: Материалы  : Библиотека : Суворов : Кавалергарды :

Адъютант!

: Военнопленные 1812-15 : Сыск : Курьер : Форум

О. Михайлов

Суворов

 

Глава 20. Смерть и бессмертие

Остановись, прохожий!
Здесь человек лежит, на смертных не похожий;
На крылосе, в глуши, с дьячком он басом пел
И славою, как Петр иль Александр, гремел.
Ушатом на себя холодную лил воду
И пламень храбрости вселял в сердца народу.
Не в латах, на конях, как греческий герой,
Не со щитом златым, украшенным всех паче,
С нагайкою в руках и на казацкой кляче
В едино лето взял полдюжины он Трой...
Одною пищею с солдатами питался,
Цари к нему в родство, не он к ним причитался.
Был двух империй вождь; Европу удивлял;
Сажал на трон царей и на соломе спал.
А. С. Шишков

Недолго оставалось великому полководцу жить на земле после швейцарского похода. Но эти последние полгода он, сделавшись личностью уже легендарной, находился как бы в фокусе всеобщего внимания, вос- хищения и поклонения. В продолжение всего похода в далекой России ожидали сведений о разыгравшейся кровавой драме. Только во вторых числах октября в Петербурге получили известия об исходе кампании. «Да спасет вас господь бог за спасение славы государя и русского войска, – писал Суворову Ростопчин, – до единого все награждены, унтер-офицеры все произведены в офицеры». 28 октября 1799 года Павел I пожаловал полководцу звание генералиссимуса всех Российских войск. «Ставя вас на высшую степень почестей, – отмечал император, – уверен, что возложу на нее первого полководца нашего и всех веков». До этого в России было лишь два генералиссимуса: с 1727 года Меншиков и с 1740 муж императрицы Анны Леопольдовны Антон-Ульрих. Но в отличие от них Суворов заслужил свое звание не положением, а боевыми подвигами и трудами.
– Другому этой награды было бы много, Суворову мало: ему быть ангелом! – пылко сказал Павел Ростопчину.
Увы, стать любимцем русского императора оказалось еще опаснее, чем пребывать у него в немилости.
Русский полководец еще мечтал продолжить войну, вынашивал новые планы: «Вернее было бы отдать Швейцарию эрцгерцогу на руки... Россиян же обратить на Италию, где знакомой там Бонапарте оказаться может. Я все настою на пиамонтскую армию, на экспедицию через Дофине. Депот в Турине готов; а ежели что Тугут утащил, то пришлет назад».
Русские военные историки не раз высказывали предположения о том, какова была бы судьба Италии, останься там Суворов, так жаждавший встречи с Бонапартом. Они отмечали, что трудно сравнивать почти независимого Бонапарта (а впоследствии самовластного Наполеона) с подневольным главнокомандующим. Однако по широте взгляда и остроте ума, по силе железной воли Суворов, конечно, не уступал французскому полководцу, а по глубине образования, знанию военной истории, ясности суждений, насколько это видно из письменных источников, был наравне с Наполеоном, в некоторых случаях даже превосходя его.
Мечтая сравниться с Бонапартом, Суворов не мог спокойно видеть австрийцев и разговаривать с ними. На приеме, устроенном в городе Линдау, он сказал присланному к нему эрцгерцогом Карлом генералу фон Коларедо:
– Вы мне привезли приказание от эрцгерцога. В Вене я у его ног, но здесь совсем другое, и получаю я приказания только от моего государя!
После этого Суворов стал обходить русских генералов и офицеров. Отличившихся в швейцарском походе он хвалил, с некоторыми целовался, а одному генералу из корпуса Римского-Корсакова порекомендовал после цюрихского поражения подать в отставку. Несчастный Римский-Корсаков, находившийся тут же, не дождавшись разноса, потихоньку удалился.
– Вы видели, господа! – обратился ко всем присутствующим русский главнокомандующий. – Корсаков ушел, хотя ни он мне, ни я ему не сказали ни слова. Он более несчастлив, чем виновен. Пятьдесят тысяч австрийцев шагу не сделали, чтоб его поддержать, – вот где виновные. Они хотели его погубить, они думали погубить и меня, но Суворов на них!..
Употребив крепкое слово, солдат-полководец повернулся к австрийскому генералу:
– Скажите эрцгерцогу, что он ответит перед богом за кровь, пролитую под Цюрихом!
Дело дошло уже, таким образом, до попреков и даже оскорблений. Впрочем, Суворов здесь лишь разделял общее негодование. Что можно было сказать о русско-австрийском союзе, если 15 ноября Ростопчин получил повеление Павла I: «Когда придет официальная нота о требованиях двора венского, то отвечать, что это есть галиматья и бредни».
В тот же день, 15 ноября, русские войска, несмотря на все просьбы и требования императора Франца, выступили из Аугсбурга в Россию. Замыслив против Франции что-то наподобие крестового похода, Павел теперь ясно сознавал, что только он один бескорыст- но действовал во имя идеи, в то время как остальные союзники эксплуатировали ее для собственной выгоды.
Хотя сам Суворов неотвязно мучился из-за неполного успеха итальянской кампании и неудачи кампании швейцарской, современники видели в нем победителя и триумфатора: в городах Германии и Чехии его встречали с музыкой, хоры исполняли кантаты в его честь, девушки подносили лавровые венки. Один из очевидцев, шведский генерал Армфельд, так описал появление русского генералиссимуса на спектакле в Праге:
«Театр был иллюминирован, за билеты платили тройную цену. Когда Суворов появился в ложе эрцгерцога Карла, театр разразился громом рукоплесканий, криками «Ура! Виват Суворов!», и вообще публику охватил необычайный энтузиазм. Когда прошел пролог, написанный в его честь, приветствия повторились так же шумно. Суворов, одетый в австрийский фельдмаршальский мундир и во всех орденах, отвечал криком «Да здравствует Франц!» и несколько раз пытался остановить превознесение своего имени, но без успеха, так что наконец перестал жестикулировать и только низко кланялся. Затем он благословил зрителей в партере и ложах, и, что особенно замечательно, никло не находил его смешным; напротив, все отвечали ему поклонами, точно папе. В антракте одна молодая дама высунулась из соседней ложи, чтобы лучше разглядеть его. Суворов пожелал с ней познакомиться и, когда она была ему представлена, протянул ей руку, но дама так сконфузилась, что не подала ему своей. Тогда он взял ее за нос и поцеловал; публика расхохоталась».
В шумных празднествах в Линдау, Аугсбурге, Праге, Пильзене, в разработке новых замыслов и планов Суворов на время забывал о недугах, преследовавших его с самого Кончанского. Но потом наступала общая слабость, мучили кашель и озноб. Ночью в Праге генералиссимус так озяб, что выскочил из спальни и стал бегать по приемной, выискивая с Прохором, откуда же дует. Порою уже отрешенность одолевала великого полководца. Разговаривая как-то со своим квартирмейстером о «Дон-Кихоте», Суворов грустно пояснил:
– Ja, aber, mein lieber Zag, wir alle donkischotienen. [Да, но, мой милый Цаг, мы все донкихотствуем (нем.).] И над нашими глупостями, горе-богатырством, платоническою любовью, сражениями с ветряными мельницами так же бы смеялись, читая сию книгу, если бы у нас были Сервантесы. Я, читая сию книгу, смеялся от души. Но пожалел о бедняжке, когда фантасмагория кукольной комедии его начала потухать перед распаленным его воображением и он наконец покаялся, хотя и с горестию, что был дурак. Это болезнь старости, и я чувствую ее приближение.
Тотчас по выезде из Праги он ощутил себя нездоровым, а в Кракове уже должен был остановиться для лечения. Кое-как дотащился Суворов до Кобрина и здесь слег. Болезнь развивалась. Необычайно чистоплотный, он особенно страдал от «огневицы» и гнойных опухолей. «12 суток не ем, а последние 6 ничего, без лекаря, – писал генералиссимус Ростопчину 9 февраля 1800 года. – Сухопутье меня качало больше, нежели на море. Сверх того тело мое расцвело: сыпь и пузыри – особливо в згибах... Я спешил из Кракова сюда, чтоб быть на своей стороне, в обмороке, уже не на стуле, но на целом ложе».
Все это время не отлучавшийся от Суворова Багратион поспешил в Петербург с донесением об опасном характере болезни. В Кобрин примчались сын полководца и лейб-медик Павла Вейкарт. Больной не слушался придворного врача, предпочитая ему фельдшера Наума, а на совет Вейкарта ехать на теплые воды возразил:
– Что тебе вздумалось? Туда посылай здоровых богачей, прихрамывающих игроков, интриганов и всякую сволочь. Там пусть они купаются в грязи, – а я истинно болен. Мне нужна молитва в деревне: изба, баня, кашица и квас. Ведь я солдат.
Вейкарт отвечал, что Суворов не солдат, а генералиссимус.
– Правда, – услышал он в ответ, – но солдат с меня пример берет.
Что болезнь Суворова сильно зависела от его душевного состояния, подтвердилось, когда были получены новые приятные вести из Петербурга. Генералиссимусу в столице готовился необыкновенно торжественный прием: придворные кареты должны были встретить его у самой Нарвы; войскам приказано было выстроиться по обеим сторонам улиц и встречать полководца барабанным боем и криками «ура!».
Суворов повеселел, почувствовал себя лучше и решился потихоньку ехать дальше. Но на пути в Петербург как громом поразила его внезапная немилость императора. 20 марта последовал грозный рескрипт: «Господин генералиссимус, князь Итальянский, граф Суворов-Рымникский. Дошло до сведения моего, что во время командования вами войсками моими за границею имели вы при себе генерала, коего называли дежурным, вопреки всех моих установлений и высочайшего устава. То удивляясь оному, повелеваю вам уведомить меня, что побудило сие сделать».
Нарушение было пустяковым, придирка казалась особенно нелепою после всех изъяснений в любви. Еще недавно Павел писал: «Не мне тебя, герой, награждать, ты выше мер моих, но мне чувствовать сие и ценить в сердце, отдавая тебе должное». Все терялись в догадках, искали причину в поступках Суворова. Между тем, как верно заметил А. Петрушевский, ее следовало искать «в духовной натуре императора Павла», болезненно впечатлительного и переменчивого. Все приготовления к торжественной встрече были отменены, да теперь Суворов и не нуждался в ней. Чуть живой въехал он в Петербург 20 апреля и остановился в доме Хвостова на Крюковом канале.
Жизнь медленно угасала, слабела память, и учащался бред. Между тем явившийся от Павла генерал оставил записку, в которой было сказано, что генералиссимусу не приказано являться к государю. На смертном одре Суворов сказал любимцу императора графу Кутайсову, приехавшему потребовать отчета в его действиях:
– Я готовлюсь отдать отчет богу, а о государе я теперь и думать не хочу...
Суворов умирал, хорошея лицом, которое становилось спокойным и просветленным.
Стоял ясный, не по-петербургски погожий майский день, и деревья сторожко – не прихватит ли поздний морозец? – разворачивали нежную свою зелень. А далеко на юго-западе, в древней полуденной стране, недавно покинутой Суворовым, шли уже в рост травы, буйствовали цветы. За Альпами погромыхивали громы, под трехцветными знаменами собирались колонны солдат в синих мундирах, и маленький человек с налипшей на лбу прядкой, еще худощавый, в знаменитой уже треуголке, готовил австрийцам новые Канны, первой жертвой которых должен был стать Мелас.
Новый, XIX век входил в свои права. Реакционный романтик, российский император-сумасброд в Михайловском замке не на много пережил Суворова. Попирая расчет и самый здравый смысл, он восстановил против себя двор, гвардию, духовенство, купечество и был убит 12 марта 1801 года с молчаливого согласия собственного сына.
Ничего от Павла не перешло потомству, разве что стиль мебели. Смерть Суворова означала уже его новую жизнь. Заветы великого полководца, как бы частицы бессмертной его души, остались в сердцах людей – чудо-богатыря и сержанта Ребиндерова полка Якова Старкова и капитана Алексея Ермолова, семнадцатилетним юношей получившего из рук фельдмаршала боевого Георгия; черноволосого гиганта генерала Милорадовича, выказавшего чудеса храбрости в Альпах, и будущего гусара – поэта и партизана Дениса Давыдова, как святыню хранящего память о встрече с русским Марсом; прямодушного князя Багратиона и мудрого Голенищева-Кутузова.
Всем им предстояло вскоре спасти отечество от нашествия, быть может самого грозного со времен Батыя.

 


Назад

В начало раздела




© 2003-2018 Адъютант! При использовании представленных здесь материалов ссылка на источник обязательна.

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru