: Материалы  : Библиотека : Суворов : Кавалергарды :

Адъютант!

: Военнопленные 1812-15 : Сыск : Курьер : Форум

О. Михайлов

Суворов

 

Глава 16. Адда

...Мало славы было разбить шарлатана. Лавры, которые похитим у Моро, будут лучше цвести и зеленеть!
Суворов

1

Что же происходило в Северной Италии, куда выехал Суворов? Командование восьмидесятишеститысячной группировкой австрийских войск, расположенной на обширном пространстве от реки Адидже до Штирии, Истрии и Дальмации, после долгих проволочек было вверено престарелому генералу от кавалерии Меласу, человеку мужественному, но лишенному энергии и таланта военачальника. Им противостояли пятьдесят восемь тысяч французских солдат во главе с дряхлым и старым Шерером, бывшим военным министром, не пользовавшимся в армии никаким доверием. Остальные войска Директории были частью в Южной Италии – двадцать восемь тысяч под командованием талантливого Макдональда, частью рассеяны по крепостям Ломбардии, Пьемонта и Лигурии. 15 марта 1799 года понуждаемый Директорией Шерер выступил с сорокашеститысячной армией к реке Адидже, где занимали оборонительные позиции австрийцы. Французы держали решительный перевес на своем левом фланге – австрийцы нанесли сокрушительное поражение их правому крылу. После кровопролитного сражения Шерер и австрийский генерал-лейтенант Край пребывали в нерешительности. Обе армии маневрировали по линии Адидже и 25 марта сошлись у Маньяно в новой жестокой битве. Жертвы с обеих сторон были огромны, но французы пострадали более австрийцев, потеряв пять тысяч пленными, восемнадцать пушек и весь обоз. После этого первые отошли за реку Минчио, а вторые расположились юго-западнее Вероны у Вилла-Франка.
Край бездействовал, ожидая еще не прибывшего Меласа. За один месяц австрийцы потеряли в Северной Италии двадцать тысяч солдат. 29 марта появился наконец Мелас и сам стал ждать – сперва русские корпуса Розенберга и Ребиндера, а затем Суворова.
В это время, страшась быть отрезанными, французы покинули свою сильную оборонительную линию, оставив лишь гарнизоны в Брешии и усилии Матую. Шерер, предполагая утвердиться на правом берегу реки Адды, боялся прихода русских, требовал себе подкреплений из Тосканы и Милана, запрашивал Париж и умолял Макдональда поспешить из Неаполя ему в помощь. Австрийцы все медлили, и Мелас только 3 апреля решился выдвинуть войска.
В тот же день Суворов въехал в Верону.
Русского фельдмаршала встретил генерал-квартирмейстер маркиз Шателер. Сидя с Суворовым в карете, ученый австрийский генерал показывал по карте расположения войск и старался выведать мысли своего знаменитого собеседника. Но Суворов, рассеянно его слушая, лишь повторял:
– Штыки, штыки...
3 же апреля в Вену привезли трофеи, доставшиеся австрийцам в битве при Маньяно. На площади Бра выставлены были французские орудия и снарядные ящики, а на площади Мариани развевались трофейные знамена.
Когда впечатлительные итальянцы услышали о приезде русского полководца, они бросились ему навстречу, выпрягли лошадей и, восторженно крича, повезли Суворова к отведенному ему дворцу Эмилио:
– Eviva nostro liberatore! [Да здравствует наш освободитель! (итал).]
Фельдмаршал быстро взбежал по мраморной лестнице в приготовленные для него покои, в которых были уже занавешены все зеркала. В приемной зале его ожидали русские и австрийские генералы, представители духовенства Вероны, городского управления, депутаты. Вскоре Суворов вышел к ним в белом мундире австрийского фельдмаршала, при всех орденах, поклонился, подошел к католическому архиепископу и принял его благословение. Затем твердым голосом он сказал:
– Мой государь Павел Петрович и император австрийский Франц Первый прислали меня с войсками изгнать из Италии сумасбродных, ветреных французов, восстановить у вас и во Франции тишину, поддержать колеблющиеся троны и веру христианскую, защитить нравы и искоренить нечестивых. Прошу вас, ваше высокопреосвященство, молитесь богу за все христолюбивое воинство. А вы, – обращаясь к чиновникам Вероны, продолжал он, – будьте верны государевым законам и душою помогайте нам!
Суворов немного помедлил и, наклонив голову, удалился в свою комнату. Итальянцы вышли, остались только русские генералы и несколько австрийских. Фельдмаршал опять появился и, зажмурив глаза, сказал командиру корпуса Розенбергу:
– Андрей Григорьевич! Познакомьте ж меня с господами генералами! Розенберг начал по старшинству представлять всех, называя чин и фамилию каждого. Фельдмаршал стоял навытяжку и при имени лица, ему неизвестного, открывал глаза и говорил с поклоном:
– Помилуй бог! Не слыхал! Познакомимся! Дошла очередь до младших.
– Генерал-майор Меллер-Закомельский! – назвал Розенберг.
– А! Помню! – сказал Суворов. – Не Иван ли?
– Точно так, ваше сиятельство! – отозвался тот. Суворов открыл глаза и ласкова поклонился:
– Послужим, побьем французов! Нам честь и слава!
– Генерал-майор Милорадович, – продолжал Розенберг,
– А! Это Миша! Михайло!
– Я, ваше сиятельство! – воскликнул двадцативосьмилетний генерал.
– Я едал у батюшки вашего Андрея пироги. О, да какие были сладкие. Как теперь помню. Помню и вас, Михайло Андреевич! Вы хорошо тогда ездили верхом на палочке! О! Да как же вы тогда рубили деревянною саблею! Поцелуемся, Михайло Андреевич! Ты будешь герой! Ура!..
– Все мое усилие употреблю оправдать доверенность вашего сиятельства! - сквозь слезы проговорил Милорадович.
– Генерал-майор Багратион, – представил Розенберг.
Суворов встрепенулся:
– Князь Петр! Это ты, Петр? Помнишь, под Очаковом? С турками!
Он подошел к храброму генералу, любимцу солдат, и принялся целовать его в глаза, в лоб, в губы.
– Нельзя не помнить, ваше сиятельство, – отвечал растроганный Багратион. – Нельзя не помнить того счастливого времени, в которое я служил под командою вашею!
Тут фельдмаршал повернулся и широкими шагами стал ходить по зале, затем вдруг остановился, зажмурил глаза и начал говорить:
– Субординация! Экзерциция! Военный шаг – аршин! В захождении – полтора! Голова хвоста не ждет! Внезапно, как снег на голову! Надо атаковать! Холодное оружие штыки, сабли! Смять и забирать, не теряя мгновения! Побеждать все, даже невообразимые препятствия! Гнаться по пятам, истреблять до последнего человека! Казаки ловят бегущих и весь их багаж. Без отдыху вперед, пользоваться победою! Пастуший час! Атаковать, смести все, что встретится! Не надо патрулей, берегись рекогносцировок, которые раскрывают намерения. Твердость, предусмотрительность, глазомер, время, смелость, натиск!
Как бы устав, Суворов замолчал и, казалось, весь ушел в себя. Внезапно он встрепенулся и с живостью обернулся к Розенбергу:
– Ваше превосходительство! Пожалуйте мне два полчка пехоты и два полчка казаков!
– В воле вашего сиятельства все войска. Которых прикажете?
Суворов недовольно взглянул на него и вновь закрыл глаза. Никогда не служивший под его командой Розенберг не понимал. Фельдмаршал повторил:
– Надо два полчка пехоты и два полчка казаков!
Помолчав немного и видя, что Розенберг растерян, Суворов принялся расспрашивать его, далеко ли французы, кто ими командует, и сказал о Шерере:
– Пока этот квартирмейстер будет чистить солдатские пуговицы, его легко можно разбить.
Однако, недовольный ответами Розенберга, проговорил:
– Намека, догадка, лживка, лукавка, краткомолвка, краснословка, немогузнайка! – И ушел в свою комнату.
С наступлением темноты в городе загорелись разноцветные огни, иллюминированные щиты, вензеля. Целую ночь итальянцы ликовали на улицах. Рано утром на другой день Суворов объехал лагерь, где его восторженно встретили русские солдаты. Большой барабан гремел гулко и редко, словно билось одно, общее сердце. Неоглядными рядами стояли солдаты. И все они были подвластны его воле, жили его идеями и чувствами. Коротко напомнив им о своих наступательных принципах, Суворов воротился к себе.
Он снова попросил у Розенберга «два полчка пехоты и два полчка казаков». Розенберг его по-прежнему не понимал. Тогда вышел Багратион и сказал:
– Мой полк готов, ваше сиятельство!
– Так ты понял меня, князь Петр! Понял? Иди! – воскликнул фельдмаршал.
На лестнице Багратион встретил Ломоносова и Поздеева (первый командовал сводным гренадерским батальоном, второй – донским казачьим полком) и предложил им отправиться с ним. Менее часа спустя возвратился он к Суворову и доложил, что все готово.
– Господь с тобою, князь Петр! – напутствовал его на прощанье фельдмаршал. – Помни: голова хвоста не ждет; внезапно, как снег на голову!
Для сметливого Багратиона этого было довольно. Он немедля повел свой передовой отряд из Вероны на Валеджио. В тот же день в Валеджио направился и сам Суворов.

Сражение на р. Адда 15-17 (26-28) апреля 1799 года

2

Равнину Северной Италии окаймляют с севера и запада крутые скаты Альп, а с юга – склоны Апеннинских гор. По этой долине течет полноводная По, в которую впадают реки, образующие как бы ряд последовательных рубежей, удобных для обороны: Адидже, Минчо, Ольо, Адда, Тичино, Сезиа. Северная Италия занимает стратегически важное, ключевое положение между Францией, Швейцарией, Австрией и всем Апеннинским полуостровом. Недаром она была во все эпохи ареной для множества выдающихся военных походов.
Суворов, бивший турок среди степей, польских конфедератов среди болот и лесов, сумел и здесь, в новых условиях, применить свои простые и здравые военные понятия. Благодаря железной воле и настойчивости в достижении целей, своей неограниченной нравственной власти над войсками он, конечно, мог рассчитывать на успех.
Русские солдаты в походе рассуждали о богатстве итальянской земли и бедности ее жителей. Орошенная бесчисленными каналами, густо населенная, плодородная земля эта казалась истинным раем. Но поселяне, носившие грубые куртки, короткие штаны, красные чулки и деревянные башмаки с вбитыми в подметки гвоздями, довольствовались лапшой из кукурузной муки, редко приправленной каплей простого оливкового масла. Мясное и рыбное было для них недоступно. Маленький стаканчик красного домашнего вина из остатков винограда, смешанных с водой, довершал их обед. На вино настоящее имел право лишь старший в доме. На базаре все было дорого, особенно лакомство – лягушки, привозимые живыми в салфетках и покупаемые только вельможами.
– Даже зелено-золотистые жуки, называемые у нас хрущами, – рассказывал офицер, – составляют их любимую пищу, как для нас земляника или клубника.
Солдаты ели булки из кукурузной муки с малым добавлением пшеничной и мечтали о ржаном хлебе, щах и квасе.
Дороги были отличные, с канавами по бокам, наполненными стоячей водой. Русские войска шли споро. Появлялся Суворов на своей казачьей лошадке, скакал вдоль строя, приказывал: «Запевай!»
Вдоль да по речке, вдоль да по Казанке
Серый селезень плывет...
С подголосками, с посвистом лихим солдатским неслась над полями итальянскими удалая русская песня, изумляя самый музыкальный в мире народ. А когда вырывался перед строем ложечник и принимался трещать деревянными ложками, да идти вприсядку, тут уж не мог утерпеть сам фельдмаршал – соскакивал с лошади и начинал кружить вокруг ложечника с платочком. За барышню.
Он шутил с солдатами и подсчитывал в уме соотношение сил. Решив воспользоваться численным превосходством союзной армии, фельдмаршал намеревался оттеснить французов в горы за Геную. Затем он предполагал овладеть Миланом и Турином, обратить войска против армии Макдональда и разбить ее. После этого Суворов хотел вторгнуться во Францию, в то время как эрцгерцог Карл и русский генерал Корсаков должны были вытеснить из Швейцарии войска Массены и сдерживать на Рейне армию Журдена.
Однако под началом великого полководца были не только испытанные русские солдаты, но и австрийские войска, непривычные к его тактике; ими командовали педантичные генералы, не сумевшие развить успех при Маньяно. Шерер мог быть совершенно разгромлен во время отступления по узким проселочным дорогам. Он едва спас артиллерию благодаря энергичному генералу Моро, который сумел собрать из окрестных деревень полторы тысячи волов и вытащить на них застрявшие пушки. Но безынициативные австрийцы ограничились только посылкой конных разъездов и даже не пытались организовать преследование противника.
Прибыв 4 апреля в Валеджио, Суворов весьма ласково принял на другой день австрийских генералов, сказав Краю:
– Вам я буду обязан успехами над неприятелем. Вы открыли мне путь к победам!
Затем он сделал смотр австрийским войскам. Более часа сидел фельдмаршал на лошади, пристально вглядываясь в проходивших мимо солдат.
– Что, разобьем ли мы французов, старик? – спросил он по-немецки у седого гренадера.
– Мы бивали неприятеля с Лаудоном, а с вами еще лучше бить будем! – отвечал тот.
Суворов пропустил всю колонну и сказал окружавшим его генералам:
– Шаг хорош. Победа!
В кругу близких он, однако, не был так снисходителен и указал на нерешительность Края при Маньяно:
– Но вдруг нечистый дух шепнул: «Унтеркунфт», и преследование разбитых французов остановилось...
Австрийцам было свойственно то, что фельдмаршал неуклонно и энергично искоренял в русской армии, – немогузнайство. После того как он услышал ответы австрийских офицеров: «Ich kann nicht destimmt sagen» - «Я не могу сказать определенно», появилось подходящее ироническое словечко: «нихтбештимтзагерство». Другим было «унтеркунфт», то есть спокойствие, комфорт.
Пока корпус Розенберга подходил к Валеджио, Суворов разослал по полкам союзников русских инструкторов-офицеров и составил несколько приказов об обучении австрийцев двухсторонним сквозным атакам. Солдат Меласа эти приказы привели в совершенное изумление.
К 7 апреля в Валеджио прибыло одиннадцать тысяч русских солдат – дивизия Повало-Швейковского. Суворов разделил свои войска на три колонны, поставив во главе каждой казачьи полки. Авангардом, состоявшим из дивизии Отта и отряда Багратиона, командовал Край. Отдельная фланговая колонна графа Гогенцоллерна перешла за реку Ольо.

3

Ожидая встречи с новым для себя противником, Суворов несколько волновался. Он высчитывал дни до подхода следующей русской дивизии и припоминал действия принца Евгения Савойского на Ольо в 1701 году. Французы меж тем продолжали отступать к Адде. Занимавшая правый неприятельский фланг колонна Шерера, преследуемая по пятам Гогенцоллерном, оставила местечко Кремону, где находился главный склад военных запасов. Часть их Шерер успел уничтожить, но одиннадцать барок с артиллерийскими снарядами и четырнадцатью осадными орудиями попали в руки передовых австрийских отрядов. После отхода Шерера под угрозой оказался и левый французский фланг, которым командовал Моро, также отдавший приказ отступать к Адде.
На пути союзных войск лежала Брешиа – один из крупнейших городов Ломбардии. Понимая, какое значение будет придано его первой встрече с французами, Суворов поручил генералу Краю взять город штурмом. Подойдя к Брешиа с восточной стороны, австрийцы тотчас повели сильный артиллерийский обстрел, а Багратион обошел город слева виноградниками и отрезал французам пути возможного отступления.
Когда союзные войска двинулись к Брешиа, ее комендант генерал Бузэ с тысячью ста солдатами заперся в цитадели, а сами жители отворили городские ворота и опустили мосты. На предложения Края о сдаче французы отвечали выстрелами. Союзники расположились вокруг цитадели и начали готовиться к штурму. Видя невозможность сопротивления, 10 апреля в четыре пополудни Бузэ сдал цитадель. Теперь Суворов наладил через Брешиа связь с австрийскими войсками в Тироле.
После падения Брешиа французы воочию убедились, что с появлением Суворова союзная армия настроилась на весьма решительные действия. Победа была одержана быстро и без потерь. «С нашей стороны убитых и раненых нет», – доносил русский фельдмаршал Павлу I. Получив это известие, император приказал по окончании благодарственного молебствия в Павловске провозгласить «многолетие... победоносцу Суворову-Рымникскому». Четырнадцатилетний Аркадий Суворов был так растроган, что со слезами на глазах бросился на колени перед Павлом. Довольный его сыновними чувствами император позвал Аркадия в свой кабинет и сказал:
– Поезжай и учись у него! Лучше примера тебе дать и в лучшие руки отдать не могу!
А фельдмаршал продолжал торопить австрийцев. По его приказу войска должны были совершать ночные марши по двадцать восемь верст. Не привыкшие к таким стремительным переходам австрийцы быстро уставали, сбивались с пути, движение замедлялось вдобавок весенней распутицей, частыми переправами. Колонна, которой командовал сам Мелас, на пути к Адде была застигнута ночью ливнем. Промокшие солдаты и офицеры роптали, и престарелый Мелас, вдобавок расхворавшийся, остановил солдат, чтобы дать им обсушиться. Суворов был возмущен таким неповиновением.
«До сведения моего доходят жалобы на то, что пехота промочила ноги. Виною тому погода... – насмешливо выговаривал он Меласу. – За хорошею погодою гоняются женщины, щеголи да ленивцы. Большой говорун, который жалуется на службу, будет как эгоист, отрешен от должности... У кого здоровье плохо, тот пусть и остается назади... Глазомер, быстрота, стремительность! – на сей раз довольно».
Мелас оправдывался тем, что австрийцы, не привыкшие к подобным маршам, открыто выражают недовольство.
– На это смотреть не должно, – возразил Суворов. – Филипп, король испанский, велел выносить из Мадрида всякую нечистоту, от которой едва не сделалась зараза. Вся столица противу сего возопила. Но король сказал: «Это младенцы, которые плачут, когда их обмывают. Зато после спят крепким сном!...» Союзники тремя колоннами продолжали наступать к реке Адде. Суворов все еще не имел точных сведений о неприятеле и полагал, что французы задержатся на реке Ольо. Но 12 апреля авангард князя Багратиона, награжденного за Брешиа орденом святой Анны, овладел переправой через Ольо. Не дожидаясь остальных войск, казаки Грекова и Денисова бросились за отходившими французами и с ходу ворвались в многолюдный Бергамо, овладев и городом и цитаделью. 14 апреля вся союзная армия дошла до реки Адды и расположилась в виду неприятеля. Суворов вошел наконец в соприкосновение с главными силами Шерера и мог теперь подготовить все для удара.
Река Адда, непроходимая вброд, с крутым правым берегом у истоков и многочисленными рукавами, каналами, болотистыми берегами в устье, у впадения в По, представляла собою на всем стоверстном протяжении выгодный естественный оборонительный рубеж. Положение Шерера было критическим: отступать дальше он не мог, так как прерывалась бы связь как с войсками, действовавшими в Альпах, так и с частями, находившимися в Средней и Южной Италии. После беспорядочного отхода французы имели двадцать восемь тысяч солдат; под началом Суворова было сорок восемь тысяч. Вдобавок, боясь за фланги, нерешительный Шерер растянул свои войска на всем протяжении Адды – от Лекко до Пицигетоне. Левое крыло составляла раздробленная на тридцативерстном участке дивизия Серюрье, занимавшая оба берега Адды; в центре находилась дивизия Гранье, а правый фланг обороняли Виктор (все дивизии по восемь тысяч) и авангард Лабуасьера.
Имея численное превосходство, Суворов намеревался создать из дивизии генерала Отта, корпуса Вукасовича и казаков ударную группировку, прорвать слабый центр французов в районе Трецио и двигаться на Милан. Одновременно Багратион на правом и Гогенцоллерн на левом флангах должны были произвести отвлекающие маневры. Мелас с дивизиями Кейма и Фрёлиха оставался в резерве у Тревильо. Однако события на правом крыле понудили русского фельдмаршала изменить первоначальный план.
15 апреля, следуя по горному ущелью к Лекко, слабый отряд Багратиона (егерский полк, гренадерский батальон Ломоносова, казаки Денисова, Молчанова и Грекова) опрокинул французов и преследовал их до самого города.
Багратион разделил свои силы: одну колонну отправил в обход, другую оставил в резерве, а третью повел прямо на Лекко. Французские солдаты генерала Сойе, вытесненные из города, рассыпались густою цепью по окрестным высотам. Однако, убедившись в малочисленности неприятеля, они скоро перешли в контрнаступление. Над русскими войсками даже нависла угроза окружения.
Багратион запросил подкрепления. К четырем пополудни подоспел на обывательских подводах батальон во главе с генералом Милорадовичем и остановил французов, двинувшихся в обход по горам. По словам Суворова, Милорадович, «выпередя быстро прочие войска, тотчас вступил в дело с великою храбростию и хотя старея был князя Багратиона, но производимое сражение великодушно кончить предоставил ему». Два батальона под личным командованием генерал-лейтенанта Повало-Швейковского окончательно решили исход кровавого сражения. Французские эскадроны, врезавшиеся в колонну, «были сколоты до последнего человека», остальные искали спасения за рекой. Суворов, с тревогой следивший за этим ожесточенным двенадцатичасовым боем, сказал напоследок:
– У Лекко чуть было мою печенку не проглотили.
Французы потеряли здесь около тысячи человек, и отряд Сойе оказался разорванным надвое. Теперь Суворов уточнил свой план переправы через Адду. Багратион без кавалерии должен был форсировать реку у Лекко, Секендорф – в Лоди, а Мелас – атаковать предмостные укрепления у Кассано. В тот же день, 15 апреля, генерал Шерер был отставлен от должности командующего Итальянской армией, и на его место назначили наиболее выдающегося после Бонапарта французского генерала – тридцатишестилетнего Моро. Он пользовался уважением в армии и в народе, отличался благородством и твердостью духа.
Характеризуя Шерера, сам Наполеон в своих записях об итальянской кампании отмечал, что у него «не было недостатка ни в уме, ни в храбрости, но ему недоставало характера. Он рассуждал о войне смело, но неопределенно, и был к ней непригоден. Военный человек должен иметь столько же характера, сколько и ума. Люди, имеющие много характера и мало ума, мало пригодны к этой профессии. Лучше иметь больше характера и меньше ума. Люди, имеющие посредственный ум, но недостаточно наделенные характером, часто могут иметь успех в этом искусстве. Полководцы, обладавшие большим умом и соответствующим характером, – это Цезарь, Ганнибал, Тюренн, принц Евгений и Фридрих».
Показательно, что Наполеон не называет еще одного военачальника, в котором великий ум гармонически сочетается со стойким характером, – Суворова. В записях о войне 1799 года вообще заметно стремление принизить русского фельдмаршала, лишившего в сказочно короткий срок Францию всех завоеваний Бонапарта в Италии. Железный характер Суворова проявлялся во всем, даже в той фразе, которой он встретил назначение Моро:
– И здесь вижу я перст провидения: мало славы было разбить шарлатана. Лавры, которые похитим у Моро, будут лучше цвести и зеленеть!
Моро принял армию при крайне неблагоприятных обстоятельствах – растянутость позиции могла обернуться поражением. Он попытался спасти положение, поспешно приказав сосредоточить дивизии – Гренье и Виктора у Ваприо и Кассано, Серюрье – у Бревио. Но Суворов не дал противнику произвести перегруппировку. В ночь с 15 на 16 апреля у Сан-Джервазио, против Треццо, саперы австрийской дивизии Отта начали сооружать понтонный мост.
Чтобы не привлекать внимания французов, нарочно было выбрано самое неудобное для переправы место: крутой изгиб реки, чрезвычайно быстрое течение и утесистый берег. Убежденные в том, что мост навести здесь невозможно, тем более в ночное время, французы даже не выставили постов на берегу. Они осознали свою ошибку лишь к утру, когда несколько сот австрийских егерей и казаков уже перешли по мосту. Начала переправляться дивизия Отта, за нею казачьи полки Денисова, Молчанова и Грекова, прибывшие из Лекко, и, наконец, дивизия Цопфа.
Успех обеспечили стремительные казаки во главе с походным атаманом Денисовым. Они быстро обскакали Треццо с севера и погнали французов к Поццо и Ваприо. Моро, поняв, что именно в этом пункте будет произведена главная атака союзников, поспешил на место боя и сам едва не попал в плен к казакам, добравшимся уже до главной ставки французской армии в Инцаго. Он послал приказание генералам Гренье и Виктору ускорить движение к Ваприо. Появившийся Гренье остановил дивизию Отта, а затем, дождавшись подкреплений, сам перешел в наступление. На помощь Отту подоспел с двумя главными батальонами и двумя эскадронами дивизии Цопфа маркиз Шателер. Однако и он не смог сдержать напора французов. Один из австрийских батальонов был весь искрошен вражеской кавалерией.
Вновь отличился атаман Денисов. Собрав все три казачьи полка, он вместе с венгерскими гусарами атаковал левый фланг и оттеснил французов к Поццо. По словам Суворова, «казаки кололи везде с свойственною россиянам храбростью, побуждаемы будучи мудрым и мужественным воином, их походным атаманом Денисовым, как в его сотовариществе полковником Грековым». Приспел от Милана французский кавале- рийский полк, но казаки управились и с ним, захватив множество пленных, в их числе и генерала Бекера. После упорного боя дивизия Цопфа заняла деревни Поццо и Ваприо. Моро еще надеялся удержаться на позиции между Кассано и Инцаго, но сильная канонада, а затем вид бегущих со стороны Кассано французских солдат обеспокоили его – грозило окружение.
Одновременно с переправой через Адду у Треццо Суворов приказал Меласу направить дивизии Кейма и Фрёлиха к Кассано. Затем эти части должны были перейти Адду у Горгонцоле и отрезать французам путь к отступлению. Медлительность и вялость австрийцев не позволили до конца выполнить этот план. В течение шести часов тридцать тысяч солдат Кейма и Фрёлиха безрезультатно штурмовали предмостные укрепления, защищаемые одной французской полубригадой в составе двух тысяч человек. Энергичный Моро успел за это время подтянуть к Кассано часть дивизии Виктора. К четырем пополудни из Треццо прибыл сам Суворов.
С его появлением австрийские войска словно преобразились, исчезли пассивность и нерешительность. Сделав небольшую перегруппировку и повелев выставить батарею из 30 орудий, фельдмаршал воодушевил войска на новую решительную атаку. Австрийцы так быстро ворвались в неприятельское расположение, что французы не успели поджечь за собой мост и бросили орудия. В числе убитых был республиканский генерал Аргу. Дивизии Кейма и Фрелиха все-таки вышли в тыл французам, отступавшим от Ваприо. Австрийские колонны были, однако, так измучены непрерывным двенадцатичасовым сражением, что остановились прямо в поле. Одни «залетные» донцы преследовали неприятеля.
В ночь на 17 апреля корпус Вукасовича сбил вражеские посты у Бривио и, переправившись через Адду, оттеснил генерала Гилье.
Последним драматическим эпизодом битвы при Адде было поражение генерала Серюрье. Республиканской армии приходилось расплачиваться за ошибки Шерера. В продолжение всего 16 апреля, пока длился бой у Ваприо и Кассано, в восьми верстах от сражения, можно сказать, за спиною у австрийцев, бездействовала трехтысячная группировка Серюрье. Пунктуальный генерал, ожидая указаний от Моро, оставался у деревни Падерно. Он даже не подозревал, что битва уже проиграна. Утром 17 апреля корпус Вукасовича наткнулся на французов. Те сперва упорно оборонялись, но когда Серюрье увидел подходившие войска Розенберга, то понял, что дальнейшее сопротивление бессмысленно, и сложил оружие.
Таким образом, в три дня – 15, 16 и 17 апреля – решена была участь Ломбардии. Перед союзниками открылся путь к Милану. Французы потеряли в трехдневной битве убитыми и ранеными свыше двух с половиной тысяч, а пленными до пяти тысяч человек. Суворов назвал Адду Рубиконом на дороге в Париж, похвалил австрийцев, которые «бились хватски холодным оружием», и особенно отметил донских казаков Денисова.
Препровождая Суворову бриллиантовый перстень со своим портретом, Павел I писал: «Примите его в свидетели знаменитых дел ваших и носите его на руке, поражающей врага... Сына вашего я взял к себе в генерал-адъютанты со старшинством и оставлением при вас. Мне показалось, что сыну вашему и ученику неприлично быть в придворной службе».

4

Появление союзных войск в двадцати верстах от Милана повергло в ужас французских комиссаров, пребывавших в столице Цизальпинской республики. Вместе с дивизией Гренье они покинули город и поспешили на запад, в Турин. В миланской цитадели был оставлен гарнизон под командованием генерала Бешо.
Донские казаки окружили город, взломали ворота и, отразив вылазку из замка, погнали французов, из которых многие погибли, а многие попали в плен. Как и в других городах Италии, уставшие от поборов и грабежей миланские жители истребляли деревья вольности, фригийские колпаки, стирали надписи – «Свобода, братство, равенство». Тем временем к Милану подходили дивизии Отта и Цопфа, за ними Фрёлих и Кейм. Суворов оставил войска в нескольких верстах от города, отложив торжественное вступление в Милан до 18 апреля, светлого дня пасхи.
К вечеру неподалеку от палатки фельдмаршала разбит был большой шатер – походная русская церковь. Тысячи солдат и офицеров в глубокой задумчивости ожидали начала службы. Здесь находились не одни русские. Католическая пасха уже миновала, но из австрийского лагеря пришли сербы, словаки, валахи послушать пасхальные песнопения.
Ночная тьма поглотила лица, ярко освещен был только походный шатер. Подъехало несколько колясок с русскими и австрийскими генералами. Суворов вышел из первой в отечественном фельдмаршальском мундире и при всех орденах.
Убранство военной церкви было скромным – полотняный, натянутый на рамках иконостас с прикрепленными немногочисленными образами, настланный из досок амвон и два-три медных подсвечника. Лишь только полководец появился, в храме началась служба. Старик священник, один из суворовских чудо-богатырей, поднял крест, за ним двинулись офицеры с ветхими хоругвями, расшитыми стеклянными бусами и шелком, далее хор певчих, сам фельдмаршал с тихо мерцавшей в руках восковой свечкой, австрийские и русские генералы.
На пути следования крестного хода к нему присоединялись новые массы людей. Пламя десятков тысяч свечей трепетало во мраке.
– Утренюем утреннюю глубоку! – запевал дрожащим старческим голосом священник.
– И вместо мира песнь понесем владыке! – подхватывал хор, в котором выделялся голос фельдмаршала.
– Да воскреснет бог и расточатся врази его! – о этими словами мирная тишина ночи была нарушена. На равнине около походного храма загремели сотни орудий.
Наутро колонны потянулись к Милану.
Незадолго до того Розенберг представил Суворову двух русских чиновников, посланных в войска для тайного надзора за политическими вольнодумцами. Фельдмаршал выбежал к ним, утирая лицо тряпицей.
– Кто это такой? – спросил он у Розенберга, показывая на одного.
– Это статский советник Фукс.
– Ах, помилуй бог, какой ты худощавый! – удивился Суворов, оглядывая его от косицы до башмаков. – Тебе надобно со мною ездить верхом! А это кто?
– Статский советник Башловский.
– Ах, как же ты толст! – сказал Башловскому фельдмаршал. – Я к тебе залезу в брюхо, когда озябну.
Впрочем, познакомившись с Фуксом покороче, фельдмаршал взял его к себе «по военным письменным делам» и не расставался с ним в продолжение всей кампании. В день въезда в Милан, решив подшутить над жителями, Суворов приказал Фуксу, одетому в шитый дипломатический мундир, ехать впереди пышной свиты. Сам фельдмаршал в белом австрийском кителе держался поодаль.
У городских ворот Суворова встретил Мелас. Престарелый генерал, видя, что фельдмаршал хочет его обнять, потянулся к нему и, потеряв равновесие, упал с лошади.
Народ теснился на улицах, все гремело от криков:
– Eviva Szuworow! [Да здравствует Суворов! (итал.).]
В ответ на приветствие Фукс важно раскланивался. В странном на первый взгляд поступке фельдмаршала таился свой иронический смысл: так же восторженно три года до того миланцы встречали Бонапарта.
Суворов поселился в доме герцогини Кастильоне, там же, где останавливался перед тем Моро. Расставаясь с Фуксом, полководец поблагодарил его:
– Егору Борисовичу спасибо! Хорошо раскланивался, помилуй бог, как хорошо!
В тот же день Суворов присутствовал на приеме, организованном хозяйкой дома. Он был учтив, любезен и остроумен. Когда тридцатилетняя герцогиня представила ему свою двенадцатилетнюю дочь, то фельдмаршал воскликнул:
– Помилуйте, сударыня, вы еще сами молоденькая прелестная девушка!
Когда же он услышал, что герцогиня разведена с мужем, то сказал:
– Я еще не видал в свете чудовища! Пожалуйста, покажите мне его!
В честь Суворова назначено было молебствие в соборе. Войска выстроились на городских улицах шпалерами. Между их рядами в парадной позолоченной карете ехал полководец, надевший австрийский фельдмаршальский мундир и все награды. У входа в собор Суворова приветствовал архиепископ, которому русский командующий отвечал по-итальянски. Для фельдмаршала в церкви устроили почетное место на возвышении, покрытое красным бархатом с золотыми украшениями. Суворов, однако, отказался стать туда и молился со всеми. Когда полководец вышел, миланцы стали бросать ему под ноги венки и цветы, падали ниц и пытались поймать полу его мундира.
– Как бы не затуманил меня весь этот фимиам, – говорил он потом, – теперь ведь пора рабочая!
Дома его ожидал парадный обед, на который были приглашены знатнейшие жители города и австрийские генералы. Суворову представили пленных французских военачальников, которых он также позвал к себе, похристосовался с ними в честь светлого воскресенья и заставил их по-русски отвечать «Воистину воскрес». Один из пленников, Серюрье, в разговоре с фельдмаршалом заметил, что его атака Адды была слишком смелой.
– Что делать, – с иронией отвечал Суворов, – мы, русские, воюем без правил и без тактики. Я еще из лучших.
Он совершенно очаровал Серюрье любезностью, приказал вернуть ему шпагу, сказав при этом: «Кто владеет ею так, как вы, не может быть лишен ее», – и отпустил французского генерала в Париж, взяв с него честное слово не воевать в эту кампанию против союзников. Серюрье пытался воспользоваться благосклонностью фельдмаршала и просил освободить весь сдавшийся отряд. Суворов не уступил ему на этот раз, хотя и сказал, что «черта эта делает честь вашему сердцу». Он заверил француза, что с пленными будут обходиться хорошо, выразил надежду встретиться скоро в Париже и просил перевести ему двустишие Ломоносова.
Великодушный лев злодея низвергает;
Но хищный волк его лежащего терзает...
Когда Серюрье вышел из комнаты, у него невольно вырвалось восклицание:
– Quel homme! [Какой человек! (франц.).]
Все эти дни Милан жил разговорами о Суворове и его армии. Особое любопытство вызывали бородатые казаки, которых итальянцы прозвали «русскими капуцинами». По случаю светлой недели солдаты русского корпуса, встречаясь, всякий раз христосовались, изумляя миланцев, отчего это они так нежно целуются на каждом шагу. Впрочем, солдаты считали своим долгом христосоваться и с итальянцами, и те исполняли этот обряд с немым удивлением.
Только три дня оставался Суворов в Милане. Поручив административные заботы Меласу, он принялся об- думывать план дальнейших действий. Хотя на улице стояла настоящая теплынь, фельдмаршал приказал вытапливать печь, отчего в его комнатах царил жар, словно в парной. Собравшиеся у него маркиз Шателер, секретарь Фукс и квартирмейстер Края Антон Цаг, все в мундирах, с напудренными прическами, страдали, но терпели. Один русский полководец, в нижней белой рубахе и босой, чувствовал себя, по-видимому превосходно. Он быстро просматривал карты, ворохом лежавшие на столе, и время от временя высказывал свои соображения Шателеру о предстоящем походе.
Форсированием Адды Суворов уже превзошел ту цель, которой ограничивались помыслы австрийского двора. Правда, за спиной у союзников оставались занятые французами крепости Пескиера и Мантуя на реке Минчио да блокированная Секендорфом и Гогенцоллерном Пицигетоне на Адде. Русский командующий беспрестанно получал из Вены напоминания о скорейшем взятии Мантуи. Но не в его правилах было тратить драгоценное время на осаду. Это только дало бы возможность остаткам разбитой армии Моро, откатившейся в Пьемонт, оправиться и собраться с силами. Ожидалось также, что армия Макдональда объединится с гарнизонами, разбросанными в Южной Италии, и двинется на север. Суворов ясно видел, что главная его задача – не допустить соединения армий Макдональда и Моро. Все остальное он считал побочным, второстепенным.
Однако приходилось считаться и с требованиями гофкригсрата. После несчастий, постигших австрийцев под Мантуей в 1796–1797 годах, в период наполеоновских побед, им казалось, что в ней сосредоточено все благополучие.
– Барон Тугут именует в письмах Мантую непреступною твердынею и ключом Италии! – скороговоркой проговорил Суворов. – Она будет взята другом моим Краем. Но зачем лгать, называть ее первейшею? Так величает ее Бонапарт. Верно, он хочет прикрасить свое хвастовство и прикрыть свои ошибки! Крепость, которую Бонапарт взял в один месяц и двадцать пять дней, не заслуживает такого пышного названия. Один солжет, а тысячи повторяют!
Он подбежал к Цагу и выхватил план Мантуи из его рук:
– Вот она! Где же ее неприступность? Бастион и равелин по обеим сторонам ворот! Это и пугает. Вся сила ее в форте Сен-Джорджо. Зато какие выгоды для осаждающих! Если они овладеют башнею Терезе, в их руках шлюзы. Спусти их – осушишь каналы!
Фельдмаршал вернулся к столу и нашел другую карту:
– Зачем не говорят о Тортоне? Вот крепость, стоящая на высоте скалы и обошедшаяся в пятнадцать миллионов королю Сардинскому. Она неприступна! Ни гаубицы, ни бомбы ее не достигают! Она превосходит Мантую – и будет также в наших руках!
В плане, продиктованном маркизу Шателеру, предполагалось, что союзные войска разделятся на две части. Уступая венским тактикам, Суворов выделял двадцатипятитысячную армию Края для осады Мантуи и охранения Вероны, Леньянго, Брешиа. Для наступательных действий у него оставалось тридцать шесть тысяч солдат – восемнадцать тысяч русских и столько же австрийцев. С этой армией он собирался перейти реки Тичино и По, разбить Макдональда, а затем обратиться к Турину против Моро. С тыла Макдональду должны были угрожать неаполитанские войска вместе с русскими, английскими и турецкими десантными отрядами. Связь между частями союзной армии будет осуществлять корпус Гогенцоллерна. Саму Миланскую цитадель обложит генерал Латерман, а с запада его прикроет генерал Вукасович. Со стороны Швейцарии Северную Италию охраняют отряды тирольской армии.
Все масштабнее, все шире становились суждения русского полководца. Он размышлял о роли других союзных армий – тирольской и рейнской, говорил о возможности изгнания из Швейцарии французских войск. Восхищенные слушатели едва успевали следить за полетом его мысли. Цаг между тем снял с себя галстук и мундир. Внезапно фельдмаршал остановился, поглядел на него и бросился целовать:
– Люблю, кто со мною обходится без фасонов!
– Помилуйте! – воскликнул Цаг. – Здесь можно сгореть!
– Что делать, – засмеялся Суворов, – ремесло наше такое! Быть всегда близ огня. А потому я здесь от него не отвыкаю.
В кабинет вошел выбритый до синевы темноволосый гигант Милорадович, любимец Суворова, молодой и беззаботный весельчак.
– Знаешь ли ты, – обратился к нему фельдмаршал, – трех сестер?
– Знаю, ваше сиятельство! Вера, Надежда, Любовь!
– Так! – подхватил командующий. – Ты русский, ты знаешь! С ними слава и победа, с ними бог!
Еще до получения грандиозного плана русского фельдмаршала император Франц выслал рескрипт, перечеркивающий всю идею Суворова. Командующему итальянской армией вменялось в обязанность ограничить «главные действия свои левым берегом реки По», «особенное же внимание» обратить «на обеспечение себя в завоеванных областях покорением находящихся в них крепостей, какова, например, Мантуа». Гофкригсрат был явно перепуган обширными и смелыми замыслами Суворова. В специальных дополнениях к рескрипту вновь ограничивались его наступательные действия.
Впрочем, рескрипт из Вены поступил тогда, когда союзная армия перешла уже на правый берег реки По. Суворов не собирался ожидать ответа в Милане.

 


Назад

Вперед!
В начало раздела




© 2003-2019 Адъютант! При использовании представленных здесь материалов ссылка на источник обязательна.

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru