: Материалы  : Библиотека : Суворов : Кавалергарды :

Адъютант!

: Военнопленные 1812-15 : Сыск : Курьер : Форум

К. Осипов

Суворов

 

VI. В Приволжье и на Кубани

 

Через несколько дней после заключения мира Суворов получил приказ спешно выехать в Россию. На этот раз он понадобился не против внешнего врага, а против другого, более страшного для дворянства и Екатерины. Его звали на борьбу с человеком, которого императрица с напускной небрежностью называла в письме к Вольтеру «маркизом Пугачевым», но который на самом деле заставлял ее трепетать от ужаса. Один момент она делала вид, будто хочет сама ехать на Волгу, чтобы лично руководить борьбой против народных масс, объединившихся вокруг Пугачева. Канцлер Никита Панин отговорил ее и убедил послать его брата Петра Панина, который из-за размолвок с Румянцевым и Орловым жил в своей деревне, втайне мечтая, что его снова призовут. Он с радостью встретил новое назначение, но потребовал себе помощника, указав в качестве такового на Суворова.

Этот выбор определялся боевой репутацией, которую успел уже приобрести Суворов, а отчасти тем, что именно на него указывал бывший главнокомандующий действовавшими против Пугачева силами Бибиков. Еще в марте Бибиков настаивал на откомандировании к нему Суворова, но Румянцев возражал, аргументируя тем, что это создало бы в народе и за границей впечатление опасности пугачевского движения (которое правительство упорно пыталось представить в виде малосерьезной смуты). Доводы Румянцева показались уважительными. Но когда со смертью Бибикова новый командующий возобновил просьбы о посылке Суворова, положение было несколько иным: война кончилась, Суворов был не у дел, главное же - императрица была до того напугана разраставшимся восстанием, что готова была послать туда всех генералов, лишь бы покончить, наконец, с Пугачевым. В августе 1774 года Екатерина писала Панину: «Что же касается до генерал-поручика Суворова, то непременно моя воля есть, чтоб до утушения бунта под вашим начальством свое пребывание имел».

В тот день, когда прибыло известие о переходе Пугачева на правый берег Волги и о движении его на Москву, к Суворову поскакал курьер с эстафетой. Получив приказ, Суворов тотчас выехал в Москву, повидался там с женою и отцом и немедленно, без багажа, поскакал к Панину.

В распоряжение Панина были переданы значительные по тому времени силы - около 20 тысяч человек, в том числе Казанский и Пензенский дворянские корпуса 37. Помимо перечисленных сил, в районе восстания – у Оренбурга, Пензы, Казани - были сформированы многочисленные вооруженные отряды.

В то время как правительство мобилизовало целую армию, ресурсы Пугачева начали таять. Из состава его армии вышли башкиры, не пожелавшие идти в Поволжье. Лишился он также уральских рабочих, поставлявших ему кадры преданных бойцов и пушки, пока он сражался в Приуралье. Вновь присоединившиеся к нему калмыки не представляли собою серьезной военной силы. Вдобавок армия Пугачева была плохо вооружена.

В конце августа правительственные войска под начальством Михельсона нанесли повстанцам страшное поражение у Сальникова завода. Пугачев потерял здесь 24 орудия, 6 тысяч пленными и 2 тысячи убитыми, в числе их своего верного сподвижника Овсянникова. Это было в тот самый день, когда Суворов представлялся Панину.

Получив от Панина неограниченные полномочия, Суворов в сопровождении конвоя из 50 человек отправился через Пензу к Саратову.

Там он узнал о поражении Пугачева у Сальникова завода и о том, что Михельсон неутомимо продолжает преследование. Сформировав в Царицыне в один день отряд из нескольких сотен кавалеристов и трехсот пехотинцев, посаженных на коней, Суворов двинулся в степь на поиски разбитого вождя крестьянской войны. Схваченный Михельсоном, один из сподвижников Пугачева, яицкий казак Тарпов, показал, что Пугачев с несколькими десятками человек переплыл Волгу и, «отскакав па несколько верст с своими сообщниками… посоветовав, положили бежать степью безводным местом 70 верст к каким-то камышам», где надеялись найти воду и отсидеться, добывая пропитание охотою на диких зверей.

Легкий отряд Суворова устремился в степи.

Хлеба в отряде было мало, взамен его употребляли ломти засушенного на огне мяса. Днем шли по солнцу, ночью по звездам; двигались во всякую погоду, теряя отставших, бросая на дороге загнанных коней. Вскоре напали на след Пугачева; крестьяне рассказывали, что накануне Пугачев был здесь, но приверженцы его взбунтовались, связали его и повезли в Яицк.

Доведя быстроту марша до предела, Суворов направился к Яицку. В пути, однако, произошла непредвиденная задержка: ночью наткнулись на степных кочевников, которые открыли стрельбу, убив при этом давнишнего суворовского адъютанта Максимовича, ехавшего рядом со своим начальником. Рассеяв нападавших, Суворов отобрал несколько наиболее «доброконных» кавалеристов и поскакал с ними вперед.

Оказалось, однако, что Пугачев был уже выдан яицкому коменданту Симонову.

Через два дня, забрав пленника, отряд выступил из Яицка.

Суворов относился к Пугачеву, как к военнопленному; он расспрашивал его об его действиях и планах, интересовался организацией его войск.

Хотя наибольшую энергию в борьбе с восстанием проявил Михельсон, но Панин предпочел выставить в качестве виновника успеха Суворова, то есть избранного им, Паниным, кандидата. «Неутомимость отряда Суворова выше сил человеческих, - патетически доносил он Екатерине.,- По степи, с худейшей пищею рядовых солдат, в погоду ненастнейшую, без дров, без зимнего платья, с командами майорскими, а не генеральскими, гонялся до последней крайности».

Насмешница-судьба сыграла шутку с полководцем: никогда, ни до того времени, ни после, он не получал такой блестящей аттестации от своего начальника, как за доставку поверженного, закованного пленника.

В действительности роль Суворова была более чем скромной. Появившись в момент, когда восстание уже шло на убыль, он, самое большое, ускорил на несколько дней неизбежную трагическую развязку.

Впрочем, Екатерина отлично понимала это: хотя она и наградила Суворова золотой шпагой, усыпанной бриллиантами, - наградила именно за Пугачева, а не за турецкую кампанию, но при случае она без обиняков заявила, что «Суворов тут участия не имел… и приехал по окончании драки и поимки злодея». В другой раз она выразилась еще непочтительнее, сказав, что Пугачев обязан своей поимкой Суворову столько же, сколько ее комнатной собачке Томасу.

Летом 1775 года дворянская Россия пышно отпраздновала подавление Пугачевского восстания и успешное окончание внешних (польской и турецкой) войн. Суворов не присутствовал на празднествах: он в это время находился в Поволжье, ликвидируя последние очаги восстания.

В августе 1775 года скончался Василий Иванович Суворов.

В связи с этим полководец получил разрешение явиться в Москву, представлялся там государыне и был назначен командиром Петербургской дивизии. Для большинства генералов такое назначение показалось бы чрезвычайно лестным и выгодным. Однако Суворову оно было не по душе. Его не привлекала перспектива получать награды за парадную службу; в мечтах своих он стремился к подлинной славе, неразрывно связанной со славою своей родины, и не хотел менять тяготы и опасность борьбы на теплое местечко в столице. В этом характерное отличие Суворова: он мог обращаться к покровительству могущественных царедворцев, но стать одним из них никогда бы не согласился.

Оставшись в Москве по домашним делам, он провел там и в своих деревнях свыше года, ни разу не появившись в Петербурге для командования дивизией.

В ноябре 1776 года он получил от Потемкина предписание срочно выехать в Крым.

 

* * *
 

Еще Петр I высказал мысль о необходимости присоединения к России Крыма, запиравшего выход из Азовского моря и игравшего решающую стратегическую роль на Черноморском побережье. В XVIII веке русская политика неизменно была направлена к присоединению этого полуострова. Заключенный, в 1774 году в Кучук-Кайнарджи мирный договор в значительной степени разрешал эту задачу - турки очистили полуостров, и решающее влияние на крымские дела приобрела Россия благодаря обладанию крепостями - Керчью, Еникале и Кинбурном.

В Петербурге уже в течение нескольких лет воспитывался обрусевший брат низложенного крымского хана, по имени Шагин-Гирей. Его наметили кандидатом в крымские правители: решено было сперва навязать его ногайским ордам, а затем провести в крымские ханы. Татары волновались: Турция придвигала к Крыму свои войска. Россия, со своей стороны, ввела на полуостров двадцатипятитысячный корпус под начальством Прозоровского. Заместителем последнего был назначен Суворов.

В марте 1777 года Шагин-Гирей прибыл в Крым и был избран мурзами в ханы. Мероприятия, которые он начал проводить, возбудили против него недовольство мусульман. Волнения перекинулись из Крыма на Кубань, где кочевали ногайцы.

В это время начальство над Кубанским корпусом было вверено Суворову.

Приехав на Кубань, Суворов развил кипучую деятельность. Он пробыл там всего три с половиной месяца, но провел за это время огромную работу, построив кубанскую оборонительную линию.

Укрепления строились в боевых условиях, часто под огнем горцев. Все пункты для сооружения укреплений Суворов избрал лично и лично (а после отъезда в Крым - письменно) руководил работами.

В июне 1778 года кубанская оборонительная линия простиралась от Тамани до Ставрополя, на расстоянии 540 верст. Впоследствии Суворов с законной гордостью писал Турчанинову, что из 700 человек, рывших укрепления на Кубани, в непогодь, «на носу вооруженных многолюдных варваров», ни один не был убит, и только один солдат, застигнутый врасплох невооруженным, погиб от раны.

В разгаре этой работы Суворов получил извещение о назначении его на место князя Прозоровского командующим крымскими вооруженными силами.

Положение в Крыму в этот момент было очень острое. Турецкий флот крейсировал у берегов, явно готовилась высадка десанта. Надо было воспрепятствовать этому и одновременно избежать конфликта, который мог бы привести к нежелательной новой войне, Суворов оказался на высоте положения. Он в кратчайший срок выработал план обороны Крыма. Осмотрев побережье, он лично выбрал места для батарей и укреплений, указав и типы последних, иногда лично чертя планы и профили.

Вся система крымской обороны была запроектирована из 29 укреплений, включая сюда и реорганизованные, но имевшиеся ранее укрепленные пункты, и заново созданные по приказу Суворова (у Кашкоя, Аргина, Булзыка, Алушты, Шумы, Инкермана, Бахчисарая, Ядринека, Козлова и др.).

Помимо этой линии укреплений Суворов протянул вдоль побережья цепочку наблюдательных постов и наметил места для стоянок немногочисленных судов, имевшихся в его распоряжении. Когда турки захотели высадиться под предлогом недостатка питьевой воды, им было в этом вежливо, но твердо отказано. Начальники постов, разводя руками, ссылались на несуществававший карантин, при этом недвусмысленно клали руки на эфесы шпаг. Поняв, что без боя высадить десант не удастся, турецкий флот удалился в Константинополь. Система воздвигнутых на побережье укреплений принесла пользу и в другом отношении: в значительной мере именно она сорвала назревавшее в Крыму восстание. «Осаждение крепостями здешнего края воспрепятствовало мятежу», сообщил Суворов Румянцеву.

Вслед за тем Суворову было дано другое, не менее «деликатное» поручение. Русское правительство решило выселить из Крыма в приазовские области все христианское население. Тем самым хан Шагин-Гирей лишался подавляющей части налогоплательщиков и попадал в финансовую зависимость от России. При выполнении этого поручения Суворову приходилось считаться с резкой оппозицией хана, с жалобами и протестами самих выселяемых и, наконец, с неприязненным отношением Румянцева, не сочувствовавшего этой операции. Об обстановке, в которой протекало переселение, свидетельствует, например, тот факт, что «к двум ханским министрам, которые наиболее сему препятствовали, немедленно поставили перед домом крепкий караул с одною пушкою, до тех пор, пока они успокоились». Переселенческая операция была быстро и успешно проведена.

Верный своему правилу заботиться о мирных жителях, Суворов и в этот раз проявлял неизменную заботу о населении края. В приказе войскам Крымского и Кубанского корпусов встречаем такие, редкие для того времени, слова: «В стояниях и на походах мародеров не терпеть и наказывать оных жестоко, тотчас на месте. Домов, заборов и огородов отнюдь не ломать… Где случается фуражировать, чинить то… с крайним порядком… Не меньше оружия поражать противника человеколюбием».

Следя за турецким флотом, переселяя православных купцов, укрепляя степную границу, Суворов никогда не упускал из виду вопросов боевой подготовки войск. В мае 1778 года он объявил в приказе по Крымскому и Кубанскому корпусам подробное наставление о порядке службы пехоты, кавалерии и казаков. Это наставление содержит в себе детальное руководство для ведения операций в тяжелых условиях местности и обстановки.

Таким образом, Суворов напряженно работал если не на боевом, то, во всяком случае, на близком к нему военно-административном поприще. Но душевное состояние его было очень тяжелое. Румянцев был щедр на резкие выговоры. Впечатлительность и самолюбие Суворова не позволяли ему хладнокровно принимать их. Подчиненный в то время Румянцеву, Суворов не имел права непосредственно сноситься с Потемкиным, но, видя в нем опору, часто обращался к нему. Положение Суворова было тем труднее, что между Потемкиным и Румянцевым возгорелась яростная вражда. Вынужденный выполнять поручения Потемкина и находясь в то же время в подчинении у Румянцева, Суворов оказался как бы между молотом и наковальней.

Получая - обычно преувеличенные - известия о недовольстве им Румянцева, Суворов нервничал. «Фельдмаршала я непрестанно боюсь, - писал он. - Мне пишет он, будто из облака. Хотя бы уже он, купоросность отлагая, равнодушно смотрел лучше в конец или терпеливо ждал бы его… Пре- подания его обыкновенно брань, иногда облеченная розами».

Суворов принимался иногда оправдываться перед Потемкиным в преступлениях, которые - по дошедшим до него слухам - возводил на него Румянцев.

«Говорят, будто я сказал, что иду завоевать Крым, - нет, я хвастаю только тем, что сорок лет служу непорочно. Говорят, будто я требовал у хана, стыдно сказать, красавиц. Но я, кроме брачного, ничего не разумею. Говорят, будто я требовал аргамаков - а я езжу на подъемных; «индейских парчей», а я даже не знал, есть ли они в Крыму».

Нет сомнения, что Суворов преувеличивал румянцевские интриги. Но бесспорно и то, что отношение к нему было недоброжелательным, и он тем болезненнее реагировал на это, что был уже немолод и имел в своем послужном списке не одну славную операцию. В довершение он стал тяжело хворать. «Не описать вам всех припадков слабостей моего здоровья, - писал он Потемкину. - Перемените мне воздух, увидите еще во мне пользу… Найдите мне способ здоровье польготить… жизнь пресечется - она одна. Я еще мог бы по службе угодить, если бы пожил».

Потемкин никак не отзывался на эти письма.

Мало-помалу обстановка в Крыму разрядилась. Турция признала Шагин-Гирея крымским ханом, и большая часть русских войск была выселена из Крыма. Суворова вызвали в Петербург. С затаенными надеждами помчался он в столицу. Может быть, «матушка» оценила его верную службу? Императрица в самом деле приняла его очень приветливо: видимо, сказалось успешное завершение крымского предприятия. Осыпав Суворова комплиментами на ломаном русском языке, она командировала его в Астрахань для выполнения «секретного и важного поручения».

Суворов с энтузиазмом юноши помчался на «сзеженькую работу», но скоро ему пришлось разочароваться. Русское правительство хотело, воспользовавшись войной между Англией и Францией, оттянуть часть морской торговли с Индией на сухопутное направление, через Персию. В связи с этим Суворову поручалось осмотреть дороги, принять меры к безопасности караванов, обеспечить связь с Рящей (Рештом) и начать приготовления к замышлявшемуся походу в Персию. Однако очень скоро обнаружилась авантюристичность всего проекта, и дело положили под спуд.

Два долгих года провел Суворов в Астрахани, томясь небывалым бездельем… Даже жизнь в Крыму казалась ему теперь раем. Служебное положение его было самое неопределенное; иной раз он просто считал себя в ссылке. Вдобавок его больно жалили мелкие дрязги и сплетни, которыми была полна Астрахань. На губернаторском рауте приезд вице-губернатора был ознаменован тушем, появление же Суворова ничем не было отмечено; какой-то директор гимназии ядовито доказывал ему с помощью алгебры, что всякий прапорщик его умнее; губернаторша не явилась с ответным визитом к его жене Варваре Ивановне и т. д. и т. д. Вся эта тина мелочей раздражала самолюбивого полководца. Каждый булавочный укол ранил его.

«Астрахань в Москву или С.-Петербург не переименована. И там недостойный я был бы раб великой монархини, если б я пренебрежения сносил», пишет он 9 ноября 1781 года.

В том же письме Суворов с иронией сообщает, что местный губернатор боится, как бы он, Суворов, не унизил себя «отсутствием светских манер». «Вы знаете меня - унижу ль я себя? Лучше голову долой, нежели что ни есть утратить моей чести: смертями пятьюстами научился смерти не бояться. Верность и ревность моя к высочайшей службе основана на моей чести».

Однако прямолинейный, горячий нрав полководца ставил его в невыгодные условия, когда приходилось бороться с ехидной изворотливостью его недругов… В письме от 15 ноября 1781 года он восклицал: «Легче мне всю рыбу из Каспийского моря выловить, нежели ло (наговоры на него. - К. О.)  опровергнуть».

Вдобавок у него разыгрались крупные семейные неприятности: начались неурядицы с женой..

Женщины никогда не играли большой роли в жизни Суворова. «Мне недоставало времени заниматься женщинами», писал он. Вернее всего, он опасался, что они нарушат прямую линию его жизни, его целеустремленное служение армии. Брачные отношения казались ему узами, ограничивающими независимость. Однажды, выражая сомнение в способностях польского генерала Грабовского к быстрым действиям, он написал: «Грабовский с женою опочивающий». Но наряду с этим он считал долгом каждого человека жениться и иметь детей: «Меня родил отец, и я должен родить, чтобы отблагодарить отца за мое рожденье…», «Богу не угодно, что не множатся люди…»

С такими религиозно-нравственными соображениями подходил он к своей женитьбе. Его отец, Василий Иванович, выбрал для него Варвару Ивановну Прозоровскую. Она была человеком, менее всего подходившим к подобным воззрениям.

Варваре Ивановне в то время было двадцать три года. «Она была красавицей русского типа, полная, статная, румяная; но с умом ограниченным и старинным воспитанием, исключавшим для девиц всякие знания, кроме умения читать и писать». Впрочем, и эту нехитрую премудрость Варвара Ивановна осилила с грехом пополам, как то можно заключить из ее письма к своему дяде, князю Голицыну (приводим с соблюдением орфографии):

«И Я, миластиваи Государь дядюшка, принашу маие нижайшее патъчтение и притом имею честь рекаман давать в вашу милость алек сандры васильевича и себя также, и так остаюсь, миластиваи государь дядюшка покор ная и вер ная куслугам племяница вар вара Суворава».

Даже на фоне слабой образованности, которой отличалось русское высшее общество XVIII века, это письмо выделяется малограмотностью.

Суворов женился с обычной стремительностью, характеризовавшей все его поступки. 18 декабря 1773 года состоялась помолвка, 22 декабря - обручение, а 16 января 1774 года - свадьба. Отец новобрачной к тому времени обеднел и дал за дочерью всего 5 тысяч рублей приданого. Суворову импонировала знатность рода Прозоровских и красивая наружность невесты, к тому же он не хотел перечить отцу, мечтавшему о том, чтобы породниться со старинным родом. Да, наконец, и времени не было на то, чтобы долго выбирать невесту.

Между супругами не было ничего общего. Он был некрасив, она красавица; но он был глубоко образованным человеком, с железной волей, грандиозными замыслами, она - пустой аристократкой, видевшей во всем лишь внешнюю, показную сторону вещей, не способной ни понять, ни оценить своего мужа. Образ жизни полководца также не соответствовал понятиям его молодой жены. Она не сочувствовала его бережливости, скромности, отказу от всякой пышности.

Как бы то ни было, первые годы супружества протекли без серьезных размолвок (Варвара Ивановна родила в это время дочь Наталью). Но затем отношения испортились. К тем конфликтам, которые проистекали из противоположности их вкусов и характеров, прибавился новый серьезный фактор. Варвара Ивановна нарушила супружескую верность. Екатерининская эпоха отличалась необычайной распущенностью, царившей в так называемых «высших кругах» общества. Варвара Ивановна поступала так же, как поступала почти всякая скучающая молодая женщина ее круга.

Но при той строгости и чистоте, которыми отличались взгляды Суворова на брак, поведение его жены неминуемо должно было повлечь крупную драму.

В сентябре 1779 года Суворов подал в Славянскую духовную консисторию прошение о разводе, однако через несколько месяцев взял это прошение обратно, видимо, согласившись на примирение с женой. Больше того, в апреле 1780 года произошло публичное церковное примирение. Эта церемония, организованная по инициативе Александра Васильевича, скорее раздражила, чем растрогала его жену.

Все же в продолжение нескольких последующих лет семейная жизнь супругов не осложнялась крупными столкновениями. Но в 1784 году произошел окончательный разрыв.

У Варвары Ивановны снова начался роман. Это переполнило чашу терпения Суворова. Он обратился непосредственно в Синод с ходатайством о разводе, и хотя Синод по формальным соображениям не дал хода бракоразводному делу, Суворов решительно порвал всякую связь с Варварой Ивановной. Раздражение против бывшей жены было у него настолько велико, что когда до него дошли слухи «о повороте жены к мужу», он тотчас отправил своего управляющего Матвеича (Степана Матвеича Кузнецова) к московскому архиепископу.

«Скажи, что третичного брака уже быть не может и что я тебе велел объявить ему это на духу. Он сказал бы: «Того впредь не будет». Ты: «Ожегшись на молоке, станешь на воду дуть». Он: «Могут жить в одном доме розно». Ты: «Злой ее нрав всем известен, а он не придворный человек».

Разошедшись с женой, Суворов пожелал вернуть полученное им приданое. Прозоровский отказался, но Суворов усиленно настаивал на этом и добился своего.

Опыт супружеской жизни дорого обошелся Суворову, и возобновлять его он никогда уже не собирался 38.

Астраханский период был периодом резких столкновений Суворова с Варварой Ивановной. Отсутствие интересного дела, плутни провинциальных чиновников, семейные дрязги - все это вконец истомило полководца.

Он забрасывает Потемкина письмами, прося переместить его куда-нибудь. В целом потоке ходатайств он выдвигает множество вариантов его нового назначения.

Вот отрывок из одного письма Потемкину: «Вспомяните милосердно, Светлейший Князь! Что я здесь 2 года, без команды, в начальстве 2 полка, живу в поношении, удалиться некуда. Гордость утесняем, желал бы отъехать в мои пензенские, как ближние, деревни. Но лучше если бы мне оказать изволили милость и дозволили переехать в Кизляр, где мне по моей степени спокойнее быть может здешнего». Наконец, в декабре 1781 года, его просьбы увенчались «успехом»: его перевели в Казань - единственное назначение, которого он просил ему не давать.

Но как никак Казань была лучше Астрахани. Он незамедлительно выехал туда, но не успел приехать, как пришло новое распоряжение: его переводили снова на Кубань.

 

* * *
 

Присоединение Крыма поставило перед правительством Екатерины ряд новых задач. Решено было окончательно присоединить к России все области, примыкавшие к северному побережью Черного моря, в первую очередь степи, населенные кочевыми племенами ногайцев 39. Для этого и был вызван Суворов, которому поручили Кубанский корпус в составе 12 батальонов и 20 эскадронов при 16 орудиях. Кроме того, под рукою имелись 20 донских полков. Покорение почти не знавших огнестрельного оружия ногайцев было нетрудной задачей, и не надо было выписывать Суворова. Но Потемкин опасался вмешательства Турции и хотел быстро кончить дело. Он настаивал на энергичном ударе, который пресек бы разжигаемые турками и фанатичными мурзами волнения в ногайском народе.

С военной стороны операция не представляла трудностей: было очевидно, что кочевые, плохо вооруженные племена не смогут противостоять регулярным частям. Трудность заключалась в другом: надо было настигнуть направлявшихся в горы ногайцев, прежде чем они доберутся до лесов. Чтобы не спугнуть неторопливо подвигавшихся кочевников, требовалось соблюдение строжайшей тайны.

Были распущены слухи, что Суворов уехал в Россию и что закубанских ногайцев решено оставить в покое. Между тем 19 сентября 1783 года выступил отряд под начальством Суворова. Отряд двигался скрытно, главным образом ночами. На другой стороне реки гарцовали сторожевые ногайцы. Чтобы не быть ими замеченными, во время маршей соблюдалась строгая тишина. Не слышно было военных сигналов, команда отдавалась вполголоса. Со стороны это могло показаться шествием призраков. Шли без дорог, часто наудачу. Приходилось перебираться через многочисленные балки и овраги, что увеличивало утомление войск. Тем не менее быстрота похода была изумительна.

В ночь на 1 октября завидели ногайские становища, расположенные на другом берегу Кубани. Предстояло совершить незаметно для кочевников переправу 16 рот пехоты, 16 эскадронов драгун и 16 казачьих полков. Переправа эта, по характеристике Суворова, была «наитруднейшая, широтою более семидесяти пяти сажен, едва не вплавь, противный берег весьма крутой, высокий - только тверд, что шанцовым инструментом в быстроте движения мало способствовать можно было».

В полной темноте войска без шума перебрались на другой берег. Пехота разделась донага, люди переходили Кубань, держа над головами ружья и патронташи; одежду пехотинцев перевезла конница.

Пройдя двенадцать верст от реки, близ урочища Керменчик, настигли первые таборы ногайцев. После непродолжительной ожесточенной стычки началась рубка. В течение дня было убито много ногайцев и 1 000 их взята в плен. Остальные рассеялись по лесам. Русские потеряли 50 человек.

После этого побоища прочие ногайские племена стали присылать делегатов с изъявлением покорности. Многочисленные племена черкесов также умерили свои набеги. Крымский полуостров окончательно перешел к России, под «высокую руку» государыни. Нельзя сказать, чтобы рука эта была легка, но по сравнению с султанской и она казалась мягкой.

Что касается Суворова, то в апреле 1784 года ему было предложено сдать командование - ввиду торжественного признания Турцией перехода в русское владение Крыма и Кубанского края - и выехать в Москву. Последующие два года он провел в «бездействии», как он называл мирные занятия с порученной ему Владимирской дивизией.

 


Назад

Вперед!
В начало раздела




© 2003-2019 Адъютант! При использовании представленных здесь материалов ссылка на источник обязательна.

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru