: Материалы  : Библиотека : Суворов : Кавалергарды :

Адъютант!

: Военнопленные 1812-15 : Сыск : Курьер : Форум

В.С. Лопатин

Суворов и Потемкин

 

Война окончена. Борьба продолжается.
1775-1779 гг.

 

Н.В. Репнин (1743-1801) В 1774 г. составил текст Кучук-Куйнарджийского договора.
Н.В. Репнин 
(1743-1801)
 В 1774 г. составил текст Кучук-Куйнарджийского договора
.

После свержения в XV в. монголо-татарского ига, самым беспощадным врагом Московского государства стало Крымское ханство. Иван Грозный, сделавший первую попытку «прорубить окно в Европу», потерпел одно из самых страшных поражений от крымского хана Девлет-Тирея. В 1571 г. крымско-ногайская конница прорвалась к Москве. В гигантском пожаре погибли многие жители столицы. Тысячи русских людей были угнаны в полон и проданы в рабство. Хан обещал на будущий год покончить с самостоятельностью Московии. Его набег был отбит, но нашествия продолжались. Только в первой половине XVI в. в крымский полон было угнано двести тысяч человек. Недаром Кефе (будущая Феодосия) была известна своим невольничьим рынком далеко за пределами Черного моря.
Османская агрессия на Балканах и в Северном Причерноморье поставила хана в вассальную зависимость от султана. Крымские ханы на своем престоле утверждались в Константинополе. По воле султана набег татар совершался то на Москву, то на Краков, т. е. на того противника, какого Порта считала в тот момент более опасным для себя. Крымских всадников видели и стены Вены, когда в 1683 г. огромная армия великого везира Кара-Мустафы обложила столицу крупнейшей европейской державы. Столица Габсбургов была спасена армией польского короля Яна Собеского, хотя сам Собеский в войне с турками потерял Каменец Подольский и другие крепости.

Трудно поверить, но отмена выплаты дани крымскому хану произошла только в 1700 г. при Петре I, а последний набег крымской конницы на украинские земли, входившие в состав России, был произведен в 1769 г., при начале войны. Набег разбился о систему пограничных укреплений Днепровской линии. За два столетия эта линия продвинулась от Оки на сотни верст на юг.
И вот настало время, когда Россия получила возможность воздвигнуть крепости в самом Крыму. Ханство, в состав которого, помимо Крыма, входили земли на Тамани и в Прикубанье, было объявлено независимым. Однако уже в 1775 г. Порте удалось возвести на ханский престол своего сторонника Девлет-Гирея. Русская дипломатия сделала ставку на Шагин-Гирея, который обратил на себя внимание еще в 1772 г., когда во время переговоров о договоре России с Крымом он прожил девять месяцев в Петербурге. Императрица в письме Вольтеру (предназначенном, как и многие другие письма философу, европейскому общественному мнению), хвалила ум молодого потомка Чингисхана, его желание учиться, его намерение заняться реформами в своем ханстве, «независимом по милости Божией и русского оружия». Шагин-Гирей имел титул калги-султана и являлся наместником хана среди ногайских племен, кочевавших на Тамани и в Прикубанье.
В начале 1776 г. Румянцев донес в Петербург о намерении хана Девлет-Гирея восстановить протекторат Турции над Ханством. Шагин-Гирей же и его сторонники обратились за помощью к России. Они настаивали на решительных действиях. В октябре 1776 г. Румянцев, получив инструкции из столицы, приказал корпусу князя Прозоровского занять Перекоп. Командир Кубанского корпуса генерал-майор И. Ф. Бринк получил приказание поддержать избрание Шагин-Гирея ханом среди ногайских кочевых орд. В конце ноября Суворов, снова приступивший к службе после годичного отпуска, связанного со смертью отца, был срочно направлен Потемкиным в Крым, туда, где назревала опасность военного столкновения. Сам Потемкин переживал трудные времена.

Всего год назад, 10 июля 1775 г. он был пожалован в графское достоинство Российской империи. В тот самый день — в разгар торжеств по случаю мира с Турцией и внутреннего замирения — Потемкина видят повсюду рядом с императрицей: во время въезда царского поезда в Кремль, на благодарственном молебне в Успенском соборе, на званом обеде в честь победителей. Когда же 12 июля Екатерина внезапно заболевает и целую неделю не выходит из своих покоев, через Потемкина отдаются важнейшие распоряжения по управлению государством.

Вскоре праздники возобновляются. Дипломаты, съехавшиеся в первопрестольную на торжества, спешат донести своим дворам о счастливом выздоровлении Екатерины. Но даже они не знают того, что происходило в покоях императрицы в эти дни. «Болезнь» была вызвана рождением дочери, нареченной Елизаветой. Очевидно, девочка родилась 12—13 июля, т. е. двумя неделями раньше, чем дочь Суворова. Но, в отличие от Наташи-Суворочки, Елизавета Григорьевна Темкина не знала родительской ласки. Она воспитывалась в семье А. Н. Самойлова — племянника Потемкина, была выдана замуж за Г. Калагеорги, грека на русской службе. У нее было обширное потомство — шесть или семь детей. Сохранились два портрета молодой Темкиной, написанные Боровиковским. Чертами лица она напоминает отца, фигурой — мать. Вряд ли Елизавета Григорьевна знала тайну своего рождения — одну из многих тайн такого рода.
Казалось бы, рождение дочери должно было укрепить союз Екатерины с Потемкиным. Этого не случилось. Наблюдательный французский дипломат шевалье де Корберон, прибывший в Россию в августе 1775 г., отмечает в своем дневнике влюбленные взгляды императрицы, устремленные на Потемкина во время балов и приемов осенью того же года. Но уже в начале 1776 г. Корберон, принятый в лучших домах Петербурга, заносит в дневник слухи о скором падении Потемкина и возвращении влияния князя Г. Орлова. Даже новое отличие — княжеское достоинство Священной Римской империи, которое Екатерина исхлопотала для Потемкина в марте 1776 г., по мнению опытных придворных, предвещало отставку. Тем более, что для всех было очевидным быстрое возвышение статс-секретаря императрицы П. В. Завадовского.

Многое позволяют понять письма Екатерины Потемкину того времени. Они по-прежнему полны сердечных излияний «верной по гроб жены». Но все чаще в них лирика перемежается примерами совместной работы над различными частями государственного управления. И все чаще слышны жалобы женщины на суровый характер своего мужа.
«И ведомо, пора жить душа в душу,— читаем мы в одном из писем 1775 г.— Не мучь меня несносным обхождением — не увидишь холодность. Платить же ласкою за грубости не буду».
«Побываешь и всячески спешишь бежать. Ей-ей, отвадишь меня желать с тобою быть — самый князь Орлов. Ну добро, естьли одиножды принудишь меня преломить жадное мое желание быть с тобою, право, холоднее буду. Сему смеяться станешь, но, право, мне не смешно видеть, как скучаешь быть со мною и что тебе везде нужнее быть, окроме у меня». (Конец 1775 г.)
Она делает поразительное признание: «Мы ссоримся о власти, а не о любви». (Письмо 1775 г.)
Сохранилось семейное предание, идущее от Самойлова — участника тайного венчания Екатерины с Потемкиным. Когда читавший «Апостола» Самойлов дошел до слов «Да убоится жена мужа своего», он опасливо взглянул на императрицу. Та решительно кивнула головой «Да убоится!» 1 Екатерина признала за своим избранником первенство и не раз писала ему, что именно он дал ей «способы царствовать». Она сама заставила его трудиться на общее благо, вовлекла в большую политику и... потеряла его для себя.

Потемкин не мог не понимать, что на него смотрят, как на нечто фальшивое и временное. Не мог же он объявить, что не фаворит он, а законный муж императрицы. Открытие тайны брака грозило каждому из супругов смертельной опасностью. В одном из писем, присланных из действующей армии во время кампании 1789 г., Потемкин в скупых словах выразил свое кредо: «Ревность и усердие с неограниченным к Вам долгом движут меня на службу... Я христианин, то и слава моя в служении... Ежели бы я мог поднять на рамена тягости всех, охотно бы я себя навьючил, и Вы бы увидели нового Атланта» 2. Он и поднимал на своих плечах все новые и новые тяготы во славу России и своей государыни.

Екатерина сама отличалась завидной работоспособностью, играя отнюдь не декоративную роль в управлении. Отдавая почти все время государственным заботам и связанным с ними представительским формальностям, она хотела сохранить для себя лично тепло семейного уюта. С Потемкиным, ставшим открытым соправителем, это было невозможно. Она первой поняла суть этого мучительного противоречия и первой же призналась мужу в своем открытии: «Пожалуй, Батинька, не упомяни же боле ни о чем. Я твоею ласкою чрезвычайно довольна, все пройдет, и моя бездонная чувствительность сама собою уймется, и останется одна чистая любовь» (Письмо от 1775 г.)

Она искренне считала свою склонность к мужчинам — «болезнью сердца» и называла ее слабостью. Но она пыталась на ледяной вершине абсолютной власти быть и оставаться женщиной и притом любящей и любимой. О силе привязанности Екатерины к ее фаворитам свидетельствует то безысходное отчаяние, которое охватило ее после скоропостижной смерти двадцатисемилетнего Александра Ланского в 1784 г. Когда пять лет спустя она неожиданно узнает от своего фаворита Александра Дмитриева-Мамонова о его любви к фрейлине Дарье Щербатовой, она потрясена до глубины души. Она садится за письмо, и из-под ее пера рождаются слова о том, что ложь в любви есть самый страшный грех. В минуту душевных страданий Екатерина обращается за сочувствием к своему мужу — единственному человеку, который понимает ее и любит той высшей любовью, в которой чувствительность (правильнее сказать чувственность) уступила место любви-дружбе, политическому союзу двух душ, призванных историей на первые роли.
Когда же молодой красавец Иван Римский-Корсаков, о котором Екатерина с простодушным восхищением пишет Гримму как об образце античной красоты, называя его «царем Пирром», позволил себе публичный выпад против Потемкина, она приняла этот выпад за личное оскорбление. В письме-отповеди она заявляет Корсакову, что Потемкин обладает редчайшим даром: первым просит за своих врагов! И фаворит-красавец изгоняется из Петербурга, не смея больше показаться на глаза императрице.

Сменявшие друг друга Завадовский, Зорич, Корсаков, Ланской, Ермолов, Дмитриев-Мамонов (о Зубове мы скажем особо ниже) были фаворитами. Фаворитизм был распространенным явлением не только в России и не только в XVIII в. — веке просвещения. На него всегда смотрели как на своеобразный политический институт. За место фаворита боролись придворные группировки и послы иностранных дворов. В наследственных монархиях при слабых и неспособных правителях (таких, например, как Людовик XV, или испанский король Карл VI, или безвольный, больной датский король Христиан VII) маркиза де Помпадур и мадам Дюбарри, князь Годой и лейб-медик Струензе действительно брали в свои руки управление государством.
Ни один из фаворитов Екатерины не играл самостоятельной роли, кроме Потемкина, а Зубов только потому так возвысился, что уже не было в живых «друга сердечного князя Григория Александровича». Сохранились любовные записочки Екатерины Завадовскому. Как поразительно отличается их тон от подобных писем-записочек Потемкину, дышащих неподдельной страстью. Потемкин — предмет обожания и какого-то самозабвенного поклонения, причина душевных мук. Завадовский — приятная, красивая куколка. Потемкин открывает своей подруге новые политические горизонты. Завадовский постоянно дуется и плачет. С Потемкиным ей всегда (даже после того, как место фаворита заняли другие) интересно, с молодыми
же красавцами уютно, мило и зачастую скучно. Прибавим, что после Завадовского каждый новый фаворит (за исключением Зубова) занимал свое место с согласия и по представлению Потемкина. Но появление Завадовского, рекомендованного императрице Румянцевым, Потемкин пережил очень тяжело. Писем-записочек Потемкина Екатерине того времени сохранилось очень немного. Императрица сжигала их. Сохранившиеся записочки содержат ее ответы или примечания на слова Потемкина и являются двойными письмами.

«Позволь, голубушка, сказать последнее, чем, я думаю, наш процесс и кончится,— пишет Потемкин, очевидно, в конце 1775 г.— Дозволяю, — помечает на полях Екатерина.— Чем скорее, тем луче».
«Не дивись, что я безпокоюсь в деле любви нашей,— продолжает Потемкин.— Будь спокоен,— отвечает императрица.— Рука руку моет». «Сверх безсчетных благодеяний твоих ко мне, поместила ты меня у себя на сердце». «Твердо и крепко»,— следует ответ. «Я хочу быть тут один преимущественно всем прежним для того, что тебя никто так не любил». «Есть и будешь». Потемкин: «А как я дело твоих рук, то и желаю, чтоб мой покой был устроен тобою, чтоб ты веселилась, делая мне добро». Екатерина: «Вижу и верю. Душою рада. Первое удовольствие». Потемкин: «Чтоб ты придумывала все к моему утешению и в том бы находила себе отдохновение по трудах важных, коими ты занимаешься по своему высокому званию». Екатерина: «Само собою придет. Дай успокоиться мыслям, дабы чувства действовать свободно могли; оне нежны, сами сыщут дорогу лучую». «Аминь»,— заключает записку Потемкин. «Конец ссоры. Аминь»,— вторит императрица 3.

Каким контрастом выглядят ее письма Потемкину, спустя несколько месяцев. «От Вашей Светлости подобного бешенства ожидать надлежит, буде доказать Вам угодно в публике так, как и передо мною, сколь мало границ имеет Ваша необузданность. И, конечно, сие будет неоспоримый знак Вашей ко мне неблагодарности, так как и малой Вашей ко мне привязанности».
«Просишь ты отдаления Завадовского. Слава моя страдает всячески от исполнения сей прозьбы... Не требуй несправедливостей, закрой уши от наушников, дай уважение моим словам. Покой наш возстановится...» Она страшится потерять своего единственного избранника. Узнав о намерении Потемкина удалиться в монастырь, Екатерина умоляет его оставить эту мысль, сравнивая ее с кинжалом, которым он поражает в грудь свою подругу, больше всех заботящуюся о его «действительном и постоянном счастье».

Не одна Екатерина чувствовала неотразимое обаяние личности Потемкина. Остроумный, деятельный, мужественный, он нравился многим, особенно женщинам. Дамы высшего света писали ему любовные письма, заказывали медальоны с его изображением. И друзья, и враги уже при жизни Потемкина называли его гением. Но в глазах общественного мнения он оставался фаворитом, временщиком. Его таланты и заслуги всячески принижались. Нет таких выдумок и сплетен, которые бы не распускали о Потемкине. Его обвиняли в смерти князя Г. Орлова и первой жены наследника престола великой княгини Натальи Алексеевны, умершей в родах. Об этом писали авторы книг, изданных за границей. Когда в 1775 г. красавец князь П. М. Голицын, один из первых победителей грозного Пугачева, был убит на дуэли, обвинили Потемкина, якобы приревновавшего Голицына к императрице. Нужны доказательства? Вот они: Голицына убил Шепелев, за которого Потемкин выдал свою племянницу Надежду Васильевну, урожденную Энгельгардт. Сплетникам и дела нет до того, что вспыльчивый Голицын оскорбил служившего под его начальством Шепелева, вызвавшего генерала на дуэль. Голицына убил друг Шепелева офицер Лавров (об этом пишет в своем дневнике Корберон). Надежда Энгельгардт вышла замуж спустя четыре года после роковой дуэли, но не за Шепелева, а за П.А. Измайлова. Лишь овдовев посте четырех лет замужества, она обвенчалась с Шепелевым, представителем старинного дворянского рода. Петр Амплиевич Шепелев с отличием служил в армии, достиг чина генерал-поручика и звания сенатора. Если бы он действительно был виновен в вероломном убийстве Голицына, общественное мнение (и особенно влиятельные и родовитые Голицыны) не позволили бы ему занять столь видное положение.
Не меньше сплетен распускалось о любовных похождениях Потемкина. Рассказывали о его молодых племянницах, якобы составлявших «гарем любвеобильного временщика». Но из писем племянниц к дядюшке видно, что молодые провинциальные дворяночки, внезапно оказавшиеся в положении фрейлин императрицы, расчетливо использовали добросердечие Потемкина, чтобы устроить свои собственные судьбы. Все они сделали блестящие партии, стали графинями Браницкой и Скавронской, княгинями Голицыной и Юсуповой. После смерти Потемкина они рассорились между собой из-за наследства, вызвав гнев и слезы Екатерины.

Право, судьбу драматичнее судьбы самого Потемкина трудно придумать, Ведь у него, несмотря на все его огромное богатство, по сути не было ни дома, ни семьи. Императрица сохранила за ним покои в Зимнем дворце, но Потемкин все реже и реже бывал в столице, отдавшись всей душой делу заселения и хозяйственного освоения новых губерний на юге, в Причерноморье. Их безопасность, их процветание стали главным делом его жизни. «Во всем ты неординарный!» — писала ему Екатерина. И он всегда подтверждал этот отзыв. Так, чтобы обеспечить приток рабочих на юг, он издал указ, согласно которому беглые крепостные не выдавались их владельцам, если они пересекли границы Новороссийской и Азовской губерний. Эта мера не прибавила Потемкину друзей среди помещиков, но зато дала ему тысячи предприимчивых работных людей. За десять лет полупустынные земли были превращены в цветущий край.

Была еще одна причина, по которой Екатерина не хотела расставаться с Потемкиным. Весна 1776 г. напомнила ей, сколь непрочно ее положение на троне и как важно поддерживать в правящих кругах политику равновесия, «Мой покойный отец, — вспоминает декабрист М. А. Фонвизин (племянник знаменитого драматурга),— рассказывал мне, что в 1773 или 1774 году, когда цесаревич Павел достиг совершеннолетия и женился на великой княгине Наталье Алексеевне, граф Никита Петрович Панин, брат его фельдмаршал Петр Иванович, Княгиня Екатерина Романовна Дашкова, князь Николай Васильевич Репнин, кто-то из архиереев, чуть ли не митрополит Гавриил, и многие из тогдашних вельмож и гвардейских офицеров вступили в заговор с целью свергнуть с престола царствующую без права Екатерину II и вместо ее возвести совершеннолетнего ее сына. Павел Петрович знал об этом, согласился принять предложенную ему Паниным Конституцию, утвердил ее своею подписью и дал присягу в том, что, воцарившись, не нарушит этого коренного государственного закона, ограничивающего самодержавие. Душою заговора была супруга Павла великая княгиня Наталья Алексеевна, тогда беременная. При графе Панине были доверенными секретарями Денис Иванович Фон-Визин, редактор конституционного акта, и Бакунин — оба участники заговора» 4.
По словам М. А. Фонвизина, Бакунин и предал всех, открыв заговор князю Г.Г. Орлову. Павел принес матери список всех заговорщиков, и та бросила его в огонь, не читая: она знала все по доносу Бакунина. Память изменяет Фонвизину в двух деталях: Граф Петр Панин был генерал-аншефом, а великая княгиня Наталья Алексеевна была в положении в конце 1775 — начале 1776 г. Так императрица узнала о заговоре в момент обострения личных отношений с Потемкиным. Великая княгиня умирает в родах 15 апреля 1776 г. В руки Екатерины попадает ее переписка с молодым графом Андреем Разумовским, любимцем Павла и любовником великой княгини. От Разумовского нити тянутся к французскому послу. Наследник престола получает жестокий урок: мать не щадит его чувств и раскрывает сыну грубую правду о близости его жены с Разумовским, показав всю жестокость и неприглядность политической борьбы, в которой не брезгуют ничем. Разумовского высылают в Ревель.

Кандидат на пост главы военного ведомства (вместо Потемкина) князь Репнин, вызванный спешно в Петербург дядей графом Никитой Паниным, вынужден покинуть столицу и довольствоваться смоленским наместничеством. Планам Паниных, напоминавшим попытку «верховников» ограничить самодержавную власть «кондициями», согласно которым реальная власть сосредотачивалась в руках кучки олигархов, не суждено было осуществиться. Опираясь на выходцев из среднего дворянства — Орловых, Потемкиных — Екатерина сумела сохранить власть в своих руках.
Великий князь оказался надолго выведенным из политической игры. Второй брак Павла с принцессой Вюртембергской, нареченной при крещении Марией Федоровной, замкнул наследника в узком семейном кругу. Супруга чуть ли не каждый год приносила Павлу сына или дочь. Единственным «государственным» развлечением наследника стало управление своими имениями: сначала Павловском, затем купленной у Орловых (после смерти князя Григория Григорьевича) Гатчиной, а также устройством своего небольшого контингента войск на прусский манер.

Далеко не случайно, что именно в 1776 г. Екатерина ухаживает за Орловыми и поручает Потемкину Санкт-Петербургскую дивизию, т. е. войска столичного округа. В январе того же 1776 г. Потемкину поручено хозяйственное попечение о Новороссийской и Азовской губерниях, а также об укреплениях Днепровской линии. Он вошел в непосредственное сотрудничество с Румянцевым, командовавшим войсками на юге.

Суворов прибыл в Крым 17 декабря 1776 г. Через месяц он вступил во временное командование корпусом вместо заболевшего Прозоровского и деятельно готовился к встрече Шагин-Гирея, избранного при поддержке русских войск ханом на Кубани. Девлет-Гирей пытался оказать сопротивление, но Суворов одним маневрированием пехоты и конницы рассеял сторонников Девлет-Гирея, который вскоре бежал из Крыма на турецком корабле. Большинство крымских мурз переметнулось на сторону победителей. 23 марта 1777 г. в Карасу-Базаре Суворов торжественно встретил Шагин-Гирея. Через шесть дней диван в Бахчисарае утвердил его на ханском престоле. Порта, занятая войной с Ираном и столкновением со своей бывшей союзницей Австрией, захватившей Буковину, не решилась на новую войну. Но Румянцев спешил подстраховаться и приказал войскам в Крыму и на Кубани занять стратегические пункты для предотвращения десантов.
После выздоровления Прозоровского Суворов с двумя полками пехоты и несколькими эскадронами расположился лагерем на реке Салгир близ Ак-Мечети. Его задача заключалась в том, чтобы наблюдать за стороной Бахчисарая, занять важнейшие проходы в горах и не допустить десанта в Алуште. Затишье и мелочная опека Прозоровского заставляют Суворова взяться за перо. «Ныне по окончании здешней экспедиции, исключая неожидаемой Стамбульской высадки,— пишет он 1 июня 1777 г. Потемкину,— . Вашей Светлости всевозможная милость сколь бы велика ко мне была! естьли б меня удостоить соизволили препоручением какого корпуса, каковым до сего я начальствовал без порицания». Суворов просит самостоятельной команды, прибавляя, что он «единственно к Высокой особе» Потемкина прибежище приемлет. Характерно, что Суворов обращается за новым назначением не к Румянцеву, своему непосредственному начальнику, а к Потемкину. Он побаивается напомнить о себе строгому фельдмаршалу и предпочитает обходной маневр.

У Потемкина же свои заботы. В начале июня Завадовский получает длительный отпуск и покидает столицу. Фаворитом становится Семен Зорич, флигель-адъютант Потемкина, рекомендованный им Екатерине. Храбрый гусарский офицер, серб на русской службе, отличившийся в минувшей войне, Зорич ни с кем не связан в Петербурге и всем обязан Потемкину. В эти дни происходит еще одно событие: князь Орлов тайно венчается со своей двоюродной сестрой Зиновьевой, фрейлиной императрицы. По церковным канонам брак не может быть признан законным. Но Екатерина берет новобрачных под свою защиту и добивается прекращения бракоразводного дела, начатого духовной консисторией. Положение Потемкина, по оценкам дипломатов, кажется прочным, как никогда. Во время визита в Петербург шведского короля Густава III Потемкин принимает его у себя, ведет важные переговоры с ненадежным северным соседом. Ему не до Суворова. Последний обращается к Прозоровскому с просьбой об отпуске. Чувствуя себя не очень уютно рядом с Суворовым, Прозоровский поспешил удовлетворить просьбу. Причина была уважительной: Суворов страдал от приступов лихорадки, подхваченной в Крыму.

Генерал-поручик отправился в Полтаву, где его ожидали жена и двухгодовалая дочь. Там, в Полтаве и в селе Опошня, Суворов провел все лето и всю осень. Сохранилось письмо Суворова своему бывшему бригадному командиру В. И. Храповицкому — редкое свидетельство недолгого семейного счастья полководца. Суворов не забывает напомнить о себе в Петербург. 19 июля он пишет рекомендательное письмо, которое должен вручить Потемкину Николай Сергеевич Суворов, тридцатилетний боевой офицер, сын двоюродного брата Александра Васильевича. Николай Суворов отличился в конфедератской войне, состоя адъютантом при своем дяде. При штурме цитадели Ландскронской крепости он был тяжело ранен в руку, но не оставил службу, Суворов протежировал племяннику и просил за него Потемкина, Просьба была уважена. Племянник был переведен секунд-майором в один из лучших полков — Санкт-Петербургский драгунский. Вернувшись из столицы, Николай Суворов передал дяде благожелательный отзыв главы Военной коллегии, и Суворов возобновил просьбу о своем новом назначении и о покровительстве.
Пока курьеры скакали в столицу и обратно, время шло. Обстановка в Крыму резко обострилась. Торопливость нового хана Шагин-Гирея, решившего провести реформы на европейский лад, его деспотизм и пренебрежение национальными и религиозны традициями, а главное — экономическая необеспеченность реформ — все это привело к недовольству, которое охватило самые широкие круги населения. Даже личная гвардия хана — бишлеи, устроенные по образцу европейских армий, оказалась ненадежной. Всем этим незамедлила воспользоваться турецкая агентура, имевшая в Крыму и в Прикубанье многочисленных сторонников. 5 октября 1777 г. бишлеи взбунтовались. Вскоре весь Крым оказался охваченным восстанием. Ша-гин-Гирей бежал под защиту русских войск.

Волнения перекинулись на Тамань и в Прикубанье. Столица ханства Бахчисарай оказалась в руках сторонников Селим-Гирея, племянника хана и претендента на престол. Турецкая агентура разжигала недовольство, помогая восставшим оружием и деньгами, заверяя их в скором военном вмешательстве Порты, готовящей флот с десантами. Русская дипломатия в Константинополе действовала твердо и настойчиво: по мирному договору Крым — независимое государство. Мятеж против законного государя — бунт. По просьбе хана Шагин-Гирея русские войска восстановили порядок. Военные действия носили ожесточенный характер. Прозоровскому пришлось не легко. К тому же Румянцев усмотрел из его рапортов, что Суворова нет в Крыму. Без сомнения, главнокомандующий рассчитывал на Суворова, на его военный талант.

Последовал строгий запрос Прозоровскому, и тот был вынужден донести о невозвращении Суворова из отпуска. 14 ноября Румянцев приказал строптивому подчиненному:
«По получении сего имеете, Ваше Превосходительство, явиться к команде в корпусе, вверенном Генерал-Порутчику Князю Прозоровскому, где, как и Вам небезысвестно, открылись уже военные действия». Тем же числом помечен ордер Прозоровскому. Румянцев требовал перехода к решительным действиям и еще раз подчеркнул недопустимость нарушений по делам службы. «Господину Генерал-Порутчику Суворову приказал я немедленно явиться к команде, а Вашему Сиятельству нахожу приметить, чтоб впредь подобных ради резонов увольнение из заграничных войск, не имев особливого на то дозволения, не делать» 5.
Суворов получил свой ордер раньше Прозоровского (Румянцев жил в своем имении на Черниговщине в Вишенках). Курьер еще скакал к Прозоровскому, когда Суворов уже ответил Румянцеву о невозможности немедленно выехать в Крым по причине болезни. Это было правдой, но не всей. Суворов не хотел снова идти под команду Прозоровского и добивался самостоятельности. 20 ноября он отправил из Опошни письмо Потемкину.
«По течению службы благополучие мое зависит от одной власти высокой особы Вашей Светлости! — писал он своему благодетелю.— Граф Петр Александрович посылает меня в Крым... Не оставьте покровительствовать того, который с благодарнейшим сердцем, полною преданностию и глубочайшим почитанием, Светлейший Князь, Милостивый Государь!
Вашей Светлости всепокорнейший слуга
Александр Суворов».

Но еще до получения этого письма Потемкин, обеспокоенный, как и Румянцев, положением на Кубани, где небольшое количество войск должно было прикрывать обширнейшую границу, предложил направить туда Суворова, как надежного и знающего военачальника. Румянцев, недовольный нерасторопностью командующего кубанским корпусом генерал-майора Вринка, 29 ноября предписал Суворову принять у него команду. 1 января нового 1778 г. Суворов прибыл в крепость Святого Димитрия Ростовского, главный опорный пункт на Юге России. Там размещался штаб Кубанского корпуса. Не задерживаясь, Суворов поскакал через Азов по цепи укреплений к Копыльскому рентраншементу — главному посту корпуса — и 5 января принял у Бринка команду. 18 января Суворов донес Румянцеву о личном обозрении «положения сей земли, всех в ней учрежденных постов и набережных мест». Не забыл он отписать и в Петербург. В коротеньком письме Потемкину от 18 января Суворов упомянул о «слабости своего здоровья», которое, по его словам, «подкрепляет высокое покровительство» Светлейшего Князя.

За три месяца пребывания на Кубани Суворов развил кипучую деятельность. Прекрасно поставленная разведка позволяла ему быть в курсе настроений и намерений горских и ногайских предводителей. Суворов выказал большое дипломатическое искусство. Среди ногайцев были сторонники Шагин-Гирея и его противники, сторонники России и Турции. Горские племена атукайцев, темиргойцев, бузадыков, черкесов, жившие войной и военной добычей, враждовали с ногайцами, совершали набеги, угоняли лошадей и скот, захватывали пленных. От набегов страдали казаки Войска Донского и жители приграничных губерний. Где ласкою и подарками, где угрозой применить силу, а где и решительными действиями Суворов сумел умиротворить вверенный край.
Войска, почувствовав твердое руководство, преобразились. Каждый пост, каждый солдат знали, что и как делать сообразно с обстановкой. Опыт конфедератской войны, носившей партизанский характер, пригодился Суворову. Сочетая систему опорных пунктов с подвижными резервами, он сумел сделать линию укреплений непреодолимой для набегов кочевников и горцев. При нехватке войск, Суворов сумел так поставить дело, что ему удалось высвободить значительное количество солдат для проведения фортификационных работ. Во время объезда Кубанской линии он обратил внимание на разрыв в несколько сот верст между Копылом и укреплениями Моздокской линии. В короткое время были сформированы две «работные армии» по семьсот человек, и опасное направление вскоре было прикрыто системой крепостей и шанцев. Не хватало инженеров. Командующий корпусом лично выбирал места новых укреплений, сам чертил планы, обучая на практике подчиненных основам инженерного дела. Румянцев был доволен своим подчиненным. Рапорты Суворова Румянцеву точны, обстоятельны и почтительны. Формально он оставался в подчинении у Прозоровского. Но Румянцев смотрел сквозь пальцы на жалобы последнего о непосылке Суворовым рапортов. Что касается переписки с Потемкиным, то сохранилась лишь официальная часть — несколько рапортов Суворова о попытке привлечь на сторону России некрасовцев, потомков сподвижника Кондратия Булавина, ушедших на территории, подвластные Турции. По поручению Потемкина Суворов хлопотал об их возвращении на родину, но безрезультатно.

За короткий срок Кубань и Тамань были защищены от покушений турецких десантов и от набегов их союзников. Власть Шагин-Гирея в Крыму была восстановлена, но обстановка оставалась сложной. С декабря 1777 г. в Ахтиарской гавани находился большой отряд турецких кораблей, готовый в любой момент высадить на крымский берег янычар. 23 марта 1778 г. последовал ордер Румянцева Суворову о назначении его командующим Крымского корпуса вместо Прозоровского. Последний давно жаловался на болезнь, но причиной его замены было недовольство императрицы. Имея значительные силы в Крыму, Прозоровский не сумел правильно оценить обстановку, действовал нерешительно, позволил восстанию разрастись.
Потемкин замолвил слово за своего бывшего начальника, но Прозоровскому все же пришлось взять двухгодичный отпуск.
22 апреля 1778 г. Суворов прибыл в крепость Ениколь. Прозоровский ждал его в лагере русских войск на реке Каче. Сославшись на болезнь, Суворов уклонился от встречи.
27 апреля Прозоровский узнал, что Суворов ужинает у русского резидента при ханском дворе А.Д. Константинова и собирается нанести визит Шагин-Гирею. Он переслал Суворову бумаги и немедленно покинул Крым, подав Румянцеву рапорт с описанием происшедшего. «Неприличная и ничем не вызванная выходка Суворова,— отмечает один из лучших знатоков жизни и деятельности полководца В.А. Алексеев,— еще раз доказывает, как мало церемонился будущий генералиссимус с людьми лично ему несимпатичными и, кроме того, соперничавшими с ним» 6. Добавим, и с родственниками, ибо Прозоровский приходился жене Суворова троюродным братом. Мы не знаем всех обстоятельств конфликта между Прозоровским и Суворовым, происшедшего в Крыму весной — в начале лета 1777 г. Прозоровский в один день с Суворовым был выпущен из гвардии в армейские поручики, но сумел обойти его в чинах: стал генерал-поручиком на год раньше Суворова. Когда тот приехал к Прозоровскому в Крым, последний попытался отодвинуть своего родственника на второй план. «Я отважусь открыть мою мысль Вашему Сиятельству. — писал Прозоровский Румянцеву 1 апреля 1777 г.,— что ежели по установлению здешних дел в совершенном порядке надобно будет избрать над остающеюся частью войск начальника, то сей искусный генерал из всех здесь своих сверстников есть способнейший, на которого положиться можно будет» 7. Речь шла о генерал-майоре графе А. Б. Де Бальмене, которого Прозоровский прочил вместо себя. Суворов был старше чином и заслуженнее Де Бальмена, и он не мог не почувствовать себя оскорбленным.

И вот, наконец, он получил большое самостоятельное дело: принял Крымский корпус. Кубанский также остался за ним. Суворов счел необходимым подвести итоги своей деятельности на Кубани и сделать достоянием каждого офицера и солдата приобретенный опыт. 16 мая 1778 г. он отдает знаменитый приказ по Кубанскому корпусу. В нем подробно разбираются меры по организации службы, обучению войск, по сбережению здоровья воинских чинов. Ничто не забыто. Главная часть приказа — боевое наставление о том, как строить батальонные каре (подвижные крепости, удобные и при обороне, и при наступлении), как учить войска стрельбе и штыковому удару, как учить конницу атаке на саблях, а казаков атаке с дротиками-пиками. «Пехотные огни открывают победу,— наставляет своих подчиненных Суворов,— штык скалывает буйно пролезших в карей, сабля и дротик победу и погоню до конца совершают». В несколько тяжеловесных, излишне подробных строках приказа уже проступают идеи «Науки побеждать». Красной нитью проходит наставление о дружбе россиян с мирным населением, о гуманном отношении к пленным. «С пленными поступать человеколюбиво, стыдиться варварства»,— приказывает Суворов, придававший огромное значение развитию в подчиненных чувства чести, нравственного долга, патриотизма. Этот приказ несколько позже был повторен дословно для войск Крымского корпуса.

Суворов быстро установил доверительные отношения с крымским правительством и лично с ханом. Шагин-Гирей слыл человеком просвещенным. В юности он учился в Венеции, знал итальянский, арабский, греческий и русский языки. Писал стихи. Суворов, как известно, свободно писал и говорил по-французски, по-немецки, учил итальянский, турецкий, татарский, польский. Он сам платил дань изящной словесности: в его письмах нет-нет появляются короткие стихи, которые он писал в минуты душевного подъема или, напротив, в минуты грусти и сомнений.
Хан, как уже отмечалось, торопился с реформами. Европеизируя свое ханство, Шагин-Гирей упрямо шел против традиций. Ответом было сопротивление и ропот самых широких кругов населения. Не дремала и турецкая агентура. Распускались слухи о том, что хан изменил вере предков и тайно принял христианство. Шагин-Гирей чувствовал себя неуверенно и просил Суворова об охране. Тот выделил ему батальон.
Новый энергичный командующий Крымского корпуса не только сблизился с резидентом Константиновым, но и сдружился с ним домами. В письмах к Андрею Дмитриевичу Суворов называет его «любезным кумом», делится с ним подробностями о своих семейных делах, о жене и дочери, которые прибыли в Крым.
Суворову удается без единого выстрела выпроводить отряд турецких кораблей из Ахтиарской гавани, что не удалось Прозоровскому. Он приказал соорудить батареи, господствовавшие над выходом из гавани. Турецкий начальник решил не терять времени и 17 июня с большим трудом (ветер был противный) вывел свои суда в море и вскоре ушел к Очакову. Хан выразил Суворову благодарность. Был доволен и Румянцев. Вскоре над Крымом нависла новая опасность. 9 июля 1778 г. Румянцев сообщил Потемкину о том, что «по последним известиям турецкий флот действительно уже выступил в Черное море под предводительством капитан-паши и пойдет в Синоп, а оттуда в Крым. А как там г. Суворов не говорлив и не податлив, то не поссорились бы они, а после и не подрались бы» 8.

Через пять дней Суворов получил письмо, подписанное адмиралом Газы Хасаном и трапезундским и эрзерумским губернатором Хаджи Али Джаныклы-пашою. Могущественный и полунезависимый правитель Джаныклы-паша посадил на суда капудан-паши свою собственную армию, намереваясь двинуться к крымским берегам. Турецкие военачальники в ультимативной форме требовали прекратить плавание русских судов по Черному морю — «наследственной области величайшего и могущественнейшего мо-
нарха, в которой никто другой и малейшего участия и никакого права не имеет». Заканчивалось письмо угрозой топить русские военные корабли. Письмо было адресовано Прозоровскому, так как турецкие военачальники еще не знали о смене командования в Крыму.

Суворов был готов к встрече непрошеных гостей: все места возможных десантов были надежно прикрыты укреплениями и войсками. Его ответ на письмо был преисполнен учтивостей на восточный манер, но тверд: он-де не может поверить, чтоб «письмо... точно от вас было писано, ибо особам на таком степени» (на каком стоят оба паши.— В. Л.) должно хранить не только обязательство своего государя на счет Крыма, но и соблюдать благопристойность и вежливость по отношению к России, с которой султан заключил договор о вечном мире. Угрозы и выражения неприязни свидетельствуют о намерении разрушить мир, и он, Суворов, имеет полное право дать отпор «сильною рукою», но при этом вся ответственность «пред Богом, Государем и пред целым светом по всей справедливости» падет на турецких военачальников.
Пока корабли Газы Хасана с десантной армией Джаныклы-паши медленно плыли от Синопа к берегам Крыма, Суворов по поручению Потемкина развернул подготовку к выводу христиан с полуострова. В Крыму давно существовали христианские колонии греков и армян. Они насчитывали более тридцати тысяч человек. Во время смуты 1777 г. христиане Крыма поддержали русские войска. История изобилует примерами жестоких расправ османских правителей над христианским населением Греции, Болгарии, южных славян, Кавказа. Поэтому угрозы фанатиков расправиться с крымскими христианами не были пустым звуком.
Потемкин, взявший курс на ликвидацию постоянной угрозы набегов на южные губернии, сознавал, что борьба с турецким владычеством будет долгой и трудной. Без сильного флота покончить со стратегическим преимуществом Порты невозможно, и Потемкин форсирует строительство базы Черноморского флота Херсона.

В начале июня 1778 г. Екатерина подписывает рескрипт Потемкину: «Надлежит сделать на Лимане редут, в котором бы уместились адмиралтейские верфи и прочее, по примеру здешнего, и назвать сие Херсон». Важным этапом в борьбе за Черное море становилось овладение Крымом. Ханская казна получала основные доходы от налогов на христиан, занимавшихся ремеслами, торговлей, сельским хозяйством, рыбной ловлей. Вывод христиан подрывал и без того слабую финансовую базу Шапш-Гирея. Строго соблюдая добровольность переселения, чтобы не вызвать разрыва с ханом, Суворов и резидент Константинов напрягают все силы: все искусство дипломатии пущено в ход, чтобы умилостивить Шагин-Гирея. Увещевание греков и армян на выход из Крыма взяли на себя духовные пастыри христианских общин. Хан и правящая верхушка ханства сразу поняли, чем грозит выход христиан. Шагин-Гирей обвинил Суворова в том, что его агенты принуждают христиан к выезду угрозами и обманом и что это является нарушением договора о независимости ханства. Он требовал пресечь эти действия. Суворов просил Константинова в личной беседе с Шагин-Гиреем объяснить мотивы действий России, но хан отказался принять резидента и в новом письме Суворову от 22 июля обвинил его в неуважении к себе лично, потребовав полного ответа по делу христиан. Суворов еще раз разъяснил, что христиане просили императрицу о защите «от предгрозимых бедствий и сущего истребления» и подтвердил верность России договорным обязательствам с Крымом. На просьбу дивана о 25-дневной отсрочке вывода христиан было вежливо, но твердо отказано. Хан пригрозил жалобой Панину и Румянцеву на несправедливости, якобы совершенные Суворовым и его подчиненными. В знак протеста Шагин-Гирей покинул дворец в Бахчисарае и стал лагерем в нескольких верстах от своей столицы. Впечатлительный Суворов, описывая Турчанинову ход переселения, не устает повторять: «Боюсь особливо Пе[тра] Александровича] (Румянцева.— В. Л.) за християн. Хан к нему послал с письмами своего наперсника. Чтоб он меня в Санкт-Петербурге чем не обнес. Истинно, ни Богу, ни Императрице не виноват».
«Худо с большими людьми вишенки есть: бомбардирование началось,— пишет он 18 августа Турчанинову, намекая на живующего в имении Вишенки Румянцева, который якобы поддается ханским наветам, — и с получения (очевидно, ордера Румянцева) я, жена, дочь — в один день в публичной горячке. Прости, мой благодетель'» Письма Турчанинову предназначались в первую очередь Потемкину, в поддержке которого Суворов видел надежду на благополучный исход всего дела.

В разгар вывода христиан у крымских берегов появились корабли Газы Хасана. Суворов предупредил турецких военачальников о том, что «карантин не позволяет отнюдь ни под каким предлогом спустить на берег ни одного человека из Ваших кораблей». (На эскадре действительно началась эпидемия чумы.) Суворов подкрепил запрет военными демонстрациями. Хан, трепетавший за свою жизнь, пошел на уступки. 18 сентября Суворов уведомил Турчанинова о завершении вывода христиан и снова упомянул о своих опасениях: «В когтях я здесь ханского мщения... Фельдмаршал (Румянцев.— В, Л.)... воздвигнетца на мои недостатки, коими постепенно полон род человеческий, а дела мне здесь скоро не будет или нет. Вывихрите меня в иной климат, дайте работу, иначе или будет скушно или будет тошно. Жена родит, коли будет жива, в изходе ноября: в половине генваря дайте работу... свеженькую. Денежек немало у меня на христиан вышло, не противно ли то будет Светлейшему Князю? А правда, кажетца, по душам дешевле нельзя».

Суворов преувеличивает свои страхи на счет Румянцева. Тот одобрительно отозвался о деятельности своего подчиненного. Возможно, излишняя суровость фельдмаршала заставляла мнительного генерал-поручика искать поддержки у Потемкина. А, может быть, зная сердце Светлейшего, Суворов умышленно преувеличивал свои страхи, намекая на свое желание служить непосредственно под началом Потемкина. Красноречива приписка к письму Турчанинову от 19 сентября: «Вышний Боже! Что я Вам могу отвечать на Ваше письмо от 21 ч. августа. Всякого рода одна благодарность мала. Моя — за границей! Нет, жертва самого себя!.. Томящуюся в болезни чреватую жену, равно мою девчонку, себя — забываю, помня себя только в единственной части — высочайшей службы, где бы она ни была, хоть в бездне океана. Бог да подкрепит мои силы». Без сомнения, это патетическое признание сделано под впечатлением одобрительных отзывов Потемкина и императрицы, переданных Суворову Турчаниновым.

Турция не решилась на новую войну с Россией. Напряженные отношения с Австрией, вооруженный конфликт с Персией, нехватка средств и волнения внутри империи заставили турецкое правительство пойти на уступки. Русскому посланнику А. С. Стахиеву при поддержке австрийской и французской дипломатии удалось заключить в Константинополе конвенцию, подтвердившую условия Кучук-Кайнарджийского мира. Порта признала независимость Крыма и законность избрания ханом Шагин-Гирея. Россия обещала вывести войска из Крыма и с Кубани.
Незадолго до этого Суворов отпросился у Румянцева в отпуск и навестил в Полтаве свое семейство, о судьбе которого с неподдельным беспокойством писал Константинову в конце года. Перенеся тяжелый приступ лихорадки, Варвара Ивановна родила мертвого мальчика и вместе с больной дочерью жила в Полтаве.
23 февраля 1779 г. Суворов донес Румянцеву:
«Вашего Сиятельства дозволением пользовался я в Полтаве свыше недели и, оставя там мое [семейство] в разстройке и почти кончательной смертельности, посетил, чрез Астрахань-Кизляр-Моздок, Астраханскую, уже выстроенную и сселенную линию, и по Кубани (где тако ж по укреплениям внутреннее выстроено все) от Павловской крепости чрез коммуникационные на степень к Азову шанцы, Бердинскою линиею возвратился. На Кубани, Сиятельнейший Граф! точно тихо... Ногайские и крымские поколения силою укреплениев в узде. Светлейший Хан, сколько ни гневен и непостоянен, более жалок по бедности его.
Вашему Сиятельству осмелюсь о себе прибавить, что, ежели обстоятельства службы дозволят, мог бы я краткое время около Святой недели побывать в Полтаве и, буде далее, то с каким, но не толь обширным объездом, ежели б в том усмотрел нужду».
Поистине можно только поражаться рвению и энергии Суворова, которому шел сорок девятый год. По зимним дорогам из Полтавы на Царицын (откуда начиналась Астраханская линия) и далее на юг, потом на запад до Азова, снова на север и приазовскими степями в Крым, в Козлов (будущую Евпаторию) — всего более двух с половиною тысяч верст. Помня замечание, полученное от Румянцева за несвоевременное возвращение из отпуска к Прозоровскому, Суворов заблаговременно испрашивает дозволения посетить жену и дочь на Святую неделю.

Но ни на Святую неделю, ни позже Суворов не поедет в Полтаву. Беда пришла оттуда, откуда он менее всего ожидал. Еще в октябре 1778 г., отправляя в Петербург Николая Суворова, Александр Васильевич писал о нем Потемкину, выхваляя его отличную службу по важнейшим поручениям при выводе христиан. «Сие говорит об нем не родственник его, но говорящий истину его начальник»,— прибавил он, не подозревая о том, что племянник станет разрушителем его семейного мира. Потемкин уважил представление: Николай Суворов вернулся к дяде с новым чином премьер-майора. Он привез и «высочайший дар» — украшенную бриллиантами золотую табакерку с портретом императрицы и с надписью: «За вытеснение турецкого флота из Ахтиарской гавани и от крымских берегов». Одна фраза из коротенького письма Потемкину (относящегося к марту-апрелю 1779г.), в котором Суворов сообщает о приезде «омилоствленного племянника», выдает набежавшую тревогу. Суворов упоминает о своих письмах, которые задержались в Полтаве «по химерному меня туда ожиданию назад». Похоже он что-то знает о неверности жены, но, кажется, еще не подозревает, что соблазнитель и есть облагодетельствованный им племянник. Вскоре правда выходит наружу. Занятый выводом войск из Крыма и с Кубани, успевающий исхлопотать у Потемкина льготы и помощь терпящим большие трудности христианам, выведенным из Крыма, Суворов тяжело переживает семейную драму — измену жены и вероломство племянника. В письмах своему управляющему в Москве И. Д. Канищеву, полных желчи и ревности, Суворов дает указания о подготовке бракоразводного процесса и разделе имущества. 7 июля 1779 г. он получает письмо от Потемкина с уведомлением о назначении его состоять при пограничной дивизии Новороссийской губернии, т. е. о поступлении под непосредственное начальство Потемкина.

В эти трудные для него дни, когда в Славянской духовной консистории уже разбиралось прошение о разводе с женой, которую Суворов обвинил «в презрении закона христианского», он решается заручиться поддержкой Потемкина. Суворов пишет ему страстное письмо, в котором говорит о своей надежде насладиться покоем по окончании военных действий и о постигших его горестных обстоятельствах, «коих воспоминовение желал бы я скрыть навсегда от света, естли б честь и достояние звания моего не исторгали от меня поминутно их признания. Обезчестен будучи беззаконным и поносным поведением второй половины, молчание было бы знаком моего в том соучастия. Нет тут, Светлейший Князь! недоказательного; иначе совесть моя, никогда не поврежденная, была бы мне в несправедливости изобличителем». Суворов просит Потемкина быть предстателем у Высочайшего престола «к изъявлению моей невинности, в справедливое же возмездие виновнице, к освобождению меня в вечность от уз бывшего с нею союза, коего и
память имеет уже быть во мне истреблена», прибавляя, что только смерть может положить конец его злоключениям.

Мы не знаем ответа не это письмо. Но сам факт обращения Суворова по столь деликатному и сугубо личному делу к Потемкину говорит о многом. Вскоре Суворов был вызван в Петербург. 8 декабря 1779 г. он присутствует на званом обеде в Зимнем дворце. 20 декабря Потемкин лично пишет московскому главнокомандующему князю М. Н. Волконскому и просит его отправить в Петербург четырехлетнюю дочь Суворова — Наташу. 24 декабря императрица во время аудиенции снимает со своего платья бриллиантовую звезду ордена Св. Александра Невского и прикалывает ее на грудь Суворова. «Тако да просветится свет Ваш пред человеки, яко да видят добрые дела Ваши. Ея Императорское Величество жалует Вам сию звезду, а я Вас чистосердечно поздравляю»,— читаем мы в письме Потемкина от того же 24 декабря 9. За генерал-поручиком явно ухаживают. Не без участия императрицы и Потемкина делаются попытки помирить его с женой. 1 января 1780 г. князь И. Р. Горчаков, женатый на родной сестре Суворова Анне Васильевне, записывает в памятной книжке о приезде шурина из Петербурга. С ним вместе влиятельный при дворе П. И. Турчанинов, давний знакомец и друг Суворова. В тот же день Турчанинов привозит в дом Горчаковых Варвару Ивановну Суворову. Но душевные переживания Александра Васильевича стишком тяжелы, и примирения достичь не удается. 10 января он возобновляет дело о разводе. 21 января в Москву прибывает кронштадтский протоиерей отец Григорий для увещевания супругов.

Кажется, пастырское слово достигло цели. Суворов едет к месту своего нового назначения, в Астрахань, взяв с собой жену. 21 января он сообщает Потемкину об отъезде «к повеленному Вашею Светлостию мне предмету» и просит о продолжении милостей и покровительства «на остающее течение службы и жизни моей». 31 января по дороге в Астрахань Суворов просит архиепископа Славянского Никифора «остановить временно его разводное дело», так как он должен заботиться «о благоприведении к концу спасительного покаяния и очищения обличенного страшного греха». В первых числах февраля генерал-поручик прибыл в Астрахань. Потемкин поручал ему новое важное дело.

 

 


Примечания.

 1 РА. 1906. Кн. IV. С. 615.
 2 АВПР. ф. 5. Д. 585. Л. 128—129.
 3 СБРИО. Т. 42. С. 411
 4 Фонвизин М. А. Соч. и письма. Иркутск, 1982. Т. 2. С. 128.
 5 РД. Т. 3. С. 45—46.
 6 ПИБС. С. 346.
 7 ПКР. Т. I. С. 484
 8 РД. Т. 3. С. 76.
 9 СП. С. 518.

 


Назад

Вперед!
В начало раздела




© 2003-2021 Адъютант! При использовании представленных здесь материалов ссылка на источник обязательна.

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru