: Материалы  : Библиотека : Суворов : Кавалергарды :

Адъютант!

: Военнопленные 1812-15 : Сыск : Курьер : Форум

 

Падение Польши и Суворов

(Сообщение в Николаевской академии генерального штаба ординарного профессора полковника П. А. Гейсмана)

Публикуется по изданию: Суворов в сообщениях профессоров Николаевской академии генерального штаба. — СПб: Типолитография А. Е. Ландау, 1900.

 

Польша как государство. Отношения к России до 1762 года. Программа Императрицы Екатерины II и ее польские войны. Участие Суворова: а) в 1-й польской (конфедератской) войне 1768 – 1772 гг. и б) в 3-й польской войне 1794 года. Место Суворова в ряду деятелей по объединению России. Заключение.

 

Вступление

[85]
В ноябре 1863 года, по поводу протеста князя А. А. Суворова против чествования выдающегося деятеля по довершению объединения России, Михаила Николаевича Муравьева, поэт Ф. И. Тютчев обратился к нему со следующим стихотворением:

«Гуманный внук воинственного деда,
Простите нам, наш симпатичный князь,
Что, Русские, Европы не спросясь!..
Как извинить пред вами эту смелость?
Как оправдать сочувствие к тому,
Кто отстоял и спас России целость,
Всем жертвуя народу своему;
Кто всю ответственность, весь труд и бремя
Взял на себя в отчаянной борьбе –
И бедное, замученное племя,
Воздвигнув к жизни, вынес на себе?..
Кто, избранный для всех крамол мишенью, [86]
Стал и стоит, спокоен, невредим,
Назло врагам, их лжи и озлобленью,
Назло,– увы! – и пошлостям родным.
Так будь и нам позорною уликой
Письмо к нему от нас, его друзей!
Но нам сдается, князь, ваш дед великий,
Его скрепил бы подписью своей».

В этом стихотворении поэт замечательно верно схватил самую сущность исследуемого вопроса и отметил разногласие в отношении его понимания, существовавшее среди русских людей как в XVIII столетии, так и в течение всего XIX века.
Где же ключ к уразумению истины, как не в истории?
Для разъяснения всего поставленного выше вопроса необходимо попытаться ответить на частные вопросы, перечисленные в программе1, и этим путем выяснить, какое место должно быть отведено Суворову в ряду тех русских людей, общими усилиями которых была уничтожена так называемая «Польша».

 

I. «Польша», как государство?

В IX веке запанных славян теснили грозные и неумолимые враги, те самые, кои позже избрали себе следующий девиз: “Man muss die Slaven an die Wand drücken!” Они распространяли среди славян железом и кровью учение, основанное на кротости и любви к ближнему. Это и вызвало образование небольшого польского [87] государства, обнимавшего земли по средней Одре с Вартою и по средней Висле с центром тяжести в нынешней познанской области (Гнезно). В конце X века поляки принимают христианство и подчиняются влиянию Запада, т. е. немцев и Рима.
Болеслав I Храбрый (992–1025) становится независимым королем Польши, раздвигает ее пределы и пытается образовать славянскую империю, как противовес империи римско-германской, но его преемники не в силах продолжать его дело, и Польше приходится лишь отстаивать свое самобытное существование. При Болеславе I польский народ уже разделен на вполне свободных земледельцев – шляхту и лично свободных, но податных кметов, не считая крепостных, вернее рабов. Шляхта – многочисленное ядро народа, преимущественно вооруженная, воинская его часть; она обязана военной службой по отношению к королю; это и ее обязанность, и ее право. Военная служба становится ремеслом и принадлежностью благородного класса общества.
Королевская власть и после Болеслава I была еще сильна, но шляхта и выделявшиеся из ее среды магнаты пользовались всеми удобными случаями для увеличения своих прав и преимуществ, в ущерб верховной власти. Это и явилось первою причиною слабости Польши; второю же ее причиною была утвердившаяся в Польше в первой половине XII века удельная система.
Вследствие этой слабости Польша не могла отстоять своих западных родичей против немцев, потеряла свою собственную область, Силезию, и не могла справиться даже с пруссаками. Один из князей Мазовии, [88] Конрад, призвал на помощь против них тевтонский орден, который утвердился в Пруссии, а заем начал захватывать и польские земли.
Польше, окруженной со всех сторон врагами, угрожала гибель. Кое-как она спаслась от этой гибели в начале XIV века, когда были объединены уцелевшие еще о поползновений соседей польские земли.
Казимир III Великий (1333–1370), воспользовавшись пресечением Галицкой линии дома Рюриковичей, присоединил к Польше русское галицкое княжество. Таким образом, поляки начали «насаждать культуру» на русской почве, среди русского народа и на погибель этому народу. Это их историки и считают «миссией польского народа на востоке».
После Казимира III права магнатов и шляхты увеличились настолько, что с тех пор король не мог направлять государственные дела без их участия.
В 1386 году магнаты заставили королеву Ядвигу выйти замуж за Ягайлу (Ягелло) Ольгердовича, великого князя литовского и русского. Объясняется это тем, что хотя Литва и враждовала с Польшей, но являлась для нее наилучшим союзником в борьбе против общего врага, тевтонского ордена. Литве угрожал сверх того и другой немецкий же орден меченосцев, утвердившийся у устьев Западной Двины. Соединенные силы обоих орденов, подкрепляемые приливом рыцарства, главным образом из Германии, угрожали самому существованию Литвы (под предлогом обращения в христианство). Но во главе Литвы в первой половине XIV века стал талантливый князь Гедимин. Он объединил Литву, присоединил к ней княжества: волынское, киевское и черниговское, [89] и некоторые другие русские земли, принял титул великого князя литовского и русского и образовал сильное государство, в котором литовцы преобладали как победители, а численное и культурное преобладание принадлежало русским. Сын его, Ольгерд (1341–1377), расширил пределы этого государства, обнимавшего всю Белую, Черную, малую и даже часть Великой Руси. Это было государство почти русское, мало отличавшееся от московского. Естественно, между обоими русскими государствами возникла борьба, которая должна была окончиться подчинением одного из них другому, т. е. объединением всей Руси.
К этому и стремились даровитейшие из великих князей как Московской, так и Литовской Руси, а в их числе и Ольгерд, женатый на русской княжне и тайно принявший православную веру. Но не так понимал этот вопрос сын его Ягайло. Он не мог справиться ни с немецкими орденами, ни с подручными удельными князьями и искал опоры. Брак с польской королевой давал ему эту опору и блеск королевской короны. Его не останавливала необходимость принятия католичества. Он надеялся, что оно даст ему покровительство папы и остановить немцев. Наконец, совместная борьба Польши и Литвы против тевтонского ордена должна была быть более успешною, чем отдельные их действия. Поэтому Ягайло и крестился по католическому обряду2 вторично, женился на Ядвиге, обратил литовцев в католичество и положил начало соединению Литвы и Руси с Польшей. Первоначально это соединение было слабо и непрочно, но [90] с течением времени все более и более укреплялось и упрочилось окончательно «люблинской унией» 1569 года.
Образовавшееся этим путем польско-литовско-русское государство явилось могущественнейшей державою в восточной Европе. На него выпадала задача объединить славянский мир и создать противовес как германской империи, так и угрожавшей всей Европе турецкой монархии. Но оно было не в силах решить эту задачу. Препятствовала тому слабость его государственного и военного устройства, которую Польша привила Литве с Западною Русью, тщательно вытравив из них чуть ли не все устои государственного порядка и общественной дисциплины, а равно и почти все особенности национального военного устройства.
При вступлении на польский престол Ягайлы под именем Владислава II (1386–1434) король не мог уже приказывать шляхе следовать под его знаменами, но должен был ее просить. Закрепощение народа, воржение с Запада феодальных понятий и столкновения с народами, имевшими сильную конницу, привели к преобладанию этого рода оружия и в Польше. Шляхетская конница вела бой подобно феодальным войскам западной Европы. Своею отвагою и стремительностью атак она решала нередко участь сражений и приобрела громкую славу. Но эти блестящие успехи приносили мало пользы, так как конница эта долго на службе не оставалась, а короли не имели средств для того, чтобы содержать в достаточном числе наемные войска. К концу XIV века военное устройство Польши приняло почти такой же односторонний [91] характер, какой до того времени господствовал в Западной Европе, и при этом, отжившем свое время военном устройстве, с некоторыми лишь дополнениями и изменениями, Польша оставалась и в новые века, . е. в то время, когда Западная Европа двинулась вперед. Отсюда – отсталость Польши в военном отношении.
Тем не менее соединение Польши с Литвою и Русью, на первых порах, дало себя чувствовать немцам. В 1410 году Ягайло и двоюродный брат его, Витовт, великий князь литовский и русский, сосредоточив не менее 100.000 (по максимальному определению 163.000) чел., раздавили значительно слабейшие войска ордена в сражении при Грюнвальде и Танненберге, а сын Ягайлы, Казимир IV (1447–1492) довершил их дело и возвратил от ордена захваченные им польские земли, присоединив западную Пруссию и часть Поморья; при этом орден сохранил за собою лишь восточную Пруссию, преобразовавшуюся в 1525 году в вассальное, по отношению к Польше, прусское герцогство.
Наступлению немцев на восток был положен предел. Польша выполнила часть упомянутой исторической задачи, но здесь она этим и ограничилась. Кое-что она сделала и на южном фронте, задерживая распространение могущества турок; но, в общем, заслуги ее не особенно велики. Зато громадны ее грехи, как предстательницы славянского мира.
В XV веке Русь Московская, стряхнув с себя иго татар, вступила на путь самостоятельного развития. Но ей пришлось потратить много времени и усилий, чтобы устранить все преграды в этом направлении, [92] а в ряду этих преград наиболее роковою была а китайская стена, которую воздвигла между нею и Европою славянская Польша, основавшая свою политическую программу на систематическом братоубийстве. Отступив на западе пред немцами и отдав им западных славян от Лабы и далеко за Одру, она распространялась на восток на счет русских и в общем изменила славянскому знамени, правда, под давлением неблагоприятных обстоятельств (культурной слабости и внутренних неустройств).
Таким образом, Польша сыграла отрицательную роль в истории славянского мира, равно как и в истории развития военного искусства в восточной Европе, в смысле приостановки и даже извращения естественного хода его развития.
Но, вредя другим, Польша вредила и себе. Ягайловичи принесли ей, правда, в жертву свое наследственное государство, но зато образовали польско-литовско-русское государство, в котором русские составляли около половины, а поляки с литовцами только 2/5 всего населения, т. е. господствовавшая народность уступала в численном отношении народности, все более и более угнетаемой и имевшей миллионы братьев по крови в Руси Московской и десятки миллионов единоверцев в разных православных землях. Естественно, русские подданные польского короля находили поддержку у тех и других. Хотя эта поддержка и была слаба, но все же она способствовала сохранению в Западной Руси народности русской и веры православной. Поляки успели, правда, ополячить и окатоличить почти все западно-русское дворянство и совратить в унию часть западно-русского народа. [93] Тем не менее, этот русский народ жил и одно его существование представляло источник неизлечимой болезни польского государственного организма, который должен был неминуемо разложиться, тем более что после соединения Польши с Литвою, короли лишились вскоре даже и тени власти и авторитета.
Верховная власть в «Речи Посполитой» принадлежала избираемому пожизненно королю, сенату (из высших сановников) и сейму (из представителей дворянства отдельных воеводств и земель). Сейм имел значение не то общегосударственного представительного собрания, не то международного конгресса, который был бессилен по отношению к областным сеймикам подобно тому, как в средние века сюзерен по отношению к своим вассалам. Мало того, Польша, с ее исключительно шляхетским землевладением, с безграничною свободою шляхты, с рабством крестьян, с городами, едва влачившими свое жалкое существование, с жидами, высасывавшими последние соки из народа и т. п.,– эта Польша напоминала самые худшие времена феодализма.
Что же делать, однако, пресловутый сейм? Сначала он приносил еще некоторую пользу, а затем, начиная с XVII века, один только вред. Решение могло быть постановлено только при условии единогласия, добиться которого было почти невозможно. Каждый «посол» мог парализовать волю короля, сената и всех своих товарищей, закричав: «veto» (не позволяю), т. е. мог «сорвать» сейм. Обыкновенно сеймы и срывались, а без них король и сенаторы не могли принять важных решений и занимались лишь мелкими [94] вопросами политики и управления. Таким образом, в Польше недоставало оздоравливающего фактора, правительства (в истинном смысле этого слова), которое могло бы совокупить около себя разрозненные общественные силы и придать им единое направление. В основе устройства Речи Посполитой коренились беспорядок и анархия, достигшие такой степени развития, далее которой идти было невозможно.
Сами поляки дали отличную характеристику этого состояния своего отечества известной поговоркой: «Польша живет безнарядьем».
Существенное упорядочение польского государственного организма было невозможно. Это был безнадежно больной человек. Он не имел средств, чтобы попытаться поправиться посредством надлежащего лечения и в то же время не имел сил, чтобы выдержать подобное лечение! Остается удивляться лишь тому, как он мог жить, как он существовал!

 

II. Отношения Польши к другим государствам

Наиболее опасным и неумолимым врагом Польши была Пруссия, которая унаследовала от тевтонского ордена борьбы с Польшей, вытекавшую из самого способа образования ордена насчет жизненных интересов Польши. При соединении герцогства Пруссии с Бранденбургией в одну монархию польские владения по нижней Висле мешали слиянию двух главных частей этого государства в одно целое. Польша являлась оплотом католицизма, тогда как Пруссия подняла знамя протестантизма; отсюда – борьба. Наконец, слабость Польши была опасна для Пруссии, так как создавала [95] для России благоприятные условия на случай борьбы ее с Пруссией. Поэтому Пруссия стремилась к раздроблению Польши с возможно большими выгодами для себя. Это втягивало сюда же и Австрию, ревниво следившую за усилением Пруссии и повсюду старавшуюся получить какое-нибудь территориальное приращение.
Остальные европейские державы и Турция относились к Польше частью безразлично, частью дружелюбно; однако и последние не могли оказать ей действительной помощи; для соседей же она представляла поприще удобное для утверждения своего влияния или как бы постоялый двор, в котором мог остановиться и хозяйничать всяк, кто обладал необходимою для этого силою.
Таким образом, хотя Польша и превратилась в авангард Романо-германского мира, но не внушала к себе в Европе уважения, а славянскому миру приходилось относиться к ней, как к «блудному сыну», который едва ли и возвратится когда-либо в дом отца.

 

III. Отношения Польши к России до вступления на престол Императрицы Екатерины II.

Распространение поляков на восток, принимая с течением времени все более и более решительный характер, вызвало непримиримую вражду между обеими сторонами.
Иоанн III Великий (1462–1505) ясно понимал необходимость устранить сильнейшую преграды на пути развития Руси Московской, каковою была Польша. Вместе с ем, как преемник Владимира Св., Ярослава [96] Мудрого, Владимира Мономаха, Александра невского, Иоанна Калиты и Дмитрия Донского, как «Государь всея Руси», высоко державший русское православное знамя, он стремился к возвращению захваченных Литвою и Польшей русских земель.
Отправляя послов к внукам Ягайлы, он велит сказать им следующее: «ино ведомо самим королем Владиславу и Александру, что они вотичи Полского королевства да Литовския земли, а Русская земля, от наших предков, из старины, наша отчина». Иоанн III и начинает многовековую борьбу за объединение Руси.
Политику его продолжали сын Василий III (1505–1533) и внук Иоанн Грозный (1533–1584).
Во время междуцарствий в Польше Царь Грозный и сын его Федор Иоаннович (1584–1598) являлись кандидатами на польский престол, но оба они не соглашались перейти в католичество и требовали первенства для Московского государства. Их не прельщало кажущееся величие, сопряженное с занятием польского престола и требовавшее признания главенства еретика римского папы и унижения родной Москвы. Они стремились лишь к возвращению от Польши русских земель. Но Московское государство было еще слабо для выполнения этой задачи.
Настало смутное время. В лице Сигизмунда III и Владислава католицизм и Польша посягали на православную веру и независимость даже и Великой России, которой готовилась участь, постигшая уже Русь Червонную, Черную, Белую и Малую. Но выработавшая прочную государственную организацию Русь Великая восстала против латинско-польских притязаний, [97] отвергла Сигизмунда и Владислава, призвала на царство Михаила Федоровича Романова (1613–1645) и изгнала поляков из своих пределов. Ослабев, однако, в тяжелой борьбе, Русь Великая должна была уступить Польше «Смоленск… Рославль… Чернигов, Стародуб» и т. д. (по «вечному миру» 1634 года). Во всяком случае, наступательному движению Польши на восток был положен предел. С этих пор Русь Великая крепнет и вскоре возобновляет обратное движение на запад, с целью возвращения западнорусских земель.
«Вечный мир» продолжался только 20 лет. Русь Малая не могла примириться с польским игом и восстала против «ляхов», но сама освободиться от них не могла. В 1654 году, на раде в Переяславле, гетман Богдан Хмельницкий спросил собравшихся старшину, казаков и весь народ малороссийский, кого хотят выбрать в государи: «турецкого ли султана или крымского хана, или польского короля, или православного Великой России Государя?..» – все завопили: «Волим под царя Восточнаго православнаго!»
Так отдалась царю Алексею Михайловичу (1645–1676) Русь Малая, а Русь Белую и Черную с частью Литвы завоевал он сам, начав тогда же войну за объединение Руси. Войска царские и малороссийские дошли до линии Ковна-Гродна-Люблин-Львов. Между тем и шведский король Карл X Густав объявил Польше войну и овладел почти всеми остальными ее областями. Возник проект раздела Польши. Если он не был осуществлен тогда же, то этим поляки обязаны России, которая позволила им сосредоточить их силы против шведов. Затем, заключив мир [98] с Швецией, поляки обратились против России. Война затянулась до 1667 года, когда было заключено Андрусовское перемирие, и только в 1686 году поляки добились заключения нового «вечного мира», по которому за Россией остались земли по левому берегу Днепра с Киевом и Смоленском.
Столь незначительные результаты всех усилий Руси Московской в этом направлении были следствием уклонения от программы Иоанна III, которое объясняется слабостью России в военном отношении, а также слабостью оценки нашими дипломатами XVII века тогдашней политической обстановки, нежеланием или неумением воспользоваться удобным случаем для сведения счетов с Польшей и т. п.
При Петре Великом (1689–1725) Россия стала налегать уже на всю Польшу и ставить ее от себя в зависимость. Первоначально царь предполагал пользоваться силами Польши и короля Августа II в борьбе против Швеции. Увидев затем, что от них нельзя ожидать такой помощи, какая была ему нужна, он стал смотреть на Польшу как на источник средств для продовольствования своих войск, которые проходили через нее или останавливались на ее территории. Это вызвало среди поляков неудовольствие. Нужно было поддерживать возможно лучшие отношения с Польшей и не допускать ее до союза, ни с европейскими державами, ни с Турцией. Нельзя было также допускать и превращения ее в наследственное государство. Польша должна была оставаться слабой до тех пор, пока не настанет выгодная политическая обстановка, при которой можно будет покончить с нею. Но этого не случилось до самой смерти Петра I. [99]
При таких условиях царь старался сохранить за собою возможно большее влияние на Польшу, а в ней сохранить ее беспорядочное государственное устройство, при котором она не могла быть опасным соседом. Поэтому он явился посредником межу Августом II и восставшей против него Тарногродской «конфедерацией» и приобрел значение как бы покровителя Польши.
В то же время царь считал, что Россия не может отказываться от покровительства «дизунитам», т. е. православным русским подданным Речи Посполитой и неоднократно за них вступался. Но это заступничество не могло быть достаточно сильным; а поэтому поляки, уразумев, что Россия им ничем серьезным не угрожала, именно в это время стали особенно усиленно и с заметным успехом проводить полонизацию и латинизацию западной Руси.
При ближайших преемниках Петра I в общем продолжалась та же политика, не взирая на то, что обстановка изменялась в пользу России. Не обходились при этом без колебаний; не всегда ясно понималась цель, к которой нужно было стремиться; это влекло за собою недостаток энергии в одних случаях, излишек ее в других и разные погрешности в тех и других, а что всего хуже, упускались благоприятное моменты к тому, чтобы заставить Польшу возвратить России если не все, то возможно большую часть западнорусских земель.
Пожалуй, это и было возможно, когда Фридрих Великий, король прусский, поколебал политическую систему Европы, которая почти вся принимала участие в вызванных им войнах за австрийское наследство (1741–1748) и семилетней (1756–1763). Можно было [100] войти в соглашение с одною из враждовавших сторон и обусловить свою помощь вознаграждением на счет Польши и т. п. Турция в то время не была уже так сильна и опасна, как при Петре I. В 1761–62 гг. Фридрих II для того, чтобы выйти из критического положения, в котором он находился, готов был совсем уступить России занятую ею Восточную Пруссию, лишь бы только ему было дано вознаграждение «с другой стороны». Можно было удержать за собою Восточную Пруссию или же обменять ее с Польшей на ту или другую часть западной Руси. Но наши дипломаты, как иностранцы, так и русские, воспитавшиеся под западноевропейским влиянием, были мало знакомы с историей России, не дошли еще до уразумения сущности программы Иоанна III, а с программой Петра I хотя и были знакомы, но поступали по ее букве, а не по духу, в ней заключавшемуся. Поэтому и были пропущены моменты удобные для решения польского вопроса в пользу России до 1761 года, а затем Император Петр III не признал возможным воспользоваться критическим положением Фридриха II, возвратил ему наши завоевания, заключил с ним мир и вступил в переговоры о заключении союза. Так как Россия не пользовалась затруднительным положением Пруссии, то избежать ее участия в решении польского вопроса было невозможно. При таких условиях соглашение было невозможно. При таких условиях соглашение с нею было наименьшим из зол, между которыми приходилось выбирать, так как и при этой комбинации Россия могла еще вознаградить себя за жертвы в пользу Пруссии на счет Польши. [101]
Таково было положение дел в 1762 году, когда на престол всероссийский вступила Императрица Екатерина II, придавшая политике России вполне определенное направление.

 

IV. Программа Императрицы Екатерины II.

Программа Императрицы Екатерины II намечала ряд целей, из которых главное значение принадлежало улучшению положения России по отношению к Турции и Польше. Но в начале царствования нужен был мир в виду неупроченности положения и необходимости заняться внутренними делами, что и замедляло исполнение указанных целей. Тем не менее, приходилось считаться с тем, что в Польше ожидалось вскоре смерть Августа III, которую в Петербурге признавали «термином польских дел», т. е. таким моментом, к наступлению которого следовало приготовиться.
Императрица тщательно изучала польский вопрос, но не могла не обращаться к помощи советников. В ряду их первое место (по отношению к внешним делам) занимал в то время Н. И. Панин, стоявший во главе коллегии иностранных дел и выделявшийся из массы современников умом и способностями. Однако любимой его мыслью было образование «северного союза», как противовеса союза Бурбонских домов. В эту «политическую систему» включалась и Польша, в которой Панин полагал возможным удерживать прежний порядок вещей, а саму Польшу держать под нашим влиянием.
Россия как бы возвращалась к программе Пера I. Однако это не помешало Панину пойти по следам таким [102] елисаветинских дипломатов, как Кейзерлинг и Гросс, которые старались расположить русское правительство в пользу «фамилии», могущественной парии князей Чарторыйских, т. е. тех именно поляков, которые стремились к проведению внутренних реформ, к введению сильного правительства и вообще к возрождению Польши. Теперь и Панин, и Чарторыйские старались эксплуатировать друг друга, но Чарторыйским удалось убедить Панина в целесообразности допущения некоторого упорядочения речи Посполитой, что вовсе не вязалось с программой Петра I.
В Петербурге в преемники Августа III намечался кто-нибудь из «фамилии». Императрица отдала предпочтение Станиславу Понятовскому потому, что «из всех искателей он имел наименее шансов и, следовательно, наиболее должен был чувствовать благодарность к России».
Август III скончался осенью 1763 года. Представителям России в Варшаве: прежнему, графу Кейзерлингу, и новому, князю Репнину, было поручено: добиться признания не признанного еще Польшей императорского титула русских государей, сделать сильнейшие представления в пользу православных подданных Речи Посполитой, заставить возвратить захваченные поляками части русской территории и т. п. и вообще упорядочить отношения к Польше, которая «преступала все пределы благопристойности».
Петербургский кабине предполагал достичь желательного упорядочения отношений исправлением границ и, в то же время, ставил на очередь диссидентский вопрос, т. е. намеревался заставить Польшу [103] возвратить равноправность православным и вообще христианам не католикам.
Вступив на этот путь, русское правительство решило не вмешиваться более в войну Пруссии с Австрией. Это дало Фридриху Великому возможность вынудить Австрию к окончанию семилетней войны, упрочить положение Пруссии как великой державы и со своей стороны обратиться против Польши, т. е. лишить Россию возможности решить польский вопрос без его участия.
Фридрих отлично знал поляков и предвидел отказ с их стороны в деле возвращения диссидентам отнятых у них прав. Ему было выгодно, чтобы Россия была вынуждена вести войну с поляками, так как это могло доставить ему польскую Пруссию. Потому он пошел навстречу России и заключил с нею союз, в котором поставил непременным условием восстановление прав диссидентов и поддержание в Польше прежней формы правления.
Фридрих II стремился к разделу Польши; Панин же был против этого раздела. Императрица сначала предоставляла Панину полную самостоятельность в выборе средств для достижения поставленной ему цели и лишь с течением времени вводила необходимые поправки по мере того, как обстоятельства выясняли несостоятельность «политической системы» Панина.

 

V. 1-я польская (конфедератская) война 1768–1772 г.г. Участие в ней Суворова.

Намеченная программа приводилась в исполнение с замечательной энергией. [104] В 1764 году было введено в Польшу 25–26.000 русских войск, а для поддержки их держалось наготове еще до 18.00 человек. Польские войска не превышали 10–11.000 человека. Противники Чарторыйских могли располагать лишь частью «армии», а с войсками магнатов своей партии 12–15.000 человек. Боевая их подготовка не могла быть и сравнима с боевою подготовкою русских войск.
При таких условиях наши войска быстро разбили и разогнали противников Чарторыйских и, благодаря их воздействию, был посажен на польский престол Понятовский под именем Станислава-Августа (1764–1795). В то же время, однако, Чарторыйские, под покровительством русских штыков, провели важные реформы: поколеблен был принцип единогласия, установлена действительная правительственная власть в виде финансовой и военной комиссии и т. д.
Новый король желал дополнить и осуществить реформу, начатую Чарторыйскими. России он подчинялся, так как был убежден, что только при ее помощи можно спасти Польшу от гибели. Но он не обладал необходимыми силою вои, инициативою и устойчивостью.
Между тем Россия, поддерживаемая протестантскими державами, начала требовать возвращения прав диссидентам; поляки же считали исполнение этого требования гибельным для своего отечества и ответили отказом. При этом выяснилось, что не только Чарторыйские, но и король вовсе не были склонны к действиям согласным с видами России. Тогда было решено образовать новую «русскую» партию из противников Чарторыйских и подготовить новый сейм, [105] который должен был исполнить требования петербургского кабинета.
С этой целью были вновь введены в Польшу русские войска, которые, разделившись на отряды, заняли территорию Речи Посполитой и в начале 1767 года в своих районах дали возможность образоваться конфедерациям как православно-протестантским, так и католическим. Конфедераты-католики надеялись, что Россия поможет им низложить короля и свести счеты с Чарторыйскими, а Репнин надеялся, что ему удастся направить всю массу согласно с велениями из Петербурга. Ошиблись обе стороны.
Все эти конфедерации соединились, и в Варшаве пред королем предстал «сконфедерриованный шляхетский народ», добивавшийся «восстановления своих нарушенных прав» и т. п. Король приступил к конфедерации на «чрезвычайном сейме» 5-го октября. Но и этот сейм, под влиянием господствовавшего в Польше религиозного фанатизма, не соглашался возвратить права диссидентам. Тогда князь Репнин, при помощи русского отряда, арестовал 4-х наиболее ярых врагов диссидентов, епископов Солтыка и Залуского, воеводу Вацлава Ржевуского и сына его, сеймового посла Северина Ржевуского, и отправил их под конвоем в Калугу. Оппозиция присмирела. Польское представительство было вынуждено признать права диссидентов, которые по особому оговору были гарантированы Россией, равно как и все устройство Речи Посполитой, т. е. Польша как бы признала над собою протекторат России.
То, чего требовала Россия, могло принести Польше лишь пользу. Но поляков возмущал тот факт, что [106] действительным правителем Польши оказывался русский посол. Вскоре почти вся шляхетская Польша была охвачена негодованием. Снова начали составляться конфедерации, но уже прямо враждебные России. Все они стали по знамя образовавшейся в Подолии конфедерации Барской и начали военные действия против русских войск. Во главе конфедератов стало революционное правительство, которому Австрия разрешила находиться в Эпериеше. В это же время вспыхнуло в Украйне и Подолии восстание малорусского народа против поляков, которое еще более усложнило «польские дела». Враги России усилили свои интриги в Константинополе, и в 1769 году Турция заключила союз с конфедератами и объявила России войну.
Таким образом, с 1-й польской совпала 1-я турецкая война Императрицы Екатерины II. При этом главная масса наших сил действовала против турок, а в Польшу приходилось направить возможно меньше войск.
При первоначальном развертывании против турок назначали в I и II армии и особый резерв, всего до 137.000, а в Польшу особый «польско-литовский корпус», до 17.500 человек. Командиру этого корпуса генерал-поручику Веймарну было предписано находиться в распоряжении посла, князя Репнина. Репнин решил, что действия корпуса Веймарна должны сообразоваться с операциями I армии против турок. Ближайшей цель было постановлено: не допустить конфедератов к нападению на фланг и тыл I армии; сверх того нужно было стараться подавить возможно скорее конфедерацию. Затем Репнин [107] с Веймарном решили: а) собрать главную массу войск в Польше, оставляя возможно меньше в Литве, а связь между ними поддерживать через Гродну; б) главные силы иметь в Варшаве, а остальным занять важнейшие пункты так, чтобы можно было быстро сосредоточить все силы или к юго-востоку, для поддержки I армии, или к Варшаве (в случае, если бы конфедераты старались захватить столицу и короля, которого они намеревались низложить).
Дальнейшие распоряжения Веймарна, в развитие указанного плана, сводились: а) к разделению Польши на участки с назначением на каждый из них войск сообразно с его значением; б) к сохранению на каждом участке возможно сильнейшего участкового резерва, который должен был действовать против польских партизан их же способом, подвижными колоннами и нечаянными нападениями, и в) к сохранению в руках командира корпуса общего резерва, специально организованного для соответствующих действий на всем пространстве Польши.
Разделение театра военных действий на участки установилось окончательно в 1770 году. Особенно важное значение имел Люблинский участок, являвшийся как бы центром, из которого следовало быть готовым: а) к постоянному наблюдению за формировавшимися в Австрии польскими партизанскими отрядами, которые могли броситься к Варшаве или в тыл I армии, и б) к воспрепятствованию и литовским партизанам действовать в сооветтсвующих направлениях.
Исполнение плана Репнина и распоряжений Веймарна обеспечивало фланг и тыл I армии о тех пор, пока [108] она не продвинулась вперед в Молдавию, а тога главнокомандующий I армией граф Румянцев занял линию р. Днестра отрядом генерала Глебова и Подоли, Волынь и Червонную Русь «тыловым польским корпусом» генерала Эссена (всего о 13.000 чел.). Эссен Веймарну не подчинялся, но поддерживал с ним связь и действовал в духе тех же основных идей, которые были отмечены в плане Репнина и в распоряжениях Веймарна.

*****

В 1769 году бригадир Суворов командовал пехотою в отряде генерал-поручика Нуммерса (6–7 тыс. чел.), назначенном ля обороны Литвы. К концу июня отряд этот сосредоточился у Орши. 8-го июля Суворов с авангардом (1.500 чел.) пошел к Минску и занял его 29-го. Затем Нуммерс спешно направляет его к Варшаве. Суворов выступил 30-го и пошел не по маршруту, но через Столбцы и Брест, чем выяснил важное значение Бреста и путей из Литвы на Волынь и открыл направление важное в развитии партизанских действий, упущенное из вида Веймарном. 22-го августа Суворов прибыл в Прагу, пройдя более 550 верст в 24–25 переходов (22–23 версты в сутки по дурным дорогам). До конца августа, исполняя приказания Веймарна, он сделал ряд поисков; 29-го августа он снова появился в Бресте для восстановления связи с Нуммерсом, 2-го сентября разбил конфедератов у Орехова, а 18-го сентября занял Люблинский участок. Здесь, в 1770 году, он располагал 7 ротами, егерскою командою, 9 ½ эскадронами и сотнями и 8 орудиями (2.200–2.500 чел.). [109]
Он организовал оборону своего участка подобно тому, как «паук растягивает паутину». Избрав своею «капиталью» (базой) Люблин, Суворов воспользовался естественными преградами участка для прикрепления к ним «охранительных нитей», проведенных из Люблина, а также для обеспечения переправ, имея в виду действовать активно посредством набегов. Охранительные посты были выдвинуты к Сандомиру, Пулавам, Козеницам, Коцку, Красноставу, Фрамполю и Краснику (на 50–80 верст вперед), а наблюдательные в направлениях к Бресту, Пинску и Сокалу (еще на 50–80 верст вперед). Постоянное наблюдение производилось лишь в важнейших направлениях: для связи с Нуммерсом и с Эссеном. В резерве оставалось не более 1.000 человек. Увеличить наряд было невозможно, но это вознаграждалось боевою готовностью отряда и укреплениями постов. Главною задачею постов было производство разведок. Суворов дал следующее указание: «шпионы дороговаты, командиры постов должны сами больше видеть без зрительной трубки». От младших начальников (хотя бы даже подпоручиков) требовалась инициатива. Суворов поощрял предприимчивость и разрешал атаковать даже в 5 раз большие силы, но «с разумом, искусством и под ответом». Сам он действовал образцово со своим участковым резервом и вообще исполнил свою задачу блистательно.
Межу тем враги России старались оживить дело конфедерации. Франция отправила к полякам опытного в партизанской войне Дюмурье и дала ему средства для устройства армии конфедератов. Дюмурье организовал их отряды за Карпатами, воспользовавшись [110] кадрами из Франции, Германии, Австрии и из польских войск, и рассчитывал на набор 25.000 человек в ближайших к австрийской границе воеводствах, надеясь довести силы конфедератов до 60.000 человек. Он намеревался, опираясь на Ланцкрону, взять Краков и обратить его в укрепленный лагерь, а затем занять прочно Ченстохов, Сандомир и Замостье. Партизанские отряды Зарембы, Пулавского и Саввы (до 15.000) должны были развлечь внимание русских: Заремба и Савва, привлекая их к Варшаве, а Пулавский, бросившись на сообщения с I армией; сам же Дюмурье, с главными силами (25–30 тыс. чел.), предполагал действовать по обстоятельствам; сверх того гетман Огинский с литовскими партизанами (до 16.000) должен был направиться к Варшаве или же извести вторжение в Россию.
План этот не был дурен, но Дюмурье не знал поляков и свойств их войск: неспособности дисциплинироваться, раздоров между начальниками, которые не хотели никому подчиняться и т. п., а что всего важнее, конфедераты встретили неодолимого противника в немногочисленных, но крепких духом русских войсках, предводимых многими смелыми и решительными, а нередко и талантливыми начальниками, в ряду которых первое место занимал А. В. Суворов.
При таких условиях конфедератам трудно было рассчитывать на успех. Тем не менее, употребив 1770 год на подготовку, они начали решительные действия в 1771 году, к чему ободрила их неудача Древица, начальника резерва польско-литовского корпуса, в его попытке овладеть Ченстоховом. Они [111] наводнили окрестности Кракова и начали показываться даже около Льва.
Суворов, понимая важное значение Кракова, в феврале произвел первый набег в этом направлении (к Ланцкроне), но в это время Заремба, Пулавский и Савва начали угрожать его сообщениям. Тогда Суворов быстро возвратился на свой участок через Красник, опрокинул части отрядов Пулавского и других вождей, освободил западный фронт участка, а затем разбил Савву и других предводителей и восстановил порядок по верхнему течению Западного Буга.
Конфедераты, воспользовавшись удалением Суворова, 18-го апреля взяли город Краков. Дюмурье приступил к образованию опорных пунктов: Ланцкроны, Освецима, Тынца, Вадовиц, Боброва и Кременецкой горы; Пулавский же начал укреплять Бохню и Величку.
Вейнмар сильно встревожился успехами Дюмурье, направил против него Древица и пытался издали руководить и действиями Суворова. Но Суворов, принимая к руководству лишь основную идею Веймарна, отстранял вмешательство его в сферу собственно своей деятельности, что повело к недоразумениям между ними. Тем не менее, Суворов снова пошел к Кракову (по левому берегу Вислы), на пути принял Древица в свои твердые руки, сосредоточил 3.000 человек и, убедившись в трудности овладения Тынцем, пошел к Ланцкроне, где 10-го мая разбил ядро зарождавшихся главных сил Дюмурье (до 4.000 чел.). Дело было выиграно в полчаса, «благодаря хитрых маневров французскою запутанностью и потому что польския войска не разумели своего предводителя». [112] После этой победы Суворов был снова отвлечен от Кракова искусными действиями Пулавского на его сообщения, но нагнал его и разбил 22-го мая по Замостьем. Затем Пулавский попал в «охранительные сети» Люблинского участка, тщетно пытался пробраться в Литву и должен был вернуться в Малую Польшу.
После разгрома Пулавского центр тяжести операций переместился в Литву, где Огинский собрал до 4.000 человек; к нему стремились теперь с разных сторон конфедератские партии. В конце августа он снял маску, 30-го разбил у Рудки колонну Албычева и пошел к Несвижу. Тогда Веймарн составил план, по которому Суворов (с 2.500 чел.) должен был прикрывать сосредоточенными силами Люблин, а Древицу (с 3.000 чел.) предоставлялась главная роль. Но Суворов, узнав о положении Албычева, тотчас же решился поскорее разбить Огинского, для чего пошел к Бяле, где 5-го сентября узнал о плане Веймарна. Не отказываясь о своего намерения, он пошел к Бресту и оттуда донес Веймарну: «о стремлении Огинского к Варшаве и к стороне Люблина не слышно. Я буду стараться, не пропуская его, гетмана, в те места, с помощью Божиею упреждая все его намерения и покушения, уничтожить». 12-го он был уже в окрестностях Несвижа, притянул на пути все, что было возможно найти и, узнав, что Огинский находился у Столовичей, сделал демонстрацию к Несвижу, а сам, ночью 12-го/13-го сентября свернул на Столовичи. Здесь, не имея и 1.000 чел., он на рассвете атаковал Огинского и после упорного боя, около 11 часов дня одержал полную победу. Огинский [113] бежал за границу, потеряв 1.000 чел., а остальные его войска рассеялись.
Таким образом, Суворов одним ударом лишил конфедератов последнего из их боевых устоев, а затем возвратился на свой участок. Веймарн был недоволен, но он был неправ, так как Суворов действовал в духе требований обстановки.
Между тем отряды из «тылового польского корпуса», соединившись с польской конницей Браницкого, выгнали конфедератов из всей почти юго-западной части Польши (кроме укрепленных пунктов). В этом же году на место Дюмурье был прислан генерал Виомениль, который, хотя и нашел конфедератов крайне расстроенными, недисциплинированными, дурно вооруженными и т. п., все же старался восстановить в их войсках порядок и поднять их дух, чтобы возобновить наступление.
В ночь с 21-го на 22-е января 1772 года конфедераты произвели нечаянное нападение и овладели краковским замком. Тотчас же сюда устремились с разных сторон русские отряды и польская конница Браницкого (всего 3–4 тыс. чел.); 24-го прибыл сам Суворов, и началось обложение замка. Штурм 18-го февраля выяснил невозможность скорого овладения замком без надлежащих осадных средств. Суворов продолжал блокаду. Гарнизон (43 офицера и 739 нижних чинов), начав голодать, 15-го апреля сдался на капитуляцию. Этим был нанесен конфедератам окончательный удар. Вскоре они вовсе отказались от сопротивления и смирились пред Россиею
В 1-ю польскую войну 1768–1772 г.г., прикрытие сообщений главной армии, действовавшей против [114] турок, и ведение операций против конфедератов лежали на 25.000 наших войск, корпусов польско-литовского и тылового, но наибольшая часть этого бремени легла на корпус Веймарна (позже генерал-поручика Бибикова), уменьшившийся до 13–14 тыс. чел.; в этом же корпусе на первое место выдвинулся генерал-майор Суворов, заслонивший собою всех, даже своего начальника. В эту войну он дал целый ряд замечательных образов в области военного искусства, каковыми являются: организация обороны участка против партизанских набегов, действия участкового резерва, ведение боя против такого противника, как конфедераты, и т. д.
Успехами в 1-ю польскую войну Россия более всех обязана Суворову, который нанес конфедератам смертельные удары, расшатал самые надежные их устои (Ланцкрона, Столовичи, Краков) и более всех способствовал прекращению ими военных действий, не говоря уже об обеспечении армии, действовавшей на главном театре против турок.
Армия эта со своей стороны одержала блестящие успехи (Ларга, Кагул и т. д.), но, тем не менее, турки не соглашались дать России соответствующее вознаграждение, а Австрия боялась усиления России и помышляла о занятии Молдавии и Валахии. Это благоприятствовало достижению вышеуказанной цели, которую поставил себе Фридрих Великий. Теперь он предложил Императрице «проявить умеренность» по отношению к Турции и получить вознаграждение насчет Польши, но за то допустить и отторжение от нее в пользу Пруссии и Австрии ближайших к их [115] границам польских земель. Императрица, убедившись отчасти в неудовлетворительности «политической системы» Панина, сочла себя вынужденною согласиться с предложениями Фридриха. Это и привело к соглашению России и Пруссии с Австрией и к первому разделу Польши, по которому Австрия получила нынешнюю Галицию, Пруссия – западную Пруссию без Торуня и Гданска, а Россия – Белоруссию без нынешней Минской губернии.
Эти результаты 1-й польской войны, конечно, не соответствовали потраченным Россией крови и средствам, но важен был первый шаг в смысле приближения России к программе Иоанна III.
Польское представительство утвердило в 1773 году раздельный договор и выработало проект необходимых улучшений в государственном устройстве Речи Посполитой. По принятии его сеймом он был гарантирован Россией. Русские войска были вновь выведены из Польши, которую Россия руководила лишь в области политики, не вмешиваясь в ее внутренние дела. Благодаря такому отношению России Польша начала поправляться. Период мира после первого раздела был одним из лучших в истории Польши. И кто же дал ей возможность достичь этих (прежде немыслимых) успехов, как не Россия? А межу тем ненависть поляков к России не ослабевала и аже усиливалась. Это объясняется главным образом желанием поляков восстановить свою независимость, а отчасти и интригами врагов России. То и другое привело к новой войне.

 

VI. 2-я польская война императрицы Екатерины II 1792 г.

[116] После первой турецкой войны, окончившейся Кучук-Кайнарджийским миром 1774 года и приведшей, между прочим, к освобождению Татр из-под власти Турции, первое место в ряду советников императрицы занял Г. А. Потемкин, который вовлек Россию в политику, вытекавшую из известного «греческого проекта». Проект этот сводился к изгнанию турок из Европы, к восстановлению греческой империи и т. п. Хотя эта политика и доставила России Крым и земли до Кубани, но зато привела к 2-ой турецкой войне 1787–1791 гг., а между тем, в 1788 году, и Швеция объявила России войну.
Пользуясь затруднительным положением России, польские патриоты приобрели большинство на «4-х летнем сейме», увлекли за собою и короля и 30го мая 1791 года произвели государственный переворот, причем ввели новую «конституцию», по которой право срывать сеймы, единогласие, конфедерации и т. п. отменялись, королевская власть усиливалась и т. д. Вместе с тем Польша уничтожила свою зависимость от России, решила довести армию до 100.000 человек и заключила союз с прусским королем Фридрихом-Вильгельмом II. мало того, польское правительство потребовало удаления из юго-восточных областей Польши русских войск и магазинов. Императрица исполнила это требование и сохраняла пока мир с Польшею, но повелела Потемкину окончить войну с турками возможно скорее.
Из этого трудного положения Россия вышла главным образом благодаря храбрости русского солдата, [117] доблести русского офицера и гению Суворова, которого целый ряд подвигов в эту войну, завершенный чуть ли не сказочным штурмом Измаила, покрыл колоссальную славою. 2-я турецкая война окончилась в декабре 1791 года Ясским миром, по которому Россия приобрела только Очаков и степи между Бугом и Днестром, но зато получила возможность свести счеты с Польшей.
Императрица приняла под свое покровительство Тарговицкую конфедерацию, образованную поляками, недовольными введением конституции 3-го мая. 2-ая польская война началась в мае 1792 года. Наши армии, Украинская – генерала Каховского (64.000) и Литовская – генерал Кречетникова (32.000), всего о 100.000 человек, вступили в Польшу, разбили польские корпуса князя Иосифа Понятовского и принца Виртембергского (до 40.000 чел.) и оттеснили их за линию западного Буга. 13–24 июня король приступил к Тарговицкой конфедерации, которая уничтожила конституцию 3-го мая и восстановила прежний порядок вещей.
Польша снова мирилась пред Россией, с которой вступила тотчас же в соглашение Пруссия, бросившая свою союзницу на произвол судьбы. Это привело ко 2-му разделу Польши, по которому Пруссия получила Гданск, Торунь и большую часть Великой Польши, а Россия нынешнюю Киевскую, большую часть Минской, Волынской и Польскую губернию. Второй раздел был утвержден в «немом заседании» Гродненского сейма 1793 года, который постановил также уменьшить численность польской армии до 15.449 человек. Для поддержания этого порядка вещей было оставлено в Польше и Литве 17–18 тыс. русских войск, [118] под начальством генерала Игельстрома, бывшего и представителем России в Варшаве, т. е. фактическим распорядителем дел в остававшейся еще Польше.

*****

Является вопрос, почему главнокомандующим в эту войну не был назначен Суворов? Конечно, наиболее заметною причиною этого была его ссора с Потемкиным, который перед смертью успел ему повредить; но затем у него было еще много других врагов, которые общими силами убедили кого следовало в том, что «польские дела Суворова не требуют». Мало того, сам Суворов находился в это время в положении полуопального, исполняя не важные поручения вроде «церемонии с 12 батальонами» в Финляндии, а затем в Херсоне.

 

VII. 3-я польская война императрицы Екатерины II 1794 г. Участие в ней Суворова.

События выяснили вскоре необходимость окончательного решения польского вопроса. Поляки готовились к возобновлению борьбы с целью возвращения всего потерянного по разделам. Сигнал к восстанию 1794 года был дан войскам, из коих нужно было распустить по домам не менее 20.000 человек, не считая других 18–20 тысяч человек, которые остались в России и должны были быть включены в состав русских войск или обезоружены. Войска, подлежавшие этой «редукции», не захотели подчиниться постановлению сейма и восстали, начиная с бригады генерала Мадалинского (2.000–3.000 чел.). Мадалинский из Остроленки перешел на левый берег Вислы и пошел к Кракову; [119] его преследовал русский отряд генерала Денисова (7.000 чел.), выславший вперед авангард Тормасова )до 2.000 чел.) Между тем в Кракове также вспыхнуло восстание, во главе которого стал генерал Костюшко, облеченный диктаторской властью и старавшийся привлечь к восстанию народные массы. Он поддержал Мадалинского и 24 марта – 4 апреля разбил Тормасова при Рацлавицах. Этот успех имел огромное значение, подняв дух поляков. Восстание начало быстро распространяться.
6–17 апреля в Варшаве польские войска и мещане произвели резню, напав внезапно на русских, которые, потеряв 4.000 человек, отступили к Карчеву и Закрочиму. Позже Игельстром собрал до 7.000 чел. в Ловиче. 12–24-го апреля восстание вспыхнуло в Вильне. Русские отряды в Вильне и Гроне отступили к границе. Восстание грозило перейти и за пределы России.
В Петербурге узнали о Варшавской резне 20-го апреля. Высший совет, направляемый графом Н. И. Салтыковым, решил: а) главною целью поставить обеспечение западной границы, близ которой и сосредоточить войска; б) главное начальство на театре военных действий против поляков поручить князю Репнину, которому находиться в Риге; в) главное начальство на юге поручить графу Румянцеву, которому оборонять юго-западный край против поляков и быть готовым на случай войны против турок.
Для действий против поляков назначались: а) 23–25.000 князя Репнина, сосредоточивавшихся на линии Рига–Дрисса–Пинск; б) 19.000 генерала Дерфельдена, направлявшихся из юго-западного края к [120] Владимир–Волынску; в) 12–13.000 Игельстрома, смененного позже генералом Ферзеном, на левом берегу Вислы; г) 10.000 союзных прусских войск генерала Фаврата, находившихся близ Петрокова; всего 64–67.000 человек. Позже прибыло еще 25.000 пруссаков.
Поляки в начале кампании выставили: а) на верхней Висле 24.000 Костюшки; б) между Вислою и Бугом 16.000 (по некоторым источникам 20.000) генерала Зайончека; в) в Варшаве 9–10.000 генерала Мокроновского; г) в Вильне 9.000; д) в Гродне 6–7.000; ж) в Жмудской земле и у Ковны до 7.000; всего несколько более 70.000 человек. Затем, в течение войны, организация вооруженных сил продолжалась; всего было выставлено до 95.000 регулярных войск и до 57.000 городских милиций и крестьянского ополчения.
Костюшко начал теснить Давыдова, который отошел к Щекоцинам и соединился там с пруссаками. К этому корпусу, усилившемуся до 23.500 человек, прибыл прусский король. 26-го мая союзники разбили здесь Костюшку, располагавшего 15.000–26.000 чел., а 28-го мая Дерфельден разбил Зайончека близ Холма и пошел через Люблин к Висле. Тогда Костюшко совершил смелый фланговый марш через Радом и прибыл к Варшаве, где в то время возмутилась чернь. Он восстановил в столице порядок, принял меры к ее укреплению, поручил оборону ее гарнизону и вооруженным жителям (до 16.000), а остальные войска (20.000) предназначил для активных действий. [121]
13-го июля прусский король с 35.000 и Фрезен с 12.000 обложили Варшаву с левого берега Вислы, но это обложение не привело к желаемому результату, а между тем вспыхнуло восстание в прусской Польше. Это, в связи с действиями польских партизан против тыла пруссаков, вынудило короля Фридриха-Вильгельма II снять в конце августа осаду и отойти к своим границам.
В это время Россия, Пруссия и Австрия решили уже произвести окончательный раздел Польши. Австрийцы, не открывая военных действий, заняли южные воеводства. Ферзен, спустя некоторое время, полагая, что кампания этого года окончена, пошел по левому берегу Вислы, чтобы переправиться в верхнем ее течении, а затем уже следовать на присоединение к Репнину.
Репнин, которому было разрешено находиться в Несвиже, в начале августа пошел вперед. Тога литовские партизаны захватили Поланген, Либаву, Динабург и угрожали Пскову. Репнину пришлось обратить внимание назад. При таких условиях и Репнин считал, что кампания окончена, а потому, притянув Дерфельдена. начал помышлять о зимних квартирах.
В общем, в первый период кампании, должно отметить бессвязность действий и отсутствие энергии с нашей стороны, как следствие предвзятого отношения к делу, приводившего к стремлению отвести наши войска из Польши к границе, сосредоточиться и после того уже начать операции, что способствовало распространению восстания и быстрому росту сил поляков. «Война… ничего не значащая» становилась [122] «прехитрою и предерзкою», это понимал уже и главный руководитель операций, граф Салтыков. Чувствовалась необходимость послать в Польшу того, кто сумеет быстро покончить с поляками.

*****

Между тем, за ходом дел в Польше внимательно следили: Румянцев и состоявший под его начальством Суворов, который имел главную квартиру в Немирове и занимался обезоруживанием польских войск, оставшихся в юго-западном крае. Он окончил это обезоруживание 1-го августа, а 7-го августа Румянцев предписал ему: «сделать сильный отворот сему дерзкому неприятелю и так скоро, как возможно… Ваше имя одно в предварительное обещание о вашем походе подействует в духе неприятеля и тамошних обывателей, нежели многие тысячи».
Это распоряжение Румянцева совпало с предположениями центральной власти, которая только сузила задачу Суворова, ограничив ее занятием Бреста и устройством (там же) магазинов. Однако Суворов не находил возможным заниматься «магазейн-вахтерством» и считал необходимым «прибавить (себе) войска, идти к Праге, где отрезать субстистанцию из Литвы в Варшаву», т. е. внести в операции то, чего им недоставало: энергию, смелость, решительность, наступление, стремление искать врага, бить его и неотступно преследовать до полного уничтожения, имея главным предметом действий сердце восстания, Варшаву.
Репнин был старше Суворова. Подчинившись ему и стоявшему за ним петербургскому «Совету» пришлось бы стать на зимние квартиры и готовиться к [123] кампании следующего года, т. е. дать неприятелю возможность усилиться, а нас затруднить. Поэтому Суворов признает себя зависимым только от Румянцева.
Имея в виду возможно скорее покончить с восстанием (на что, по его расчету, требовалось 40 дней), он выступает из Немирова 14-го августа с 4.500 чел. и 10 орудиями (оставив в Немирове для обеспечения тыла около 6.000 чел.), на пути усиливает свой отряд до 10–11.000 чел с 16 орудиями и совершает свой знаменитый поход через Варковичи и Ковель к Бресту, куда и прибывает 8-го сентября, сделав 600 верст в 26 дней (т. е. двигаясь со скоростью 23 верст в сутки) по дурным дорогам и дав при этом целый ряд образцовых решений различных вопросов, относящихся к области военного искусства. Скорость движения изменялась в зависимости от обстановки: 270 верст о Варковичей пройдено в 9 дней (30 верст в сутки, в 3–4 раза больше против норм XVIII столетия и почти в 2 раза больше увеличенных фридриховских норм); 125 верст от Варковичей до Ковеля пройдено в пять дней (25 верст в сутки, но здесь дороги были особенно плохи) и т. д. Дневки делались сравнительно редко, по мере крайней в них необходимости. Начиная от Ковеля, увеличивалась вероятность встречи с противником. Суворов принимает возможные меры к затруднению противнику сбора сведений о марше его отряда. Благодаря прекрасной организации марша-маневра и прочим известным данным, он наносит ряд поражений направленным для его задержания войскам генерала Сераковского (6–7.000 чел при 30–36 орудиях, [124] не считая ополчения). 3-го сентября у Дивина казаки Суворова почти целиком уничтожают 200–300 всадников Рущина; 4-го Суворов бьет у Кобрина передовой отряд Сераковского, 6-го сентября под Крупчицами и 8-го под Брестом; в последнем бою Суворову, с 9.000 чел., пришлось атаковать до 12.000 поляков (в том числе ⅔ косиньеров и т. п.), занимавших сильную позицию за болотами; тем не менее, он одержал решительную победу, взяв при этом 28 орудий и 500 пленных; у Сераковского же оставалось менее 2.300 человек.
Эти победы Суворова, особенно последняя, произвели сильнейшее впечатление на поляков; дух войск их упал. Наоборот, вся Россия воспрянула духом.
Теперь наши войска занимали намеченную границу по линии р. З. Буга. Вместе с тем Суворов стал на фланге литовско-польских отрядов, действовавших против Репнина, угрожал связи их с войсками Костюшки и облегчал отступление Ферзену. так быстро изменялась обстановка в нашу пользу благодаря Суворову. И свои, и враги почувствовали, что на театре военных действий появился виртуоз войны и что они призваны лишь играть те или другие второстепенные роли в том, что он разыграет.
Между тем Костюшко принимал еще возможные меры к реорганизации польской армии и к подъему в ней духа. Литовские войска были вверены Мокроновскому и составили две дивизии: Ясинского и Вавржецкого; последний командовал это дивизий «совместно с Гедройцем» (!). Дивизия Сераковского была реорганизована, усилена подкреплениями и обращена [125] в корпус. Вообще поляки готовились к упорному продолжению борьбы.
Суворов оставался в Бресте целый месяц, собирал провиант, устраивал магазины и вообще свою промежуточную базу, а равно и свою коммуникационную линию и подготавливал успех предстоявшей операции во всех отношениях.
Намеченной им операционной линии Брест–Варшава угрожали: справа Вавржецкий с Гедройцем, а слева Сераковский и сам Костюшко. Нужно было ее обеспечить. Суворов приказывает Дерфельдену (подчиненному Репнина) обеспечить его правый фланг движением на Белосток, Репнина просит выделить часть войск для обеспечения его тыла и старается войти в связь с Ферзеном.
Успех его начинаний затруднялся двоевластием. Требования и просьбы его отклонялись с задержками или только отчасти. Пришлось потерять много времени на устранение этих затруднений. Но в это время в Петербурге настроение высших сфер начало уже изменяться в пользу Суворова. Ему не симпатизировали, но ради пользы дела соглашались отдать на необходимое время власть в его руки. Репнину было рекомендовано отдать Суворову то, что он требует.
В это время Костюшко, опасаясь, чтобы Ферзен не соединился с Суворовым, решил этому воспрепятствовать и пошел вверх по правому берегу Вислы, чтобы отрезать Ферзена, двигавшегося по левому ее берегу; но Ферзен успел переправиться и 29 сентября с 12–13.000 чел. атаковал Костюшку, имевшего около 8.500 чел. и занявшего позицию при Мацеевицах. [126] Поляки были разбиты наголову. Спаслось менее 1.000 человек. В числе пленных находился сам раненный Костюшко. Для Польши это был страшный удар!
Теперь левый фланг Суворова был вполне обеспечен, да и на правом фланге Дерфельден, получив на то приказание Репнина, шел к Белостоку. 4-го октября Суворов узнал о Мацеевицком погроме. Он тотчас же приказал идти на присоединение к нему как Ферзену, так и Дерфельдену. Ферзен исполнил это приказание без колебаний, но Дерфельден мог его не исполнить, так как получил от Репнина приказание, расположиться на зимних квартирах. Но он был ориентирован относительно настроения петербургских властей находившимся в его корпусе графом В. А. Зубовым, который советовал идти к Суворову. Дерфельден так и поступил.
Таким образом все три корпуса – Ферзена, Суворова и Дерфельдена, всего около 30.000 человек – двинулись концентрически к Варшаве. Между тем, польский «верховный народовый совет» избрал заместителем Костюшки генерала Вавржецкого, человека военного чуть ли только не по названию. Хотя они и оставляли еще наступательные планы, но помешать движению русских к Варшаве не могли.
Суворов, оставив в Бресте отряд ивова, выступил 7-го октября и пошел на Янов, угрожая пути отступления «литовской армии» (16.000) Мокроновского, двигавшейся к Праге и преследуемой Дерфельденом. 14-го Суворов соединился в Станиславове с Ферзеном, а 15-го почти целиком уничтожил в бою при Кобылине одну из колонн «литовской [127] армии», которой командовал генерал Бышевский. Здесь, 19-го, к Суворову присоединился Дерфельден, но нужно было еще довершить подготовку труднейшей операции, штурма укрепленной Праги, последнего оплота поляков, а потому Суворов оставался здесь еще до 22-го октября. Поляки в это время располагали еще 40.000 чел., из которых часть действовала против пруссаков, другая была разбросана в виде второстепенных и мелких отрядов, а для обороны Праги было назначено 18.600 человек, не считая 6.000 мещан, не получивших надлежащей военной организации, под начальством генерала Зайончека.
Суворов сосредоточил в Праге до 30.000 человек с 86 орудиями и 24-го октября взял ее штурмом после упорного и кровопролитного боя, в котором русские потеряли около 2.500 человек, а поляки до 23.000 человек и 104 орудия. Этот штурм устрашил поляков. Варшава сдалась Суворову. Польша смирилась пред Россией. Суворов положил конец ее сопротивлению.

*****

До появления Суворова на театре военных действий операции велись слишком осторожно в то время, как обстановка требовала проявления крайней решительности. Операции направлялись из Петербурга, а главнокомандующий был лишен полной мочи. Отсюда следствия: безрезультатность действий наших войск (не говоря уже о пруссаках), а противнику дается время и возможность усиливаться в численном отношении, улучшать боевую подготовку своих войск и вообще лучше подготовиться к борьбе, которая угрожает затянуться до следующего года. [128]
Румянцев посылает на театр военных действий Суворова, правда всего лишь с 10–11.000 чел. Суворов не желает допустить вновь потерю времени, не находит возможным подчиниться Репнину и признает себя зависимым только от Румянцева. Хотя это и приводит к двоевластию, но Суворов исправляет этот недостаток организации и захватывает в свои руки руководство операциями. В Петербурге его, наконец, оценивают и позволяют ему это сделать.
Суворов снова дает целый ряд первостепенных образцов в области военного искусства: образцовое изучение и понимание обстановки; замечательную основную идею операции (по цели и по направлению); образцовую подготовку, как до начала марш-маневра, так и во время операции; удивительную энергию в исполнении намеченного плана, необыкновенную (но для Суворова обычную) быстроту маршей, постоянную внезапность нападения и настойчивую атаку врага при каждой встрече; рядом с этим своевременные заботы об обеспечении операционной линии, об устройстве базы, об устройстве и обеспечении сообщений и о снабжении войск строго необходимыми предметами довольствия. Мы должны признать у Суворова в эту кампанию замечательное сочетание решительности с осторожностью.
Суворов переливает свою энергию и в войска, с частными начальника во главе. Успех за успехом еще более поднимает их духовные силы. Невозможного для них нет, а враг падает духом, расшатывается нравственно и постепенно подготовляется к окончательному поражению. Прежде, до прибытия Суворова, противник все усиливался, расширял [129] сферу своих действий, а его партизаны доходили до Западной Двины; теперь размеры театра военных действий все уменьшаются; против Суворова бессильны и партизаны; он еще в первую польскую войну показал, как следует вести войну против партизан на этом же театре; теперь он делает то же, конечно, не по форме, но по духу: последовательно противодействуя предприятиям противника, он лишает его партизан опорных пунктов, наносит решительные удары важнейшим его отрядам, кои служили ядром восстания в соответствующих округах, и оканчивает кампанию в определенный им же срок (вычитая, конечно, время пребывания в Бресте).
Отлично зная превосходство русских войск на противником и слабые стороны этого противника, Суворов, тем не менее, постоянно старается сосредоточивать возможно большие силы, в видах подготовки успеха в бою, который он считает единственно решительным средством для завершения операции.
Целый ряд образцов тактического искусства, победоносных боев завершается штурмом Праги, окончательным разгромом противника, о котором сам Суворов говорил: «дело сие подобно измаильскому».
Этот поход представляет как бы целый курс военного искусства, изложенный на практике великим мастером нашего дела, в котором органически и гармонически слились теория с практикой, наука с жизнь. Это неисчерпаемый запас классических решений самых разнообразных вопросов, относящихся к военному искусству. Изучая его, нельзя не поражаться тем, как этот человек всегда и всюду проникал в самую сущность нашего дела. [130]
Замечательно, что те самые приемы, которые до недавнего времени считались впервые примененными французами в эпоху революции, применялись раньше того у Суворова. Замечательно также, что войска, находившиеся под его начальством, все более и более закалялись в боях, а боевая их подготовка повышалась. Правда, это объясняется в значительной степени прекрасными качествами наших войск, но ведь у Суворова и австрийские войска преображались и действовали не так, как под начальством других полководцев. Очевидно, что это было следствием и особых данных, присущих гению, Суворову. Положим, некоторые ученые не признают существования какого бы то ни было гения, но масса людей чувствует, что он существует, и идет за ним, когда он появляется, куда угодно. Таковы и были чувства массы по отношению у Суворову. Поэтому она и шла за ним, куда ему было угодно ее вести. Современники и признали Суворова гением, а последующие поколения должны возможно тщательнее его изучать, дабы возможно лучше уразуметь, почему он является гением.

*****

Как человек Суворов имел недостатки, но они существенного значения не имели, особенно сравнительно с его достоинствами, которые настолько велики, что трудно поддаются определению.
Прежде всего, это был настоящий православный русский человек, кость от кости и плоть от плоти своего народа, любивший его и им любимый. Будучи таким, он не мог не быть верноподданным и верным слугою Государя и России. То, что он иногда [131] будировал, нисколько не уменьшает справедливости этого заключения. Поэтому он никогда не забывал их блага, никогда не ставил выше этого блага своего собственного «я», как это делали некоторые его современники.
Естественно, такой человек, один из лучших сынов тогдашней России, настоящий воин и полководец, не мог не сыграть выдающейся роли в борьбе России с Польшею.
Подобно тому, как в 1-ую польскую войну он главным образом и расшатал здание конфедерации, нанес ей решительные удары и не давал ей возможности собраться с силами и таким образом способствовал первому возвращению от Польши части русских земель, так и в 3-ю польскую войну он нанес полякам хотя и не все, но большую часть ударов, а что всего важнее, нанес им окончательный удар и способствовал последнему возвращению от Польши западнорусских земель.

*****

Результатом 3-й польской войны, доведенной до конца Суворовым, явился 3-й раздел Польши 1795 г., по которому Россия получила не взятые еще части юго-западного и северо-западного края, кроме Белостокского округа, Пруссия – этот округ и вообще земли к западу и северо-западу от рр. Немана, З. Буга и Пилицы, а Австрия – остальные земли упраздненной Польши к югу от Пилицы и Западного Буга.
Речь Посполитая исчезла с политической карты Европы. [132]

 

VIII. Заключительные выводы. Место Суворова в ряду деятелей по объединению России.

Вышеизложенное приводит к нижеследующим выводам:
в) так называемая «Польша» могла быть уподоблена больному человеку, излечение коего было невозможно;
б) соседи смотрели на нее, как на поприще, удобное для утверждения своего влияния, и как на готовый источник для получения на ее счет территориальных приобретений и т. п.;
в) превратившись в авангард Романо-германского мира, Польша, в течение 4½ веков, систематически занималась братоубийственным умерщвлением русской народности и сама вызвала переход русских в наступление, который являлся тем более законным, что Польша преграждала России общение с Западом, т. е. лишала ее возможности двинуться вперед;
г) программа Иоанна III, сводившаяся к объединению всей Руси, вполне отвечала историческим задачам и интересам России. Уклонение о нее в XVII и XVIII столетиях может быть объяснено в значительной степени неблагоприятными ля России условиями политической обстановки. После кончины Петра I обстановка эта начала быстро улучшаться в пользу России, что не вызвало, однако, своевременного усовершенствования программы, в смысле приближения ее к идеям Иоанна III. Это объясняется главным образом отчужденностью от русской национальной почвы культурного слоя русского общества, воспитанного на западноевропейский [133] лад, а потому лишенного способности понимать действительные интересы России;
д) советники Императрицы Екатерины II, за малыми исключениями, способствовали выработке программы действий, по отношению к Польше, не соответствовавшей ни действительному положению дел в этой стране, ни действительным интересам России. Под давлением обстоятельств пришлось изменить эту программу и выйти на путь, указанный Иоанном III. Честь введения этой поправки принадлежит главным образом Суворову, нанесшему Польше решительные удары в два наиболее критических исторических момента и, что особенно важно, окончательный удар в 1794 году;
ж) Суворов, таким образом, явился наиболее крупным деятелем в ряду русских людей, работавших над объединением России в духе получаемых свыше указаний. Поэтому и русские люди, преклоняясь с благоговением перед памятью в Бозе почивающих Державных Вождей и Объединителей России, неминуемо сочтут долгом преклониться перед памятью величайшего из Их сподвижников, Суворова.
Где бы ни был поставлен ему видимый памятник, да будет он воздвигнут! Но еще важнее, чтобы в сердцах наших был воздвигнут памятник нерукотворный великому русскому человеку, воину и полководцу, благодаря которому вновь соединилось то, что было разъединено и растерзано врагами России!

Приложения
:
№ 1 – Карта владений Польской «Речи Посполитой» в пределах до 1772 года, с обозначением земель, отошедших по трем разделам к [134] России, Пруссии и Австрии, и распределения народностей на территории государства. (В электронной версии карта отсутствует – прим. Адъютанта.)
№ 2 – Рост вооруженных сил и населения России и Польши в XVIII столетии.

П. А. Гейсман.

Рост вооруженных сил России и Польши в 18 столетии Рост населения России и Польши в 18 столетии

 

 

 

Примечания

1. См. выше.
2. При первом крещении по православному обряду он был наречен Яковом.

 


Назад

Вперед!
В начало раздела




© 2003-2019 Адъютант! При использовании представленных здесь материалов ссылка на источник обязательна.

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru