: Материалы  : Библиотека : Суворов : Кавалергарды :

Адъютант!

: Военнопленные 1812-15 : Сыск : Курьер : Форум

О. Михайлов

Суворов

 

Глава 9. Фокшаны и Рымник

Сегодня – счастье, завтра – счастье, помилуй бог, надо же когда-нибудь и уменье.
А. В. Суворов

В начале 1789 года, приехав в Петербург, Суворов явился на прием к императрице.
– Матушка,– с жалобным видом заявил он, – я прописной!
– Как это? – спросила Екатерина II.
– Меня нигде не поместили с прочими генералами и ни одного капральства не дали в команду.
Понимая значение Суворова и не желая в то же время задевать самолюбие Потемкина, царица назначила «прописного генерала» в румянцевскую армию. 25 апреля Суворов получил повеление ехать в Молдавию и уже в тот же день поскакал из Петербурга. Судьбе было угодно, чтобы генерал-аншеф снова попал под начало Потемкина.
Императрица решила сосредоточить в одних руках командование обеими армиями, «дабы согласно дело шло». К тому же, по ее мнению, Румянцев был уже не тот, что в первую войну с турками. Потемкин поручил князю Н. В. Репнину силами 2-й армии прикрывать его на левом берегу Прута, а сам, с бывшею Екатеринославскою, решил двигаться через Ольвиополь к Бендерам. Так как маневр сей производился чрезвычайно медленно, турки постарались воспользоваться этим. Тридцатитысячный корпус под начальством Османа-паши предпринял наступление к Фокшанам, чтобы сначала разбить австрийцев, а затем нанести удар русским. Командовавший левым флангом союзников Фридрих-Иосия Кобург обратился за помощью к Суворову.
Десятитысячная дивизия его занимала удобную позицию у Бырлата, между Прутом и Серетом. Извещенный австрийцами, Суворов приказал тотчас же выступить в шесть пополудни 16 июля. Дивизия шла, делая короткие передышки, вечер, ночь и следующий день. Принц Кобург поверил столь быстрому прибытию русских, лишь когда увидел их собственными глазами в Аджуде. Наутро он просил русского полководца о личном свидании для выработки плана. Тот ответил уклончиво. Второго гонца не приняли, сказав, что генерал молится. Третий получил ответ, что Суворов спит. Недоумение Кобурга возрастало, он терялся в догадках. Так прошел целый день. За это время были наведены три моста через реку Тротуш, и русские войска основательно отдохнули. Поздним вечером 18 июля Кобург получил написанную в форме приказа записку:
«Войска выступают в 2 часа ночи тремя колоннами; среднюю составляют русские. Неприятеля атаковать всеми силами, не занимаясь мелкими поисками, вправо и влево, чтобы на заре прибыть к реке Путна, которую и перейти, продолжая атаку. Говорят, что турок перед нами тысяч пятьдесят, а другие пятьдесят дальше; жаль, что они не все вместе, – лучше бы было покончить с ними разом».
Позже Суворов объяснял, что был принужден избегать объяснений с Кобургом. Иначе, говорил он, «мы бы все время провели в прениях дипломатических, тактических, энигматических; меня бы загоняли, а неприятель решил бы наш спор, разбив тактиков». Прямодушный и храбрый, но отнюдь не великий полководец Фридрих-Иосия Кобург, принц Саксонский, оказался поставлен перед свершившимся фактом. Ему не оставалось ничего другого, как подчиниться, хотя он был старше Суворова по чину и поэтому имел более прав на общее руководство.
В три пополуночи войска перешли Тротуш и двинулись к Фокшанам двумя колоннами: правую образовали восемнадцать тысяч австрийцев, левую – семь тысяч русских с авангардом, состоявшим из австрийской конницы, которою предводительствовал смелый венгерец барон Андрей Карачай. Двое суток продолжался поход до Мертинесчи. Суворов все время находился впереди. Производя рекогносцировку, он так увлекся наблюдением, что едва не попал в руки турок.
У реки Путны союзников встретил трехтысячный отряд отборной конницы во главе с самим Османом-пашой. За турецким командиром везли знаки его власти – два бунчука с золочеными наконечниками и конскими хвостами. По числу этих знаков в турецкой армии различались двухбунчужные и трехбунчужные паши.
Завязалась упорная схватка. Турки трижды пытались атаковать, но были опрокинуты в Путну. Наступила ночь, река вздулась от шедшего дождя, вдобавок возведению понтонного моста мешали нападения турецкой кавалерии. Карачай отогнал неприятеля, и поутру 21 июля войска, переправившись, построились для боя. Австрийцы стали направо девятью каре в шахматном порядке; русские налево шестью каре; конница находилась позади. Лишь Карачай со своими гусарами выдвинулся между австрийцами и русскими. Сохраняя дистанцию, «подобно исправной экзерциции», союзники направились к Фокшанам, до которых оставалось двенадцать верст.
Начались и стали постепенно усиливаться турецкие конные атаки, сперва на фронт союзных сил, а затем, все ожесточеннее, на фланги. Русские батальоны под командованием опытного генерала В. X. Дерфельдена хладнокровно встречали массы накатывающейся конницы огнем в упор. Лишь отдельные всадники врывались в каре и тут же гибли на штыках. «В таком препровождении, – замечает Суворов, – шли мы по телам турецким на 2 верстах более часу». На пути встретился довольно густой бор. Решено было его обойти: австрийцы взяли вправо, русские – влево. Тотчас засевшие там турки повалили под защиту фокшанских окопов.
Обогнув лес, русские оказались на местности, покрытой зарослями цепкого кустарника. Идти стало трудно: лошади и люди оказались перецарапаны; зато наскоки турок заметно ослабли. Версты за три до Фокшан Суворов выпустил вперед легкую кавалерию, завязавшую с противником шармицели – перестрелку на полном скаку. Однако вскоре турки открыли сильную пушечную пальбу. Союзная артиллерия ответным огнем подавила турецкие батареи. Конница уступила место пехоте. Гренадеры и егеря Дерфельдена бросились в атаку и, приблизившись к окопам, дали залп. Пехота на штыках ворвалась в турецкие порядки и заняла весь ретраншемент.
Неподалеку находился укрепленный монастырь святого Самуила. В нем засело несколько сот янычар, решивших защищаться до последней крайности. Монастырь обложили с двух сторон, и артиллерия начала жестокий обстрел.
Ворота и фортка через час были пробиты и расширены. Атакующие кинулись в проломы. Вдруг раздались два сильных взрыва – взлетел на воздух большой турецкий пороховой погреб. Пострадали обе стороны: у союзников щебенкой были ранены шесть штаб-офицеров и три обер-офицера. Принца Кобурга едва не придавило обвалившейся стеною. Разъяренные солдаты не давали туркам пощады.
Неприятель, бросая обозы, бежал на Рымник и Бузео. Легкие войска союзников преследовали турок и тем удвоили их потери. Победителям достался весь фокшанский лагерь, двенадцать пушек и шестнадцать знамен. Турки потеряли более полутора тысяч человек. «Неможно довольно превознесть похвалами от вышнего до нижнего мужество, храбрость и расторопность всего союзнического войска», – сообщал Суворов. В самом деле, австрийцы, с их склонностью к выжидательной тактике, под началом великого полководца проявили себя отменно.
Десятичасовой бой отнял много сил, но возбужденные победою солдаты, казалось, не чувствовали усталости. Высокий красавец в белом австрийском мундире и треуголке кинулся обнимать маленького Суворова. Кобург понимал, кому он обязан столь блестящим успехом. Карачай не сводил восхищенного взгляда с русского полководца, который на всю жизнь сделался его кумиром. В четыре пополудни прямо в поле близ Фок-шан, перед монастырем святого Иоанна, солдаты расстелили плащи и сели за праздничный обед...
И раньше турки знали Суворова. Но теперь, страшась его, придумали кличку. Незадолго перед Фокшанами наступил он на иголку, которая вонзилась ему в ступню и там сломалась. Суворов захромал. Турки так и прозвали его: «Топал-паша» – хромой генерал.
Воротившись с дивизией в Бырлат, генерал-аншеф почти тотчас же направил письмо князю Репнину, горячо убеждая его воспользоваться плодами фокшанской победы и двинуться против армии великого визиря, стоявшей на Нижнем Дунае, между Исакчи и Измаилом.
«Пользоваться победою! итти на Табак! – время есть учредиться... Вот мое мнение, милостивый государь! и отвечаю за успех, ежели меры будут наступательные. Оборонительные же? Визирь придет! На что колоть тупым концом вместо острого?» Высокомерный Репнин, воспринимавший победу в войне лишь как сумму искусно примененных кабинетных приемов, отказывался видеть в Суворове полководческое дарование, называл его систему «натурализмом», приличествующим лишь первобытным людям или дикарям. Узнав о фокшанской виктории, он поторопился послать поздравление принцу Кобургу, всецело приписывая ему честь победы, чем вызвал справедливое неудовольство Потемкина. «Разве так было? – корил Репнина светлейший. – А иначе не нужно их так подымать, и без того они довольно горды».
– Этот натуралист – баловень счастья! – упрямо повторял распространенное уже о Суворове мнение Репнин.
– Фагот гугнивый! Ослиная в армии голова говорила мне: слепое счастье, – сердился Суворов, отвечая не только Репнину, но и многочисленным своим завистникам. – Делая меня баловнем, его слепым орудием, с задней целью хотят унизить мое дарование.
За фокшанскую викторию полководец был награжден бриллиантовым крестом и звездою к ордену Андрея Первозванного (полученному за Кинбурн), а Иосиф прислал ему богатую табакерку с алмазами. Кобургу австрийский император пожаловал орден Марии-Терезии. Однако результат победоносного боя оказался незначительным. Успех не был развит, и турки скоро оправились от поражения.
Потемкин продолжал медленно двигаться со своим войском от Ольвиополя к Днестру. Он получил ложные вести, будто великий визирь идет на Молдавию, и повелел Репнину открыть наступательные действия. 7 сентября 1789 года русские встретили на реке Сальче корпус сераскира Гассана-паши. Завладев неприятельским лагерем, Репнин запер турок в Измаиле. В результате удачного артиллерийского обстрела загорелось сперва предместье, затем город, наконец была пробита брешь в крепостной стене. Ожидавшие штурма войска стояли под ружьем с утра до вечера, но приказа так и не последовало. Убоясь больших потерь, Репнин смалодушничал и приказал бить отбой. Русские отступили с тяжелым чувством.
Маневр Гассана-паши оказался отвлекающим. Сбылось предсказание Суворова. В ответ на робкие попытки «колоть тупым концом вместо острого» явился сам великий визирь со стотысячным войском. Он устремился к Фокшанам для того, чтобы раздавить по пути слабый корпус австрийцев и выйти во фланг и в тыл главной русской армии.
Из Бырлата Суворов внимательно следил за перемещениями турок. Получая противоречивые сообщения, он еще не знал, куда пойдет визирь – на Фокшаны или Галац, и для начала выдвинул семитысячный отряд в местечко Пупесени. Сюда ночью 6 сентября примчался к нему первый гонец от принца Кобурга. Русский полководец решил выждать. Почти через сутки прибыл к нему второй австрийский курьер – граф Траутсмандорф.
Когда граф попросил, чтобы его немедленно приняли, генерал-аншеф молился в церкви. Дежурный майор Курис объяснил австрийцу, что придется дождаться окончания службы.
Прочитав письмо Кобурга, Суворов ответил графу по-русски:
– Хорошо. Вечером поход.
В ночь на 8 сентября генерал выступил в путь, послав донесение Потемкину. Тот сразу же сообщил об этом Екатерине II, пояснив, что едва ли Суворов поспеет вовремя к Кобургу, который «почти караул кричит». В самом деле, узрев перед собою всю армию визиря, принц страшно обеспокоился, беспрестанно посылал русскому полководцу гонцов. Дорога час от часу становилась все хуже, мост через реку Серет, возведенный австрийскими инженерами, повредило вздувшейся рекой. Суворов страдал от лихорадки, вдобавок волновался, не опередят ли его турки. Мало-помалу записки Кобурга его успокоили: великий визирь не торопился.
Ранним утром 10 сентября русская легкая кавалерия появилась у Фокшан, где ее встретили австрийцы:
– Слава богу! Русские! Мы спасены!
Отряд Суворова примкнул к левому флангу австрийцев, которые стояли на реке Мильке. Численность соединенных союзных войск едва достигала 25 тысяч. Для генерал-аншефа разбили шатер, навалили сена, и он принялся обдумывать дальнейшие действия.
Вскоре приехал принц Кобург. Суворов выбежал ему навстречу, обнял и расцеловал. А когда принц стал благодарить его за своевременное прибытие и называть «спасителем», русский полководец бесцеремонно перебил австрийца, увел в шатер и, разлегшись на сене, объяснил свой план. Он требовал безотлагательно начать атаку.
– Но ведь силы слишком неравны! – заметил в смятении Кобург. – Турок вчетверо больше! Атака будет очень рискованной!
– При таком неравенстве сил только быстрая атака обещает успех, – с усмешкою возразил генерал-аншеф. – Множество их умножит и беспорядок. Все же их не столько, чтобы заслонить нам солнце.
Кобург продолжал упорствовать, приводить новые и новые доводы, говоря, что-де русские изнурены трудным переходом, а у неприятеля сильная позиция. Суворов оспаривал, наконец раздражился, заявив, что атакует турок только своими силами и разобьет их. Эта угроза была последним средством. Как верно замечает А. Петрушевский, «перед ним находился представитель тогдашнего, низко упавшего военного искусства, совершенно расходившегося с суворовскими принципами. Дело, которое Суворов строил на духовной натуре человека и обставлял целою воспитательной системой, понималось другими в виде какого-то графического искусства, требовавшего кучи механических подробностей, то есть дрессировки». Задетый за живое, Кобург уступил.
Добившись своего, русский полководец принялся разрабатывать детальный план боя. В сопровождении дежурного полковника Золотухина, майора Куриса и нескольких казаков он отправился на рекогносцировку к реке Рымне и, чтобы лучше обозреть местность, взобрался на высокое дерево. Отсюда ему открылся вид на огромную турецкую армию, расположенную между речками Рымна и Рымник. Ближайший к русским войскам лагерь занимал у местечка Тыргу-Кукулуй двенадцатитысячный турецкий авангард; второй лагерь находился у Крынгу-Мейлорского леса, близ деревни Богсы; третий – у селения Мертинесчи. Сам великий визирь оставался еще южнее, в деревне Одоя.

Сражение при Рымнике 11 (22) сентября 1789 года

Суворов решил в ночь на 11 сентября 1789 года скрытно подойти к туркам и утром атаковать их одновременно с обоих флангов. Русские должны были занять лагерь близ Тыргу-Кукулуя, австрийцы двигаться к Крынгу-Мейлорскому лесу. Затем генерал-аншеф поехал к Кобургу, сообщил виденное и только после этого позволил себе немного отдохнуть: с момента выхода из Пупесени он не смыкал глаз.
Ночь была безлунная, но звездная. При выступлении из Фокшан солдаты увидели бесчисленные огни в турецком лагере. Войска двумя колоннами – русские справа, австрийцы слева – перешли вброд речку Мильку, затем, через двенадцать верст, – мелководную Рымну. Шли в полной тишине; не давалось никаких сигналов; строго воспрещено было высекать огонь. На рассвете союзники построились в том же боевом порядке, что и при Фокшанах. Первой линией русской пехоты командовал генерал-майор Позняков, второй – бригадир Вестфален, кавалерией – бригадир Бурнашов. Для связи русских с австрийцами снова уговорились выделить отряд гусар генерал-майора Карачая.
Солнце уже взошло. Густым бурьяном и кукурузными полями русские приближались к местечку Тыргу-Кукулуй. Когда турки наконец заметили каре солдат в черных касках с ярко горящими на солнце бляхами, в зеленых куртках и штанах из фламского полотна, в лагере началась паника. Одни поспешно принялись свертывать палатки и отходить по Бухарестской дороге, другие, сев на лошадей, густыми толпами атаковали пехоту с флангов.
К одному из каре подскакал турок с белым флагом и крикнул:
– Кто вы такие? Переодетые австрийцы?
– Русские! – ответили из рядов.
– Русские тут не могут быть. Они еще в Бырлате!
– А ты подойди поближе!
Но турок ускакал, чтобы доложить об увиденном.
Великий визирь пил кофий в Одое. Чашка выпала у него из рук при известии, что Суворов здесь и уже сражается. Накануне он поверил своему шпиону, будто русские по-прежнему в Пупесени. Приказав повесить несчастного шпиона, сведения которого оказались устарелыми благодаря быстроте суворовского марша, визирь выслал к Тыргу-Кукулую пятитысячный отряд под командованием разбитого под Фокшанами Османа-паши. Для скорости каждый спаг – конный ополченец – вез по одному янычару.
Продолжая наступать, каре наткнулись перед Тыргу-Кукулуем на глубокую лощину. Первая линия замешкалась, приостановилась под сильным артиллерийским огнем. В рядах появился Суворов. В ответ на какую-то шутку полководца гренадеры-фанагорийцы вдруг громко расхохотались. Бывший неподалеку австрийский офицер был поражен их бесстрашием: «Они стоят, как стена, и все должно пасть перед ними».
Наконец пехота преодолела лощину, а кавалерия атаковала турок справа, обогнув овраг. Казаки и арнауты ворвались в лагерь. Турки, конные и пешие, еще пытались сбить правый фланг русских. Но каре дало крепкий отпор, а другое, под командованием самого генерал-аншефа, взяло атакующих во фланг, поражая их артиллерийским и ружейным огнем. Легкие войска, завладевшие лагерем, подкрепили удар. Турки отступили за Тыргу-Кукулуйский лес. Суворов их не преследовал: у него впереди были дела поважнее.
Подоспела подмога из главного лагеря – спаги с янычарами и «арапами» – маврами, которые спешились и тут же с бешенством кинулись на гренадер второй линии. Русский полководец немедля перестроил смоленское и ростовское каре для встречи турок «крестным» огнем и выдвинул из третьей линии часть кавалерии. Более часа длились непрерывные атаки. Турки, случалось, даже прорывались с ятаганами и кинжалами в каре, но гибли от штыков.
Австрийцы двинулись чуть позже русских и подошли к другому турецкому лагерю, который был расположен перед лесом Крынгу-Мейлор. Союзники образовали как бы прямой угол. В вершине угла находились лишь гусары Андрея Карачая. Подметив это, визирь решил оторвать русских от австрийцев. Он бросил от деревни Богсы двадцать тысяч конницы, устремившейся двумя потоками на смежные фланги Суворова и Кобурга. Страшный удар поколебал правое крыло австрийцев. Карачай семь раз устремлялся в атаку и семь раз был отбит. Русский полководец подкрепил его двумя батальонами. Лишь к полудню, обессилев, турки отхлынули к Крынгу-Мейлорскому лесу, где находилось уже пятнадцать тысяч янычар. Словно по согласию, бой на время прекратился. Пользуясь близостью колодцев, Суворов дал своим измученным войскам полчаса отдыха.
Он осмотрел местность. Теперь все укрепления между Тыргу-Кукулуем и Крынгу-Мейлорским лесом сде- лались уже бесполезными для неприятеля. Главные силы турок располагались по западной опушке Крынгу-Мейлорского леса, напротив австрийцев. Длинный неоконченный неприятельский ретраншемент был прикрыт с обоих флангов глубокими топкими оврагами, по которым протекали речки. Правда, между левым флангом и оврагом имелась удобная для движения полоса, но ее защищали сильные батареи, выдвинутые турками на пологую возвышенность деревни Богсы.
Суворов положил овладеть сперва Богсой, а затем атаковать крынгу-мейлорские позиции. В час дня войска двинулись: русские на левый турецкий фланг, австрийцы – на центр и правый фланг. Великий визирь, опасаясь полного поражения, собрал тысяч сорок конницы и, хоть сам и был болен, выехал впереди в коляске. Огромная масса турок обрушилась на австрийцев, окружив их левое крыло. Следуя совету Суворова, Кобург отбивался картечью и отражал атаки на штыках. Однако все новые полчища всадников теснили белые австрийские каре. Кобург посылал генерал-аншефу адъютанта за адъютантом, прося помощи.
– Скажи, чтобы держались, – отвечал Суворов, – а бояться нечего, я все вижу!
Русский полководец еще ничем не мог помочь своему союзнику. Под сильным артиллерийским огнем он вел свои каре на Богсу, отражая наскоки конницы. Русская артиллерия действовала столь успешно, что заставила турок два раза свозить орудия с позиций и наконец вовсе убрать их. Богса пала. Не останавливаясь, на полном марше Суворов перестроил свои порядки. Он развернул каре первой линии, в промежутки поместил кавалерию, а казаков и арнаутов расположил по флангам, присоединив слева и австрийских гусар. Не прекращая энергичного артиллерийского огня, он начал сближаться с австрийским корпусом, пока русский отряд не составил с ним одну, несколько вогнутую линию.
Суворов послал дежурного полковника Золотухина к Кобургу с предложением начать одновременную атаку. Принц на все согласился. «С крыл кавалерии, от пеших каре, как от прилежащих цесарских, учинили из орудиев в лес и ретраншемент жестокие залпы, и турецкие пушки умолкли... Я велел атаковать, – сообщал в реляции о решающем моменте сражения Суворов. – Сия пространная страшная линия, мещущая непрерывно с ее крыл из кареев смертоносные перуны, приблизившись к их пунктам сажен до 400, пустилась быстро в атаку. Не можно довольно описать сего приятного зрелища, как наша кавалерия перескочила их невозвышенный ретраншемент...»
Конница с ходу врубилась в оторопевших янычар. Придя в себя, турки с яростью отчаяния бросились с ятаганами и кинжалами на кавалеристов, но в это время загремело раскатистое «ура!». Подоспела и ударила в штыки русская пехота. Суворов, весь день находившийся в гуще боя, кричал солдатам:
– Ребята! Смотрите неприятелю не в глаза, а на грудь. Туда придется всадить ваши штыки!
К четырем пополудни победа над стотысячной турецкой армией была обеспечена. Напрасно визирь, забыв об изнуряющей его лихорадке, пересел на лошадь и с Кораном в руках пытался остановить бегущих. Он даже приказал стрелять в них из пушек. Ничто не помогло. Турки устремились к Мертинесчи, где находился самый большой лагерь. Когда Суворов с Карачаем обогнули Крынгу-Мейлорский лес справа, а Кобург – слева, им открылась долина, простиравшаяся на семь верст до реки Рымника. Она являла зрелище бегства, беспорядка и гибели. Пехота не поспевала за отступавшими, и турок беспощадно преследовала кавалерия союзников. Армия великого визиря потеряла здесь гораздо больше солдат, чем во время сражения.
Река Рымник у Мертинесчи прикрывалась земляными окопами, но никто не помышлял защищать их. Единственный мост был загроможден обозами. Турки в панике бросались в воду и во множестве тонули. Только сумерки спасли беглецов от полного истребления. Сам визирь успел переправиться через Рымник, но, не перенеся позора, скончался вскоре в какой-то румельской деревне. Весь его обоз, сто знамен, восемьдесят пушек и даже шатер, богато вышитый золотом, достались союзникам.
Измученные длительным походом и тяжелым сражением, союзники расположились биваком перед Мертинесчи, в полуверсте друг от друга. Во главе огромной свиты к Суворову явился принц Кобург.
– Позвольте, мой великий учитель, засвидетельствовать всю мою благодарность за славное участие, которому одолжены мы победою и обильными следствиями, от нее происшедшими, – сказал прямодушный принц.
«Генерал Вперед» – так стали называть австрийцы Суворова после Рымника.
В свой черед русский полководец высоко отозвался о мужестве австрийцев, снова отличив перед всеми Карачая. Он назвал венгерца истинным героем и заявил, что тот больше других содействовал одержанию победы. Этим признанием заслуг Суворов окончательно полонил сердце отважного кавалерийского генерала. Своего третьего сына, родившегося 7 августа 1790 года в Пеште, Карачай назвал в честь Суворова Александром и просил великого полководца быть крестным отцом ребенка.
На другой день после победы прямо на Рымникском поле был отслужен благодарственный молебен. Русские солдаты, выстроившиеся в одно большое каре, украсили себя зелеными ветками. Затем генерал-аншеф обратился к войску с речью. Гром рымникской виктории отозвался в Петербурге салютом, колокольным звоном, поздравительными речами, восторженными признаниями заслуг Суворова со стороны Екатерины II и ее приближенных. Австрийский император пожаловал русскому полководцу титул графа Священной Римской империи. По-царски наградила Суворова Екатерина. Графское достоинство с названием Рымникский, бриллиантовые знаки Андреевского ордена, шпага, осыпанная бриллиантами, с надписью «Победителю визиря», бриллиантовый эполет, драгоценный перстень – весь этот алмазный дождь, осыпавший полководца, не мог так порадовать его, как долгожданный орден святого Георгия 1-й степени. И снова надобно отметить роль Потемкина, которому императрица писала после Рымника: «Хотя целая телега с бриллиантами уже накладена, однако кавалерии Егорья большого креста посылаю по твоей просьбе, он того достоин...»
«Графиня и имперская графиня, – обратился Суворов к дочери, – ...у меня горячка в мозгу... Слышала, сестрица, душа моя, еще от великодушной матушки рескрипт на полулисте, будто Александру Македонскому, знаки св. Андрея, тысяч в пятьдесят, да выше всего, голубушка, первой класс св. Георгия. Вот каков твой папенька за доброе сердце! Чуть, право, от радости не умер!»
Рымникское сражение – одна из вершин суворовского военного искусства. В этом сражении наиболее полно проявились черты мастерства Суворова: всесторонняя оценка обстановки, решительность, быстрота действий, внезапность и неограниченное влияние полководца на войска. Действия Суворова изумляли: в то время как две огромные союзные армии – Потемкина и Лаудона – занимались второстепенными задачами, двадцатипятитысячный отряд нанес решительное поражение главным силам Турции. Война могла бы, вероятно, окончиться в том же году, если бы после Рымника последовали энергичные наступательные операции за Дунаем.
Впрочем, «обильные следствия» рымникской победы, о которых упоминал Кобург, не замедлили ска- заться на ходе кампании. Русские войска очистили все пространство до Дуная, заняли Кишинев, Каушаны, Паланку, Аккерман. 14 сентября пал приморский замок Аджибей, на месте которого через несколько лет возникла Одесса. Армия Потемкина окружила Бенде-ры. Гарнизон из шестнадцати тысяч солдат и трехсот пушек сдался без всякого сопротивления. Ослабление турецких сил и ужас, вызванный разгромом на реке Рымнике, позволили Лаудону изгнать турок из Банната и в конце сентября овладеть Белградом. Принц Кобург занял Валахию и вступил в Бухарест.
Суворов вернулся в Бырлат. Ему предстояло проскучать в бездействии почти год.

 


Назад

Вперед!
В начало раздела




© 2003-2019 Адъютант! При использовании представленных здесь материалов ссылка на источник обязательна.

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru