: Материалы  : Библиотека : Суворов : Кавалергарды :

Адъютант!

: Военнопленные 1812-15 : Сыск : Курьер : Форум

Дубровин Н.Ф.

А.B. Суворов среди преобразователей екатерининской армии.

 

Публикуется по изданию: Дубровин Н. А.B. Суворов среди преобразователей екатерининской армии. СПб., 1886.
 

I.

Мнение Суворова о своей биографии. — Краткая характеристика современного ему военного общества. — Поступление Суворова на службу. — Внутренний быт, организация и тактическая подготовка русской армии в Семилетнюю войну. — Первая боевая деятельность Суворова.

 

[1] Суворов принадлежит к числу людей популярнейших в России. Имя его и до сих пор известно почти каждому простолюдину. — Подвиги великого полководца пересказываются на разные лады, и многие позднейшие победы в устах народа приписываются Суворову. — Боевая деятельность его высоко ценилась образованными современниками: они старались подражать ему, преклонялись перед его военным талантом и пытались еще при жизни славного предводителя русских войск познакомить соотечественников с его жизнию и подвигами.
В прошлом столетии биографии при жизни писались редко, но Суворову выпала завидная доля читать свою биографию, хотя, несмотря на свое честолюбие, он постоянно отказывался сообщать что либо из своей жизни. — «Помилуй Бог, говорил он, — не трудитесь, я вам сам себя раскрою: цари меня хвалили, [2] солдаты любили, друзья мне удивлялись, враги меня ругали, придворные надо мною смеялись. — Я был Балакиревым: для пользы отечества говорил правду и пел петухом, пробуждая сонливых1... Семьдесят лет гонялся я за славой, — все мечта; покой души — у престола Всевышнего2».
Когда вскоре после взятия Варшавы один из ближайших сподвижников Суворова, граф Цукато, просил позволения быть его биографом, Суворов отвечал ему письмом, которым обещал доставить некоторые сведения.
«Материалы, принадлежащие к истории моих военных действий, писал он3, столь тесно соплетены с историей моей жизни, что оригинальный человек, или оригинальный воин, должны быть между собою нераздельны, чтобы изображение того или другого сохраняло существенный свой вид.
«Почитая и любя нелицемерно Бога, а в нем и братий моих человеков, никогда не соблазнялся приманчивым пением сирен роскошной и беспечной жизни, обращался я всегда с драгоценнейшим на земле сокровищем — временем, бережливо и деятельно4, в обширном поле и в тихом уединении, которое я везде себе доставлял. — Намерения с великим трудом обдуманные и еще с большим исполненные, с настойчивостию и часто с крайнею скоростью и неупущением непостоянного времени.
Все сие образованное по свойственной мне форме, часто доставляло мне победу над своенравною фортуною. — Вот что я могу сказать про себя, оставляя современникам моим и потомству думать и говорить обо мне, что они думать и говорить пожелают. [3]
«Жизнь столь открытая и известная, какова моя, никогда и никаким биографом искажена быть не может. Всегда найдутся неложные свидетели истины, а более сего я не требую от того, кто почтет достойным трудиться обо мне, думать и писать. — Сей-то есть масштаб, по которому я жил и по которому желал бы быть известным....
«Ясный и понятный слог и обнаженная истина, основанная на совершенном познании образа моих поступков, должны быть единственными правилами для моего биографа».
Желания великого полководца мы можем считать осуществленными в сочинении А. Петрушевского: «Генералиссимус князь Суворов». Оно написано с редким беспристрастием и добросовестностью. Автор поставил себе задачею изобразить Суворова не в виде легендарного богатыря, а живого человека, со всеми его страстями, достоинствами и недостатками. Предназначая свое исследование для образованного русского общества, не различая военных от невоенных, г. Петрушевский считал более удобным избегать технической военной стороны и подробного описания военных действий.
Заявление автора о цели, с которою писалось исследование, устанавливает ту точку, из которой мы должны исходить при оценке труда г. Петрушевского. Нам остается только сожалеть, что автор прямо отказался от изображения эпохи, которой жил Суворов. Характеристика общественного быта и в особенности военного еще рельефнее выдвинула бы вперед Суворова, как преобразователя и учителя русской армии.
Частная, общественная жизнь Суворова не представляет нам образцов достойных подражания, и в этом отношении он не выделяется из заурядной толпы своих современников. Если представить себе лестницу, на ступеньках которой расставлены люди по их достоинству и талантам, то Суворов, как частный человек, затеряется в толпе, но как военный и предводитель русской армии — он будет на самой верхней ее [4] ступени. Поэтому мы и позволим себе остановиться несколько на характеристике его как военного человека и коснуться в самых кратких словах того положения, которое занимал Суворов среди товарищей преобразователей Екатерининской армии.
Родившись около 1730 года5, Суворов на пятнадцатом году своей жизни поступил л.-г. в Семеновский полк рядовым. Обстановка, в которую попадал юноша, была далеко не блестяща. Солдат представлял из себя тогда автомата, не имевшего ничего живого, ничего осмысленного и самостоятельного. Генерал-лейтенант Ржевский, описывая состояние современных ему полков, прибавляет6: «люди отменно хороши, но (как) солдаты слабы; чисто и прекрасно одеты, но везде стянуты и задавлены, так что естественных нужд отправлять солдат не может: ни стоять, ни сидеть, ни ходить покойно ему нельзя».
«Вступил я в службу, говорит генерал-от-инфантерии Хрущев7, самым маленьким офицером в армию, в то время когда уборка волос и щегольское одеяние солдата первым предметом поставлялось. — Узкая одежда и принужденные фигуры во фронте и по одиночке изнуряли человечество. — Чтобы в марше не гнуть колена. подвязывались лубки и словом так одевали, что ежели положить человека наземь, то никаким образом сам собою без помощи другого встать не может. — А в некоторых полках был сделан такой станок, в котором, чтобы прям был солдат, на несколько часов поставя винтом завинчивали; когда на (в) караул должно идти роте, то за сутки начнут убирать волосы и убравши люди не могут спать иначе как сидя». [5]
В уставе о конной экзерциции было сказано, что во время пешего ученья и караулов, «сверх всегдашнего приборства, должно особливо смотреть», чтобы у всех чинов волосы были тщательно убраны и напудрены. — В конном строю дозволялось иметь волосы без пудры и подвитые в одну пуклю, только оные крепче пришпиливать или пришивать, дабы развиться не могли. — Каждому кирасиру и карабинеру надлежит как возможно стараться усы отращивать, которые б всегда в строях и караулах вверх подчесаны и подчернены были; у кого же по молодым летам натуральных усов еще нет или по природе пустобород, то употреблять таким образом накладные».
Такая затянутость в одежде требовала особой привычки и вредно отзывалась на здоровье солдата. Поэтому в обучении рекрут была, в этом отношении, введена особая система. Когда рекрута приведут в полк, говорилось в наставлении8, то первые три месяца ничему не учить иному как стоять, прямо ходить и всем домашним попечениям9. — Потом зачать одевать мало по малу из недели в неделю, дабы не вдруг его связать и обеспокоить».
С солдатом обращались грубо и жестоко; палка была в таком употреблении, что, по словам современника, стоя в лагере, от зари и до зари, не проходило часа, чтобы не было слышно палочной экзекуции. Исправным унтер-офицером и офицером считался тот, кто более дрался. Всякий офицер, по своим нравственным качествам и образованию мало отличавшийся от солдата, старался палкою доказать свое достоинство и значение. Такой офицер приобретал уважение от полкового командира и высших начальников, «ибо тиранство и жестокость придавали название трудолюбивого и исправного». [6]
От солдата требовали, чтобы он был всегда вытянут, чтобы оружие его блестело, было отлично вычищено, хотя бы и в ущерб его годности. Тесак как огонь горит, говорит Ржевский, а полоса заржавела вместе с ножнами. Ружье как зеркало чисто, но не может целко выстрелить от уродливой ложи, которая нарочно так сооружена, чтобы из ружья не стрелять целко, а иметь только на плече его прямо».
«Исправность ружья, свидетельствует другой современник10, в редких полках наблюдаема была, потому стреляло ли оно или нет не всякий замечал, ибо войска готовились для глаз и хвалы, а не для войны. Сей недостаток остался и теперь еще, ибо есть полки, в которых половина, а во многих четвертая часть, конечно, не стреляет. При том дабы украсить фронт, переделали ложи таким образом, что приложиться из него (ружья) и попасть в цель никакой егерь не в состоянии11». Все внимание было обращено на внешность, чистоту и равнение. «Словом, для виду войско было чрезвычайное и нельзя было быть иначе, ибо нерадивый и не имеющий желаемой фигуры был убит до смерти. И так тиранство достоинством, а щегольство фронта — службою именовались».
Истиной службы никто не знал и невежество среди офицеров было почти сплошное. По словам Державина, в 16-й роте Преображенского полка, в которой он был фельдфебелем, ни один офицер не знал команды. При выступлении в лагерь капитан В. В. Корсаков, вовсе незнакомый со службою, все свое упование возложил на фельдфебеля и поручил ему обучить роту подробностям лагерной службы. Державин также ничего не [7] знал и учился у солдат переведенных из армии, «а чтобы не стыдно было, то, вставая на заре, собирал роту и, расставя колья и назначив ими лагерные улицы и входы, вводил в них по взводно и по шереножно людей» 12.
Не говоря о строевом образовании, большинство офицеров было мало или вовсе неграмотно, даже и в позднейшее время. За многих полковых командиров подписывали бумаги их адъютанты; в царствование Императора Павла I были неграмотные губернаторы, а 8-го апреля 1801 г. генерал-адъютант граф Ливен объявил военной коллегии13, что Император Александр I, усмотря, что в полках находится очень много неграмотных унтер-офицеров из дворян, приказал, чтобы в представлении о дворянах желающих записываться в службу, означалось о каждом «знают ли грамоте и каким наукам обучены, и те, которые безграмотны, принимаемы будут не иначе как рядовыми».
Если подобные вещи существовали в начале нашего столетия, то во время молодости Суворова они обозначались еще резче. Фельдмаршал граф А. Б. Бутурлин при назначении его главнокомандующим русскою армиею, действовавшею против пруссаков (в 1760 г.), был призван в совет. Он не имел никакого понятия о географической карте и театр действий был для него очерчен карандашом. Среди заседания Бутурлин вышел и граф З. Г. Чернышев, желая подшутить над ним перевернул карту. Возвратившийся главнокомандующий не видя места очерченного карандашом, при рассуждениях о плане будущих действий тыкал пальцем в море14.
— Тут утонешь, сказал с усмешкою граф Чернышев, отводя в сторону руку главнокомандующего. [8]
Такое невежество происходило от двух противоположных причин: роскоши и бедности. Все что имело достаток и богатство стремилось в гвардию, где можно было составить себе карьеру без всяких видимых достоинств. Для службы в гвардии необходимо было богатство и внешний наружный лоск. Офицеры вели жизнь изнеженную, роскошную и служить в гвардии человеку вполне достойному, но бедному было почти невозможно. При проезде через Могилев великий князь Павел Петрович, увидя молодого Энгельгардта, и узнав от отца, что он записан сержантом в Преображенский полк, сказал: «пожалуй, не спеши отправлять его на службу, если не хочешь, чтобы он развратился»15. Гвардейский офицер обязан был иметь большую и хорошо меблированную квартиру, целую стаю слуг в прихожих и передних и наконец собственный экипаж и нескольких лошадей на конюшне. Будучи произведен в офицеры Преображенского полка Г. Р. Державин принужден был занять, чтобы купить себе подержанную карету и исправиться «всем нужным». Гвардейские офицеры были более люди придворные, чем строевые, и Император Павел I, вступивши на престол, называл их тунеядцами. Говоря о первых днях царствования этого Государя и о введении более строгой дисциплины в войсках, Болотов прибавляет, что гвардейские офицеры принуждены были забыть о своих шубах, муфтах, каретах, и «привыкать ко всей военной нужде и беспокойству16».
В армии было обратно: там офицеры ощущали бедность и нищету. Слышно нам, писала Императрица Екатерина II военной коллегии17, яко бы в полках армейских, многие обер-офицеры, не имеющие собственного достатка, а содержащие себя [9] одним только жалованьем, такую претерпевают нужду и бедность, что для вседневной пищи иные рады были бы иметь место в обществе артелей солдатских.
Строевые офицерские вещи строились в полку по распоряжению командира полка и стоимость их вычиталась из содержания каждого офицера18. Соблюдая личные свои интересы, полковые командиры делали огромные вычеты из жалованья, под предлогом необходимости употребить их на обновление офицерской одежды. Не обращая внимание на то, сказано в одной современной записке, останется ли офицеру что-нибудь на пищу и прочее содержание, полковые командиры хлопотали только об одном, чтобы офицер был «наряден» в строю. Отчего бедные дворяне, не имеющие из домов своих помощи, самою гнусною пищею довольствуются»19. Сверх того, многие полковые командиры употребляли вычтенные с офицеров деньги на собственные надобности и делали это совершенно безнаказанно, потому что офицеры отчетов от них требовать не смели, «почему недостатки в деньгах и вещах сносить должны».
«Мы, услыша о сих обстоятельствах, писала Екатерина II, повелеваем военной коллегии стороною разведать о том достоверно и принять такие меры, чтоб соображая надлежащую (надобность) офицеров в снабдении себя штатом положенными мундирными и строевыми вещами, с состоянием их имущества, не претерпевали они столь тягостной в содержании своем бедности; полковые же командиры употребляли бы вычитные деньги точно на то, к чему они определены, дабы в том никаких непорядков и на них от подчиненных жалоб и нареканий отнюдь не было».
Злоупотребления и обширная власть, предоставленная полковым командирам, предавали офицеров в полную их зависимость, [10] делали их прислужниками и рабами. «Полковники и полковые командиры поступают с офицерами сурово и презрительно, определяя за небольшие проступки не малые наказания, а более (офицеры) считают за обиду то, что иногда перед фронтом непристойною бранью и поносными словами обруганы бывают».
Расходуя незаконно деньги, полковые командиры прикрывали свое преступление ордерами, которые были обязаны подписывать и все ротные командиры, «почему в случаях взыскания и они ничем оправдаться не могут. В рассуждении того не хотя (не желая) быть под взысканием» и презирая имя доносителя считали лучшим выходить в отставку20. Будучи в полной зависимости от полковых командиров офицеры часто исполняли обязанности курьеров по частным надобностям начальников, заведовали их хозяйством, домашними делами и проч.21 Переводы из полка в полк производились свободно, зависели от произвола командиров полков и шатание из части в часть было делом обыкновенным. Офицеры переходили из пехоты в кавалерию и обратно, «для авантажа и скорейшего произвождения» или для того чтобы быть ближе к имению22. Всякое передвижение полка с места на место вызывало массу переводов и распределение офицеров по удобству жизни. Под предлогом командировок и исполнения разных комиссий имевшие протекцию офицеры распускались по домам, жили в своих имениях и не приносили пользы службе, которая, говорит современник, «отправляется оставшими бедняками весьма исподоволь» — При таких условиях офицеры находились «в рабстве, полковник — в гордости и в славолюбии, а все вместе в совершенном невежестве и в незнании существа службы. Можно ли ожидать храбрости в таком развратном [11] войске, где первейшею поставлено должностью отделаться от должности, где офицер доведен до уныния, где он от безвременного и принужденного щегольства разоряется 23».
Необходимо заметить, что в русской армии в это время был наплыв иностранных офицеров, преимущественно немцев. Их принимали без всякого разбора и современники среди себя видели «камердинеров, купцов, учителей переодетых российскими штаб офицерами24». Офицерский чин давался многим и без всякого затруднения. Его получали безграмотные подрядчики, умевшие угодить сильному влиятельному лицу и дети едва вышедшие из пеленок. «Молодой человек, записанный в пеленках в службу, в 20 лет имел уже чин майора и даже бригадира, выходил в отставку, имел достаточные доходы, жил барином привольно и заниматься, благодаря воспитанию, ничем не умель25. Одним из первых распоряжений Императрицы Екатерины II по вступлении ее на престол было запрещение принимать в гвардейские полки рядовыми молодых людей ниже 15 летнего возраста26. Вслед за тем было повелено малолетних в офицеры ни под каким видом «без особливого нашего указа не производить, а которые ныне имеют офицерские чины, тех не производить до урочных лет27».
Мера эта была крайне необходима потому, что многие из таких малолетних записывались в гвардию, но жили у родителей, не имели никакого понятия о службе и затем едва достигнув совершеннолетия переводились в армию капитанами, а иногда и прямо штаб-офицерами. Неопытные ни в жизни, ни [12] в службе они становились начальниками людей, поседевших в боях.
Начальники дивизий и равную с ними власть имевшие лица окружали себя множеством молодых офицеров под названием: генерал-гевалдигеров, генерал-вагенмейстеров, генерал-аудитор-лейтенантов, обер-квартирмейстеров и проч. «До того уже дошло, писал А. Вильбуа28, что почти каждый фельдмаршал и генерал-аншеф, при своем штабе их счисляет и оные по большей части почти не служа из малых чинов в оные по родству, протекции или приязни происходят и через короткое время в штаб-офицеры и полковые командиры возвышаются, а на их места другие равномерно же берутся и таковые в полки с награждением переходят. Сколько же это службе не полезно, а при полках действительно и исправно служащим офицерам обидно, рассудить легко».
Заслуга и опытность не имели значения; в войсках не было соревнования, а следовательно и желания выделиться из толпы своими знаниями и прилежанием к службе. Только немногие избранные старались изучить военное дело по образцам и в числе их был Суворов.
Поступив в полк на 15 году от рождения, он тотчас же сделался действительным солдатом. Служба, говорит А. Петрушевский29, не имела для него значения навязанного судьбою тяжкого труда; она не представлялась ему рядом скучных, формальных, мелочных обязанностей. Он ей учился с увлечением, с радостью, знакомился с нею во всех подробностях, для него даже не обязательных; нес на себе обязанности солдата в служебных положениях важных и неважных, легких и трудных».
Суворов жил среди солдат в их казармах, сиживал за их обедом, беседовал с ними у бивачных огней и впоследствии повсюду старался показать себя старшим их товарищем, [13] разделяющим с ними и радость и горе. Великий художник военного дела он скоро пришел к убеждению, что изучение солдатского быта, понятий простолюдина и его сердца дает такой материал, умелое обращение с которым ведет к победам. В молодом рядовом, а потом капрале, незаметно для него самого назревало сознание, что изучение духовного начала роты составляет необходимость для вождя, желающего вести свои войска от победы к победе. Из роты Суворов вынес полное знакомство с солдатским сердцем и уменье говорить его языком.
Русский простолюдин не многоречив и его разговорный лексикон не обилен; он говорит коротко, но определенно и отрывисто. Отсюда произошли короткие и отрывистые фразы Суворова, глубоко западавшие в душу солдата и ведшие его к безграничному увлечению и самоотвержению. Современники свидетельствуют, что солдаты говорили языком Суворова, а мы думаем, что, напротив, Суворов говорил языком солдатским, который изучил в совершенстве и что солдат и Суворов-начальник, понимая друг друга, составляли одно нераздельное целое.
При полном знакомстве с солдатским бытом, при умении овладеть нравственною силою своих подчиненных и наконец при блестящих качествах русского солдата, Суворову с его энергиею и талантом удалось создать из имеющегося материала нечто законченное и назвать его чудо-богатырями.
В русской солдатской среде много привлекательного. Здравый смысл и юмор; мужество и храбрость спокойные, естественные, уменье безропотно довольствоваться малым, выносить невзгоды с терпением и добродушием. Как русский человек, Суворов сроднился с солдатскою средою и жил ее жизнью.
Независимо от изучения нравственного элемента, Суворов, еще в молодости увлекаясь чтением преимущественно военной истории, был один из очень немногих познакомившихся [14] с Плутархом, Корнелием Непотом, Цезарем, Анибалом, походами Карла XII, Монтекукули, Конди, Тюреня и ближайших к нему принца Евгения, маршала Саксонского и других.
По мнению Фридриха Великого, трудное военное искусство не может быть даром одной природы. Как бы ни были счастливы врожденные способности, все-таки необходимо или глубокое изучение и долгая опытность для их усовершенствования или необходимо обратиться к практической школе под надзором великого полководца и после многих ошибок научиться правилам искусства так сказать на свой же собственный счет30.
«Жаль, говорит один из военных писателей31, что живущее поколение, увлеченное событиями нашего времени, мало обращает внимания на древний мир, обильный великими образцами военного искусства. Новейшие народы ничего не прибавили к боевым порядкам греков, македонян, римлян и Анибала; напротив, они не довели еще тактических правил до того великого совершенства, до которой они достигли у этих народов». Изучение древнего военного искусства привело Густава Адольфа к блестящим победам. Образцовые дела Фридриха Великого носят на себе отпечаток глубокого изучения древних полководцев, особенно времен усовершенствования военного искусства. Наполеон брал все лучшее у греков, римлян и у Анибала. Суворов черпал оттуда же и, как увидим ниже, заимствовал многое у маршала Саксонского. Он изучал артиллерию и фортификацию под руководством своего отца, переведшего на русский язык сочинение Вобана. Будучи солдатом он изучил до подробностей воинские уставы, бывал на строевых ученьях и ходил в караул; сам чистил ружье, называя его своей женой. Ротный командир говорил отцу Суворова, что сын «сам напрашивается на трудные служебные [15] обязанности, никогда ни для каких надобностей служебных не нанимает за себя солдат, а исполняет сам; любит учить фронту, причем весьма требователен, большую часть времени проводит в казармах; солдаты очень его любят, но все считают чудаком».

15 апреля 1754 года Суворов был произведен в офицеры и переведен в армию в Ингерманландский пехотный полк поручиком.
Во время Семилетней войны Суворову, бывшему в то время в чине премьер-майора, было поручено препроводить 17 вновь сформированных батальонов в Пруссию. После сдачи этих батальонов он был назначен комендантом в Мемель, в котором были учреждены для армии продовольственные магазины, склады с разного рода военными запасами и госпитали. Обязанности коменданта были не по характеру Суворова и он всеми силами стремился в действующие войска. В 1759 году, в чине подполковника, он поступил под начальство князя Волконского, а затем назначен дивизионным дежурным32 к генералу графу Фермору.

С запасом энергии и сведений, приобретенных от лучших мастеров военного дела, Суворов отправился на театр действий и что он нашел там? Апатию, неустройство и полнейшее невежество. Во главе армии стояли люди в большинстве малоспособные, а на долю лучших генералов выпадала второстепенная роль. В главной квартире царил беспорядок и не имелось почти никаких сведений о неприятеле: «Казаки вовсе ни к чему не годны, писал современник33; нет у них ни единого офицера, который бы хотя мало что смыслил и в состоянии был учинить рапорт, показующий положение и силу неприятельской армии. Не лучше же их и гусары, кои также не имеют офицеров, знающих свое ремесло». [16]
Полное незнание театра действий, неуменье обращаться с картою и недостаток в военно-статистических сведениях были причиною многих неустройств. Вдали от неприятеля. каждому полковому командиру, из-за личных выгод, предоставлялось выбирать для полка такую дорогу, по какой он идти заблагорассудит и так долго идти, как он захочет34. — Вблизи от неприятеля армия в большинстве случаев следовала в одной общей колонне, не пользуясь другими параллельными дорогами; движения были медленны, переходы малы — иногда не более восьми верст в сутки.
Петр I в превосходном своем положении о должности генерал-квартирмейстера, учит как водить войска многими колоннами. Но с течением времени указания Императора были забыты и против европейских войск наша армия почти всегда тянулась гусем, а против турок, построившись в одно каре, двигалась как черепаха. Легкие войска, пишет современник — «идут недалеко перед армиею, да и то весьма мешкотно и по сторонам дорог разъездов не делают, отчего во время похода легко случиться может нечаянное на армию нападение35». Следовавший за армиею громадный обоз стеснял все движения и отвлекал из строя множество солдат. По словам принца Карла, в августе 1758 года обоз русской армии состоял более чем из 30 т. подвод, для управления которыми было отделено от армии до 4 т. строевых солдат36.
Впоследствии граф Румянцев старался уменьшить обоз, но попытки его не увенчивались успехом. В 1773 году, при переправе через Дунай, граф Румянцев приказал не переправлять своих экипажей, но его примеру последовали не [17] многие и долгое время потом одни главные квартиры имели при себе множество повозок. В 1789 г. в главной квартире князя Потемкина было 190 разных палаток, шатров, наметов, для него и для свиты состоявшей из 90 человек офицеров и чиновников, не говоря уже о нижних чинах37. — Для употребления самого главнокомандующего было в походе три кареты: шестиместная, с орлами и петербургская; кроме того фаэтон, коляска и линейка. Для ближайшей прислуги князя38 и его гардероба возились: одна кухня, 11 придворных московских колясок, 17 фур, 3 брики и двое дрог39.
У известного Макка, разбитого под Ульмом в 1805 г. французы захватили до 15 карет, колясок, фаэтонов и фур.
При таких условиях попытки отдельных лиц уменьшить обоз и сообщить армии наибольшую подвижность не только не имели результатов, но вызывали неудовольствие и казались стеснительными: по преданиям того времени халат и туфли пестрели среди лагерной жизни. Когда в шведскую кампанию последовало распоряжение о высылке из лагеря всего излишнего, то дед г. Варопонова, не из богатых, принужден был отправить свои лишние вещи на шести тройках. «Отучить тогдашних баричей от барства было трудно. Пуховики и халаты возились за ними постоянно». — Многие офицеры возили [18] за собою жен, целые семейства и даже метрессок40. — Весь этот персонал сопровождался большим числом повозок, наполненных всяким скарбом и съестными припасами. Запас последних предоставлялся личной инициативе каждого, так как деятельности интендантства почти не существовало. Все суммы отпускались в распоряжение полковых командиров, злоупотреблявших доверием, обогащавшихся на счет казны самым непозволительным образом и в широкой степени пользовавшихся трудом своих подчиненных: солдаты сами собирали хлеб, молотили его, перемалывали в муку и пекли из нее хлеб. Ввиду этого при движении армии, в тылу ее, оставлялись весьма значительные команды, ослаблявшие численный состав строевых41. При осаде Кистрина, только меньшая часть людей находилась в траншеях, а большая «была командирована для собирания хлеба, да жать, молотить и молоть, а в лагерях более не оставалось как по 60 человек в полку»42.

Независимо от продовольствия в войсках ощущался недостаток в обуви, одежде, амуниции и даже оружии43. Петр Великий отделил командную часть в полку от хозяйственных распоряжений. Хозяйственная часть находилась в руках комиссариатского чиновника и он не выдавал ни копейки без письменного предписания полкового командира. Если предписание противоречило указам, то заведующий хозяйственною частию обязывался не исполнять его.
«Инструкция Петра Великого инспекторам, пишет граф С. Р. Воронцов44, которые должны были ежегодно производить смотры во всех полках, есть произведение не подражаемое». Инспекторов принимали в полках как самого Государя и при встрече им опускали знамена. Они пользовались властью немедленно арестовать и предавать суду виновных в злоупотреблениях. Впоследствии власть инспекторов была ослаблена и должность эта временно уничтожена. Со введением инструкций полковым командирам, они получили неограниченную власть в полковом хозяйстве. «Не прошло с тех пор семи лет, говорит граф С. Р. Воронцов, как я уже был свидетелем позорных злоупотреблений: многие полковники пользовались властию, которая столь неосмотрительно была им предоставлена для личных своих выгод. Казна обкрадывалась с невообразимым бесстыдством и бедные солдаты бесчеловечно были лишаемы тех ничтожных денег, на которые они имели право».
В отношении грабежа и присвоения чужой собственности полковые командиры даже не щадили друг друга. По словам генерал-лейтенанта Ржевского45, «один преславный полк, выступя с караула в поход, украл 26 лошадей у другого полка на смену его прибывшего». Напрасно потерпевший полковник искал управы — он не нашел ее нигде и полковые командиры советовали ему при случае самому украсть.
Независимо от грабежа казны полковые командиры употребляли неограниченное число солдат в лакеи, камердинеры, дворецкие и проч. Их примеру следовали офицеры, уверенные, «что полковник не может строго за то взыскать». Расход людей для частных услуг был огромный и инспектирующие генералы смотрели на него сквозь пальцы. Мало-помалу дело дошло до того, что инспекторские смотры почти не производились и инспектирующий не смел приказать «отменить то, что противно штатам и противно службе. А то малое число генералов, которые требовали от полка того, что прямая [20] служба и законы ее императорского величества повелевают. те прослыли нападчиками и неспокойными и за сие самое претерпевают род некоторой к себе дикости».

Таким образом дисциплина в войсках постепенно расшатывалась, а за тем и совершенно исчезла в том виде, в каком мы понимаем и как понимали ее во второй половине царствования Императрицы Екатерины II.
В первой половине прошлого столетия не одни русские войска страдали отсутствием дисциплины, но и в других государствах Европы понятия о дисциплине не выработались еще в строго-определенную форму. Общее повиновение поддерживалось тогда не столько сознанием долга и воинских обязанностей, сколько страхом, беспрерывным надзором и строгим наказанием. Франция наиболее других страдала этим пороком. Доступность высших военных чинов только одному привилегированному сословию, повышение в чинах не по старшинству и достоинству, а по протекции и покровительству сделали то, что места полковых командиров занимали нередко 15-тилетние юноши. Богатые дети эти вносили в полки шумные оргии, совершенное незнание службы, расточительность, ветреность и неправильное понятие об отношениях подчиненных к начальнику и наоборот. Понятия о службе извратились на столько, что обер-офицеры, опасаясь уронить себя в развращенном общественном мнении, строгим исполнением служебных обязанностей старались скрывать свои познания и ретивость, чтобы не заслужить нерасположения начальников и не затронуть их невежества и болезненного самолюбия.
«Капитаны, говорит маршал Саксонский, с обнаженными шпагами требовали у высших начальников удовлетворения за нанесенную обиду», а обида эта состояла в том, что начальник объявил выговор солдату, подчиненному капитану, за самовольные отлучки, грабежи, насилия и другие беспорядки.
Русская армия страдала тою же болезнью, и в ней знатность [21] происхождения предпочиталась личному достоинству и в ней понятия о дисциплине были весьма слабы и сбивчивы.
«Преторианские полковники не хороши, писал гораздо позже Суворов в одном из своих писем46. Я сам, будучи зачислен в армию, после долгой и честной службы, три года никуда не годился. Они (полковники) расслабляют своих офицеров манерою, вкрадчивостью перед высокопоставленными; разговор красноречивый или фальшивый; они учат их таким образом прикрывать свои недостатки. Сибариты, но не спартанцы, они заставляют их пренебрегать славою. Добродетель, сила, ум или гений их заключаются в разговоре, а не на деле. Притворство заменяет скромность, вежливость и опыт. Делаясь генералами — подкладка остается та же и самое большое их надо было бы сделать подполковниками».
В основе многих наших пороков лежал, конечно, внутренний строй государства. — Ненавистное русскому человеку «слово и дело» было одним из главнейших препятствий к поддержанию в войсках строгой дисциплины. До этого времени каждый объявивший «слово и дело» мог обвинить достойнейшего офицера, которого тотчас же брали под стражу и поступали с ним как с государственным преступником. С одной стороны, опасение быть обнесенным, а с другой, вкоренившаяся ненависть ко всякого рода доносам, заставляли многих смотреть сквозь пальцы на незаконные действия и злоупотребления. Люди неблагонамеренные пользовались этим сначала осторожно, а затем и открыто.
«Военный артикул, писал генерал-фельдцейхмейстер А. Вильбуа47 и регламент, узаконенный блаженной памяти императором Петром I, довольно совершенный и не требует [22] иного, как только подтверждения и наблюдения о справедливом и неупустительным по оным исполнения, без всяких страстей и угождения персонального… А у нас, по большей части, по фамильной и случайной знатности командира или подчиненного и виноватый взыскивается и послушание происходит и подчиненство чинится».
С уничтожением «слова и дела» опасение быть оговоренным в преступлении исчезло и усилилось право сильного над слабым. Начальники, как мы видели, перешли к суровому обращению с подчиненными и не опасаясь «извета» стали злоупотреблять властью. Превышение власти и непослушание вошли в обычай, и надо сознаться, что в этом отношении высшие начальники были примером для подчиненных.
Глубокие и серьезные раны излечиваются не скоро и сам Суворов служит лучшим указанием как трудно человеку даже и выдающемуся не быть сыном своего века. Суворов требовал от своих подчиненных полного повиновения и желал, «чтобы они просто и не хитроязычно мне были послушны», а сам не придерживался этому в отношении своих начальников. Он позволял себе вести резкую переписку с ними, порочить других и выставлять свои заслуги.
«Осмеливаюсь просить, пишет он Веймарну, дабы меня по некоторым ордерам вашим, частых, суровых выражений избавить приказать изволили, может быть сами когда нибудь оправдаете мою грубую истину». Порицая действия Древица и других Суворов с самонадеянностью говорит, что Императрица имеет довольно верноподданных, которые могут заменить Древица и которые «прежде его высшими талантами прославились».
«При сем я только ставлю в образец мое усердие и службу (в Польше) знакомую его сиятельству послу и иным высшим моим генералам».
В 1774 году, тот же Суворов, вопреки приказания главнокомандующего, не пошел на соединение с Каменским и своевольно [23] уехал с своего поста в то время, когда ему приказано было действовать против неприятеля. Граф Салтыков спорил с главнокомандующим о плане кампании, не признавал никакой пользы к действиям на правом берегу Дуная, и несмотря на неоднократные приказания графа Румянцева не переходил через реку. Князь Долгоруков отказался идти к Шумле и возвратился за Дунай также против воли главнокомандующего48.
Впоследствии, появившись сам во главе войск, Суворов сознал неестественность такого положения дел, требовал безусловного повиновения от своих подчиненных и принужден был прибегать к строгим мерам. В конце многих его приказаний, требовавших того или другого исполнения, нередко прибавлялись слова: «шли под военный суд» за неисполнение»49.
Таковы были в общих чертах внутренний быт и распорядки русской армии. Что же касается до тактического ее устройства, то и оно было не в лучшем положении.

В первой половине XVIII столетия, мы подчинялись влиянию позиционной системы австрийцев и педантизму пруссаков. Впрочем, не у нас одних, но и в большей части европейских армий тогдашнего времени все было подчинено рутинным законам тогдашней тактики: движения каждого корпуса были рассчитаны заранее и все исполнялось весьма медленно.
«Сражение начиналось заблаговременно и за несколько дней всем было известно; каждая бригада, каждый полк удерживали свой боевой порядок; целая армия составляла один корпус, в котором генерал не имел постоянной команды»50. [24]
Пехота строилась в длинные тонкие линии, неспособные к продолжительным движениям даже и на ровной местности.
Наступление состояло в движении войск растянутых в тонкую линию, причем наступающий старался охватить оба фланга, или как тогда говорили оба «крыла» противника и поставить его между двух огней. Обороняющийся также растягивал свои силы, старался занять и защитить каждую тропинку, принимал атакующего стоя на месте, а если иногда и встречал неприятеля контр-атакою, то для того же охвата крыльев растягивал свои силы еще более чем наступающий.
Охвату придавали весьма большое значение и ему приписывали во многих случаях главнейшие причины успеха. Даже и в позднейшее время в одной из генеральных диспозиций для русской армии читаем51:

«Коль неприятель будет атаковать кор-де баталию или средину корпуса, тогда резерв остается в подкрепление атакованной части, а оба крыла, как правое, так и левое, стараться станут фланги неприятельские захватывать и сами оные атакуют; дабы разделить атенцию и силы неприятельские; тожь взяв его во фланги и в спину приобресть себе победу.
«Если атака неприятельская введена будет на правое крыло, тогда, по требованию командира того крыла и по получении повеления от главнокомандующего корпусом, резерв идет на подкрепление атакованного крыла, тожь и полк кавалерии, находящийся между того крыла и средины. А левое крыло, в тоже самое время, стараться будет захватывать фланг неприятельских войск к нему ближайших и их атакует.
«Когда же неприятель атакует левое крыло, тогда напротив уже все вышеписанное делаться станет: т.е. резерв пойдет на подкрепление того левого крыла, тоже и полк кавалерии, находящийся между им, левым крылом, и срединою корпуса, когда о том повеление дастся от главнокомандующего корпусом, [25] по требованию командира левого крыла. Равным образом правое крыло, в тожь самое время атакует ближайшего к нему неприятеля.
«Казаки во всех случаях и везде стараться станут захватывать крылья и тыл неприятельский, хотя бы и не близко для того объезжать было надобно и должны его в зад и с обоих боков атаковать, не имея никакой от него опасности, особливо от кавалерии, которая фронтом догнать их не может, а если рассыпется, то тогда никак стоять против легкости и копий казачьих не в состоянии.
«Следовательно, всегда могут казаки без всякой опасности ездить со всех сторон около кавалерии и принуждать ее против себя оборачиваться, а тем самым отводить оную от пехоты, давая чрез то способ нашей кавалерии атаковать во фланг неприятельскую пехоту, когда ее кавалерия от той пехоты нашими казаками занята и оттянута будет».

В этот период времени атака в штыки почти не употреблялась и бой ограничивался одною перестрелкою, из которой неприятель всегда мог отступить без большого урона. Оттого сражения были нерешительны и война медленна. Она тянулась несколько лет и полководец не мог для собственной славы и для пользы отечества покончить с врагом одним ударом.
Во время Семилетней войны русская армия строилась развернутыми батальонами в четыре шеренги. Каждый раз когда нужно было производить пальбу, батальоны перестраивались в три шеренги. За батальонами боевой линии располагались резервы, выбегавшие вперед при приближении к неприятелю. К концу войны пехота строилась уже в три шеренги. При пальбе на месте стреляли две первые шеренги, а задняя заряжала ружья. При наступлении с пальбою стреляла только вторая шеренга, а первая держала заряженные ружья наготове и начинала пальбу не иначе как по особой команде.
Наступление и перестроение совершались настолько медленно, что пехотный полк мог насилу в час построиться, да и то [26] в замешательстве. Артиллерия была мало подвижна, а атаки кавалерии производились рысью. Регулярная конница и казаки видели свою силу не в атаках, а в огнестрельном действии. Необходимо заметить, что все построения и эволюции кавалерии совершались крайне медленно главнейшим образом потому, что верховая езда находилась в плохом состоянии не только в регулярной кавалерии, но и среди казаков.
Много лет спустя после описываемого времени Румянцев писал, что казаки «в одеянии своем столь неопрятны, что оное отнимает у них всю поворотливость, ибо самые сапоги так необычайно просторные носят, что в стремя вложить ног не могут и твердо сидеть на лошадях: в самой покойной езде падают с оных52.
Такая организация, малая тактическая подготовка и неспособность к маневрированию делали армию малоподвижною. Маневрирования войск большими частями почти не существовало; построение дивизий или корпусов представляло совершенный хаос. Порядок расстраивался каждый раз, когда приходилось переменить фронт, или произвести какую-либо эволюцию. Тогдашние армии требовали целые сутки на построение боевого порядка; расположившись к бою боялись тронуться с места, чтобы не перепутаться и не расстроиться. Места для бивуаков и лагерей выбирались неумело — преимущественно в лощинах, «отнюдь не пользуясь пригорками, кои однакожь весьма полезны бывают». Разведывательной службы не существовало. Кавалерия и казаки обыкновенно становились лагерем рядом с пехотою, вместо того, чтобы следить за неприятелем и быть охраною армии. «Надлежало (бы) иметь их далеко впереди перед лагерем писал принц Карл53, хотя бы то было в расстоянии двух или трех миль, дабы примечая за движениями неприятеля [27] не токмо частые об оных известия сообщали, но и тревожили его и утомляли».
Недостаток своевременных сведений о неприятеле вел к тому, что пруссаки под носом нашей армии устраивали переправы и даже возводили мосты весьма солидной постройки.
В августе 1758 года, в главной русской квартире не подозревали, что вблизи армии, в окрестностях Целина, строится мост на Одере, что по нему переезжают уже обозы, что 12 (23) августа, прусский король перевел по этому мосту всю свою артиллерию и кавалерию, а пехоту перевез на собранных тут же судах. Русская армия оставалась неподвижною и тогда, когда пруссаки стали обходить ее с фланга. Получив об этом известие, принц Карл советовал графу Фермору переменить фронт, но тот не соглашался.
— Армия моя, говорил Фермор, не может так поворачиваться как другие. Я останусь здесь; желаю, чтобы король прусский меня атаковал и я его побью.
Он вполне рассчитывал на стойкость своих войск. Русский солдат часто выносил на своих плечах ошибки главнокомандующих. Не один из них обязан солдату, который своею стойкостью спасал от плачевных последствий, неумелых и ошибочных распоряжений.
Фермор поставил войска в лощине, в самом низком месте, имея в тылу болото и не соглашался подняться на высоты, с которых можно было видеть все движения противника. Построив продолговатый батальон каре, внутри которого на правом фланге были поставлены обоз и кавалерия бригадира Гаугревена, а на левом фланге, вне каре, стояла кавалерия генерал-майора Демику54, граф Фермор в таком невыгодном расположении ожидал приближения неприятеля. Главнокомандующий не справлялся о том, что делается за горою и не [28] сообщил о своих предположениях ни одному из подчиненных ему генералов. Неприятель под прикрытием горы сосредоточил свои силы и впоследствии начальники наших отрядов доносили, что во время сражения «им кроме неприятельских шляп едва видеть что можно было»55.
Заведуя штабом генерала Фермора, Суворов не мог не видеть всех беспорядков и имел в своих руках все данные, чтобы отнестись критически к распоряжениям главноначальствования. Безрезультатность крупных и весьма кровопролитных сражений, а особенно медленность движения и неповоротливость армии были не по нутру Суворову. После Кунерсдорфской победы, когда Салтыков остался на месте не преследуя неприятеля, Суворов заметил Фермору: «на месте главнокомандующего я бы сейчас пошел на Берлин». Этого особенно опасался и Фридрих Великий: он писал королеве, чтобы она торопилась выезжать из столицы с семейством и приказала бы вывозить архив, так как город может легко попасть в руки неприятеля.
Участвуя первое время в небольших стычках Силезии, Суворов тем не менее успел выдвинуться вперед. Получив в командование легкий корпус войск, генерал Берг просил прислать к нему подполковника Суворова. В сентябре 1761 года последовал приказ о назначении и Суворов с корпусом Берга тронулся на Бреславль, прикрывая отступление русской армии. Вначале Суворов действовал пассивно, но потом мало-помалу стал принимать сам инициативу действий. Под Швейдницем он беспрестанно тревожил прусский лагерь, неприятельские пикеты и однажды атаковал ретраншементы так энергично, что мог видеть ясно шатры главной королевской квартиры.
При движении Платена к Кольбергу левым берегом Варты, Суворов не давал ему покоя. С сотнею казаков он переправился [29] через p. Нетцу, сделал ночной переход более 40 верст, подошел к Ландсбергу на Варте, разбил городские ворота, положил до 50 прусских гусаров и сжег половину моста на Варте. Платен принужден был наводить понтоны и собирать местные лодки для переправы. Потеряв на это много времени он двинулся далее на Регенсвальд. Суворов с тремя гусарскими и семью казачьими полками тревожил и задерживал его с фланга, а при выходе из фридбергского леса ударил на боковые отряды Платена и захватил много пленных.
Следя постоянно за неприятелем, тревожа его и стараясь напасть врасплох, Суворов обнаружил такую отвагу, быстроту и умелость, что, несмотря на мелкость стычек, обратил на себя внимание главнокомандующего. Бутурлин представил его к награде, донося Императрице, что Суворов «себя перед прочими гораздо отличил». Отцу же главнокомандующий писал, что его храбрый сын «у всех командиров особливую приобрел любовь и похвалу». .
Будучи полковником Казанского пехотного полка, Суворов командовал то пехотою, то кавалериею и делал набеги с казаками. Он выказал такую деятельность и энергию, которые выходили из ряда и обнаруживали несомненный военный талант.

С окончанием кампании Суворову поручено было командование Архангелогородским драгунским полком и граф Румянцев рекомендовал его как кавалерийского офицера, «который хотя и числится на службе в пехоте, но обладает сведениями и способностями прямо кавалерийскими».
«Генерал Берг, говорит г. Петрушевский, тоже отозвался о нем с большою похвалою, как об отличном кавалерийском офицере, который быстр при рекогносцировке, отважен в бою и хладнокровен в опасности». Тем не менее обстоятельства сложились иначе и Суворову суждено было служить в пехоте. [30]

Посланный в 1762 году в Петербург с депешами, он представился Императрице и приказом 26-го августа произведен в полковники с назначением командиром Астраханского полка. Полком этим Суворов командовал недолго и 6 апреля 1763 года был назначен командиром Суздальского пехотного полка.

 

Примечания

1. Воен. Журн. 1856 г. № 4, стр. 79.
2. Сакович. «Действия Суворова в Турции». С.-Петерб. изд. 1863 г.; стр. 4.
3. От 28 декаб. 1794 г. Отеч. Зап. 1830 г., т. 42.
4. Курсив в подлиннике.
5. За неимением данных автор отказывается от точного обозначения года рождения Суворова.
6. В своей записке: «О русской армии». Русск. Арх. 1879 г. Т. I, стр. 360, 395.
7. В размышлении в каком состоянии армия была в 1764 году и проч. Воен. учен. Арх. Отд. IV, д. № 12.
8. Воен. учен. Арх. Отд. IV, д. Л» 276.
9. Под домашними попечениями подразумеваются все хозяйственные работы в полку, а в кавалерии уход за лошадьми.
10. Размышление генерала Хрущова Воен. учен. Арх. Отд. IV, № 12.
11. Гораздо позже этого, граф Румянцев доносил, что он собственным опытом убедился, что оружие никуда не годится. — «Я, видевши при экзерцициях, что многие солдаты из оных палить не могли, взыскивал сие на командирах, которые мне извинялись, что солдаты истощают последний свой достаток на исправление всечасное оных, но тщетно ибо пособить в порчи неудобоисправимой отнюдь не можно» (Рапорт графа Румянцева военной коллегии от 17 октября 1768 г. № 1009).
12. Сочин. Державина. Т. VI, стр. 459.
13. Полн. Собр. Зак. Т. XXVI, № 19,825.
14. Рассказы П. Е. Карабанова, — Русск. Старина. 1871 г. Т. IV, стр. 695.
15. Записки Энгельгардта, стр. 26,
16. Любопыт. и достопамятные деяния и анекдоты Г. И. Павла Петровича. Русский Арх. 1864 г., стр. 67.
17. Арх. Канцел. Воев. Минист. Высочайшие повеления с 1762 — 1774 гг. кн. 49.
18. Некоторые из вещей носимых офицером не считались его собственностью, а составляли принадлежность полка и при переводах отбирались. Таковы были: знак, шарф, палатка, погон и ружье. Полн. Собр. Зак. Т. 43 ч. I, №11,802.
19. Воен. учен. Арх. Отд. IV д. № 3 (а).
20. Воен. Учен. Арх. Отд. IV д. .V» 3 (а).
21. Ст. Ник. Сутырин в прапорщичьем чине был писцом у Суворова (Рассказы старого воина), стр. 318.
22. Государств. Арх. XX, №228.
23. О русском войске Русск. Арх. 1879 г. Т. I, стр. 360.
24. О русском войске. Русск. Арх. 1879 г. Т. I, стр. 362.
25. Записки Жихарева, стр. 388.
26. Указ лейб-гвардии полкам 14 августа 1762 г. Госуд. Арх. XX, д. № 232.
27. Собственноручная записка Императрицы, полученная военною коллегиею 8 марта 1863 г. Арх. Канц. Воен. Минист., книга Высоч. повелен. 1763 г. ч. I.
28. 10 октября 1762 г. Госуд. Арх. XX, № 228.
29. Т. I, стр, 14.
30. «Суждения Фридриха Великого о Карле XII». Русский Инвалид 1862 г. № 176.
31. Н. Кутузов. «Воспоминание о генерале фельдмаршале графе П. А. Румянцеве Задунайском».
32. Должность в роде дежурного штаб-офицера или начальника штаба.
33. Принц Карл. Арх. кн. Воронцова. Т. IV, стр. 122.
34. «О русской армии». Русск. Арх. 1879 г. Т. I, стр. 360.
35. Письмо принца Карла вице-канцлеру 22-го августа (2 сентября) 1758 г. Арх. кн. Воронцова. Т. IV, стр. 114.
36. «Письмо принца Карла вице-канцлеру 22-го августа (2 сентября) 1758 года». Г. Петрушевский говорит, что одно время в ту же кампанию при 90-тысячной армии было 50 тысяч повозок.
37. 26 апреля 1785 г. при Потемкине состояло: генерал-адъютантов 2, флигель-адъютантов 6, генерал-аудитор 1, обер-аудитор 1, генерал-штаб-квартирмейстер 1, секретарей 3, нотариус 1, штаб-фурьер 1, переводчик 1, регистратор 1, канцеляристов 2, писарей 7, извозчиков 2. Сверх того, при канцелярии его светлости было: полковник 1, подполковник 1, премьер-майор 1, секунд-майоров 10, капитанов 17, поручиков 14, подпоручиков 6, прапорщиков 7 и рядовых 5 (Исходящий журнал князя Потемкина. Московск. Арх. Главн. штаба).
38. При доме князя Потемкина в 1788 г. состояло 142 челов. разного рода прислуги, которым выдавалось в треть 3,990 руб. жалованья. Это были берейторы, кофешенки, камердинеры, официанты, лакей, гусары, пикинеры, егеря, конюхи, почтальоны, прачки, ямщики, повара, великорослые люди, кухонные мужики, хлебопекари, скотники и проч.
39. Госуд. Арх. XI, № 950. Си. также книгу предложений графа Салтыкова военной коллегии за 1793 г. Московск. Арх. Главн. штаба.
40. Русск. Арх. 1863 г., стр. 488.
41. Письмо принца Карла вице-канцлеру 22 августа (2 сентября) 1758 г. Арх. кн. Воронцова Т. IV, стр. 114 и 116.
42. Рапорт генерал-поруч. Костюрина Конференции 14 апреля 1769 г. там же Т. VII, стр. 355.
43. Там же стр. 358 — 366.
44. Записка о русском войске Русск. Арх. 1876 г. Т. III, стр. 348.
45. «О русской армии». Записка С. М. Ржевского. Русск. Арх. 1879 г. Т. I, стр. 359.
46. От 11 октября 1787 г. неизвестному. — Арх. Главного штаба в С.-Петербурге. Книга писем Суворова.
47. Мнение об учреждении доброго порядка по воинской части А. Вильбуа 10 октября 1762 г. Госуд. Арх. XX д. № 228.
48. Сакович. «Действия Суворова в Турции». стр. 11.
49. По мнению Суворова, в период его зрелости, военные достоинства солдата и офицера заключались в быстроте исполнения, в неустрашимости, не останавливаемой никакими препятствиями и в слепом повиновении распоряжениям начальника.
50. Русский Инвалид. 1828 г. № 51.
51. Военный учен. Арх. Отд. IV, дело №279.
52. Циркуляр графа Румянцева от 18 декабря 1768 г. малороссийским казачьим полкам.
53. В письме вице-канцлеру. Арх. кн. Воронцова, т. IV, стр. 113.
54. Письмо принца Карла вице-канцлеру 22 августа (2 сент.) 1758 г. Арх. кн. Воронцова, т. IV.
55. Рапорт ген.-поруч. Костюрина конференции 14 апреля 1759 г. Арх. Кн. Воронцова, т. VII, 356.

 


Назад

Вперед!
В начало раздела




© 2003-2021 Адъютант! При использовании представленных здесь материалов ссылка на источник обязательна.

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru