великом множестве, и ежели верить перебегающим к нам туркам, то они-де не сдадутся, пока все не будут истреблены. Сикурсу они часто получают со флота, и дня четыре тому назад, прошло одно судно о трех мачтах; на нем перевезено войска до 500 человек.



Назад

Вперед!
В начало раздела




© 2003-2021 Адъютант! При использовании представленных здесь материалов ссылка на источник обязательна.

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru