: Материалы  : Библиотека : Суворов : Кавалергарды :

Адъютант!

: Военнопленные 1812-15 : Сыск : Курьер : Форум

К. Осипов

Суворов

 

XIII. Итальянская кампания. Треббия, Нови

 

Наконец подошли подкрепления: пятнадцатитысячный австрийский корпус генерала Бельгарда. Суворов вручил ему предписание, начинавшееся словами: «Деятельность есть вернейшее из всех достоинств воинских». Багратиону было приказано обучить вновь пришедших «таинству побиения неприятеля холодным ружьем». Начальникам отрядов Суворов дал характерное указание: «Известия суть троеобразные: первые - справедливые, вторые - сомнительные, третьи - ложные. В рапортовании оных означивать свою мысль и осторожную догадку, совет и намерение, не оставляя доносить и о ложных, ибо они иногда обращаются в справедливые, токмо что в рапортовании оных их ясно различать».

Наступала нора новых операций. Показания разведчиков я перехваченные письма свидетельствовали, что Макдональд переправляет свою армию морем в Геную, чтобы оттуда двинуться на Турин; поэтому Суворов отложил наступление на Генуэзскую Ривьеру. Но оказалось, что армия Макдональда движется к Модене, угрожая австрийскому корпусу, осаждавшему Мантую.

Выдвинув пятнадцатитысячный заслон против Моро, о«устремился навстречу Макдональду, приказав генералу Краю, осаждавшему Мантую, оставить там незначительный отряд и го всеми частями спешить к нему на соединение. В ответ на это Край прислал копию распоряжения гофкригсрата, запрещавшего ему снимать хотя бы одного солдата из-под Мантуи. Это было похоже на удар грома с безоблачного неба: в самую критическую минуту Суворов оказался, несмотря на общее численное превосходство союзников, слабее Макдональда.

Стиснув зубы, прочитал фельдмаршал ответ Края. Теперь поздно было пререкаться: Макдональд после блестящего марша, пройдя за неделю 230 верст, перевалив при этом через горный хребет и выдержав сражение, обрушился на австрийцев и, оттеснив их, шел на соединение с Моро (соединение их намечалось в Тортоне). Все достигнутые Суворовым результаты повисли на волоске.

Присутствие духа ни на один миг не покинуло Суворова. В 10 часов вечера 15 июня он выступил из Алессандрии. Войска были утомлены только что проделанным форсированным переходом из Турина, когда за сутки было сделано 50 верст по размытым дорогам (этот переход удостоился даже специального благодарственного приказа фельдмаршала), но теперь нужна была не меньшая быстрота. Утром 17 июня Суворов с главными силами прибыл в Страделлу. Полки расположились на отдых. Вдруг прискакал на взмыленной лошади курьер: узнав о движении Суворова, Макдональд решил уничтожить до его прибытия авангард союзников - пятитысячный австрийский корпус генерала Отта. Бой был в полном разгаре, и Ott сообщал, что дела его плохи. Гибель авангарда могла привести в замешательство всю армию. Надо было спешить. Выслав вперед Меласа с трехтысячным отрядом, фельдмаршал через несколько часов поднял и остальные войска.

Истомленные невиданными переходами последней недели, солдаты с трудом передвигали израненные ноги. Раскаленное солнце палило землю. Люди мечтали о глотке воды, о минутном отдыхе под тенью одинокого деревца. Множество отставших обозначало след армии.

Суворов помнил одно: надо спешить! Неизменно бодрый, он в сопровождении ординарца разъезжал между колоннами, прося, требуя:

– Скорее! Скорее!

Вот когда подверглась суровому испытанию его теория, что для солдата нет невозможного. Но испытание было выдержано. Солдаты не шли, а бежали. Словно исступление овладело всеми. Те, кто не выдерживал этого безумного бега при пятидесятиградусной жаре, падали, отползали в сторону от дороги, потом, отдышавшись, продолжали бежать 116.

Примчался новый гонец - войска Отта еле держатся у Сан-Джиовано.

Отряду Отта и в самом деле приходилось очень нелегко; и то, что он оказывал столь упорное сопротивление превосходящим силам французов, должно быть поставлено ему в большую заслугу. Небезынтересно привести отзыв Клаузевица по этому поводу: «Австрийцы держались из страха перед Суворовым. Таким образом, гений Суворова уже в этот момент начал оказывать влияние на битву».

Суворов принял новое решение: передав командование великому князю, он взял 4 казачьих полка и 2 полка австрийских драгун и поскакал с ними вперед. Ему сопутствовал Багратион.

Около 4 часов дня высланный Макдональдом польский корпус Домбровского обошел австрийцев. В этот решительный момент примчался Суворов «с ураганом коней и пыли и лесом копий». Одного взгляда на поле битвы было ему достаточно, чтобы оценить обстановку. 4 конных полка ударили на поляков, 2 других - на противоположный фланг французов.

Вот как описывает один историк (Н. Орлов) последовавшие события: «В первый раз войска Макдональда увидели наших донцов… Между тем как австрийские драгуны опрокидывают неприятельскую кавалерию, казаки облетают левый фланг Домбровского, с криком и визгом бросаются врассыпную на польскую пехоту и приводят ее в совершенное замешательство. Около четырех часов подошла и пехота. По приказанию Суворова два гренадерских батальона направлены на подкрепление левого фланга Отта; остальные начали постепенно пристраиваться вправо, в промежутке между австрийской пехотой и казаками. Тогда Суворов приказал всем войскам произвести общую атаку… Пехота, взяв ружья на руку, двинулась с барабанным боем и музыкой. Русские шли с песнями. Суворов разъезжал по фронту и повторял:

– Вперед! Вперед! Коли, руби!»

Цель атаки сводилась к тому, чтобы задержать противника, выиграть время, пока подойдет пехота. Эта цель была достигнута. Поляки были опрокинуты, французы, впервые увидевшие русских донцов, подались назад.

Через час стали прибывать отдельными группами русские полки. Суворов приказал Багратиону немедленно атаковать ими. Тот просил повременить хоть час, указывая, что в ротах нет еще и по 40 человек, но Суворов не согласился с ним: он помнил, что теперь все дело в том, чтобы не выпускать инициативы и тем сорвать общую атаку противника, отразить которую было бы при данном соотношении сил невозможно.

Началась атака, в которую постепенно, по мере прибытия, вливались русские войска. В течение всего дня численный перевес оставался на стороне неприятеля: 19 тысяч против 12-15 тысяч. Однако к 9 часам вечера Макдональд был отброшен я отошел на 7 верст, до речки Треббии. Битва утихла.

Своим изумительным переходом - 80 верст за 36 часов - и немедленным решительным вступлением в бой Суворов разрушил планы Макдональда. Однако тот решил принять утром новый бой: он рассчитывал, что двигавшийся на соединение с ним Моро подойдет к Треббии, и армия союзников окажется между двух огней. Через сутки к нему должны были подойти подкрепления - дивизия Оливье и Монришара. Он намеревался дождаться их и 19 июня атаковать Суворова.

Однако русский полководец предупредил его - он сам атаковал французов 18 июня.

Наступление было назначено на 7 часов, но полное изнеможение солдат заставило Суворова отложить его до 10 часов.

Задуманный им план сражения заключался в ударе на левый фланг французов, где Суворов гениально усмотрел решающий участок позиции. Опрокидывая левый фланг, Суворов прижимал французов к реке По и отрезал их от Моро.

Таким образом, несмотря на численный перевес неприятеля, Суворов и здесь преследовал решительную цель: уничтожить армию Макдональда.

На этом участке, размером в 3 километра, атаку должна была вести 21 тысяча человек, в то время как второстепенный участок протяжением в б километров был поручен Отту с б тысячами человек.

В диспозиции к бою имелись чисто суворовские слова: «Не употреблять команды; «стой!» Это не на ученье, а в сражении. Атака, руби, коли, ура, барабаны, музыка».

В приказе Суворова имелось такое предписание: «если неприятель будет сдаваться, то его щадить; только приказывать бросить оружие». Даже перед отчаянным боем с храбрым противником Суворова не покинула его всегдашняя гуманность.

Сочетая, как всегда, смелость замысла с осторожностью и предусмотрительностью в выполнении, Суворов выслал отряд занять пункт Боббио, чтобы не допустить движения противника вдоль реки Треббии (на север). Это распоряжение является образцом предусмотрительности, так как никаких данных о намерении французов предпринять подобное движение Суворов не имел.

Итак, все приготовления были сделаны.

Бой начался атакой казачьей лавы. После жестокой рубки противник, потеряв 600 человек, отступил. Но подошедшие французские части удержали фронт. Положение французов облегчалось пересеченным характером местности, затруднявшим наступательные операции. Единственным открытым местом было русло реки Треббии, которая совершенно обмелела, так что вода доходила людям только по щиколотку. В этом русле происходило много жарких стычек.

В середине дня к Макдональду неожиданно подошли ожидавшиеся им только на другой день подкрепления. Теперь французов стало в полтора раза больше, чем союзников. На своем левом фланге французы сосредоточили 16 батальонов против 11 русских. Тем не менее Багратион сбил их с позиции и заставил податься назад. Если бы подоспел резерв, противник был бы разгромлен. Но Мелас, начавший бой только в 5 часов вечера, удержал резервную дивизию Фрейлиха; и хотя к вечеру французы отступили на всех пунктах, они нигде не потеряли боеспособности. «Мелас, будучи человеком старым и боязливым, всегда считал наиболее угрожаемым тот пункт, на котором он сам находился», говорит по этому поводу Клаузевиц.

Суворов оставил в силе прежнюю диспозицию. Двойственность его положения на посту главнокомандующего не позволила ему сменить Меласа, и он ограничился подтверждением ему приказания немедленно перевести резервную дивизию.

На следующий день Макдональд первым начал атаку, пытаясь охватить фланги союзников. Он ждал, что в тылу у них с часу на час появится Моро. Искусным распределением сил он достиг того, что на всех участках его войска имели численное преимущество.

Багратион стремительно ударил на обходивший правое русское крыло корпус Домбровского и рассеял его. Третье подряд поражение настолько деморализовало поляков, что они отступили за Треббию и больше не принимали участия в сражении.

Но пока войска Багратиона дрались с поляками, французские дивизии Виктора и Руска ворвались в образовавшийся просвет в русском расположении и, пользуясь четверным превосходством сил, стали теснить русские полки (дивизию Швейковского). Окруженные со всех сторон, не знавшие никогда «ретирады», солдаты дрались с бешенством отчаяния. Один гренадерский полк, зажатый в железное кольцо, повернул третью шеренгу кругом и отстреливался во все стороны. Французы ничего не могли поделать с ним, и в конце концов полк пробился из окружения. Солдаты медленно отступали, но то и дело, увлекаемые примером какого-нибудь смельчака, кидались в штыки. Трудно было понять, какая сторона является отступающей в этом вихре ярости и самоотверженного мужества.

Французы были достойными противниками. Презирая смерть, они бросались в атаки, и шаг за шагом продвигались вперед. Командовавший правым русским флангом Розенберг послал сказать, что дальнейшее сопротивление невозможно. Прибывшему офицеру Суворов указал на громадный камень, подле которого он прилег:

– Попробуйте сдвинуть этот камень. Не можете? Так же невозможно отступление.

Возвратившиеся части Багратиона ослабили остроту положения, но неравенство сил было чересчур заметным. Багратион лично прискакал с рапортом о необходимости отхода.

– Нехорошо, князь Петр, - тихо сказал Суворов.

Встав на ноги, он потребовал лошадь и поскакал на правый фланг, одновременно приказав направить туда единственкую резервную казачью батарею. Навстречу ему валила отстреливающаяся, но уже расстроенная толпа солдат. Соскочив с коня, фельдмаршал вмешался в их ряды и побежал вместе с ними.

– Шибче!… шибче!… - кричал он. - Заманивай их… бегом…

Потом он вдруг остановился и зычно крикнул:

– Стой!

Он остановил войска возле вызванной им из резерва и скрытой в кустах батареи и приказал открыть картечный огонь по наседавшим французам. Тотчас вслед за этим Суворов, выхватив шпагу, повернул солдат и бросил их в атаку. С соседнего участка были сняты батальон егерей и казачий полк и посланы на помощь. Атака была так стремительна, что французы в донесениях о бое указывали, что русские восстановили положение с помощью подоспевших резервов. На самом же деле это были только что отступавшие части.

Суворов поскакал вдоль линии фронта, под роем пуль ободряя бойцов. Следивший за ним его секретарь и биограф Фукс с удивлением видел, что стоило где-нибудь показаться белой рубахе полководца, как русские войска начинали одолевать противника. Стоявший подле Фукса Дерфельден с улыбкой заметил:

– Я эту картину видел не раз. Этот старик есть какой-то живой талисман. Достаточно развозить его по войскам, чтобы победа была обеспечена.

Дело заключалось, конечно, не в особых волшебных свойствах Суворова, а в его изумительных качествах полководца: в умении моментально ориентироваться в самой сложной обстановке боя, определить слабое место у противника и нацелить туда удар.

Натиск французов разбился о стойкость и искусство сопротивления. Одна из их лучших частей, 5-я полубригада, отличившаяся в ста сражениях, бежала, пораженная ужасом.

Любопытно, что Мелас снова ничего не понял в обстановке и выслал только половину резерва, продержав другую половину весь день в бездействии.

Ночь застала обе армии на прежних позициях. В этот момент Суворов получил известие, что в близком тылу у него появились передовые разъезды Моро. Над армией нависла угроза окружения, но это не смутило непреклонную волю полководца. Он решил на другой день, в четвертый раз, возобновить сражение, разбить Макдональда и тогда обратиться всеми силами против Моро.

Если трудно сохранять решительность при осуществлении намеченного плана, то еще труднее быстро принимать соответствующие данному случаю решения.

Суворов был великий мастер на это.

Принимая данное решение, он руководствовался своим обычным принципом: бить врага по частям, и сперва того, кто более опасен.

Однако войска Макдональда были уже разбиты. На собранном им военном совете выяснились огромные потери, расстройство полков, отсутствие снарядов у артиллерии. Все это - и в еще большей степени - имело место в войсках коалиции, но преодолевалось железным упорством старого фельдмаршала.

Не получив сведений о движении Моро, Макдональд в 12 часов ночи начал отступление. На берегах были оставлены бивачные костры, чтобы создать видимость нахождения армии.

В 5 часов утра казачьи разъезды доставили весть об уходе противника. Немедленно началось преследование. Шедшая в арьергарде дивизия Виктора была атакована и разбита; при этом была взята в плен знаменитая 17-я полубригада, считавшаяся гордостью всех французских армий. Войска Макдональда катились в Тоскану, отгрызаясь от преследователей, но не представляя уже собой серьезной военной силы.

Трехдневное сражение вырвало из рядов противника около 6 тысяч человек; во время отступления французы потеряли еще около 12 тысяч, в том числе 4 генералов и 502 офицера 117. Потери русских, согласно донесению Суворова Павлу I, составили 680 убитых и 2 100 раненых, потери австрийцев 350 убитых и 1 900 раненых.

Так окончилась битва при Треббии.

Даже иностранные исследователи, склонные с лупой в руках отыскивать какие-нибудь погрешности в действиях Суворова, восхищаются его поведением в этом сражении.

По выражению Моро, марш к Треббии «является верхом военного искусства» («Cest le sublime de lart militaire»). Сам Макдональд был такого же мнения. В 1807 году на приеме в Тюильри он указал русскому посланнику на увивавшуюся вокруг Наполеона толпу и промолвил:

– Не видать бы этой челяди Тюильрийского дворца, если бы у вас нашелся другой Суворов.

Несколько лет спустя, при дворе Наполеона, Макдональд сказал русскому послу, графу П. Толстому: «Хоть император Наполеон не дозволяет себе порицать кампанию Суворова в Италии, но он не любит говорить о ней. Я был очень молод во время сражения при Треббии. Эта неудача могла бы иметь пагубное влияние на мою карьеру, меня спасло лишь то, что победителем моим был Суворов».

Император Павел ничего не понимал в военном искусстве, но прислал Суворову осыпанный бриллиантами портрет и милостивый рескрипт, в котором выражал благодарность за «прославление его царствования», и заявил: «Бейте французов, а мы будем бить вам в ладоши».

Австрийцы же остались недовольны. Черная зависть и тупость окончательно возобладали в их отношении к Суворову.

Австрийский император прислал Суворову двусмысленный рескрипт, содержавший намек на то, что главную причину суворовских побед составляло «столь часто испытанное счастье ваше».

Полководец был жестоко уязвлен этим.

Русскому послу в Вене он с горечью писал: «Счастье! - говорит римский император… Ослиная в армии голова тоже говорила мне - слепое счастье!» А тем, кто находился подле него, он насмешливо сказал:

– Беда без фортуны, но горе без таланта.

Суворов не раз задумывался над вопросом о пресловутом «счастьи» и уверенно разрешал этот вопрос. «Большое дарование в военном человеке есть счастье, - написал однажды Суворов знаменательные слова. - Мазарин о выхваляемом ему военачальнике спрашивал на конце всегда: счастлив ли он. Репнин велик, но несчастлив. Голицын счастлив, избирай Голицына, хотя заикающегося».

Счастье не случайность, счастье - это закономерный результат усилий, одухотворенных талантом, дарованием. Такова была глубокая философия русского полководца.

Суворов с главными силами преследовал французов на расстоянии 30 верст, но, убедившись, что догнать их не удастся, оставил войска, дал им однодневный отдых и, предоставив преследование отряду Отта, повернул обратно против Моро.

Из перехваченных писем он выяснил, что главный противник его обезврежен: «армия Макдональда более чем разбита, - резюмировал он итоги Треббии в письме к Краю, - Моро делает попытку против графа Бельгарда на Бормиде; я пойду встретить его так же, как встречал Макдональда».

Наступление Моро началось 17 июня, но он двигался медленно, желая сложными маневрами привлечь внимание Суворова и задержать его под Алессандрией. Однако этими хитростями он обманул лишь самого себя, опоздав прибыть к Треббии. Узнав о начавшемся генеральном сражении, он отказался от мысли разгромить корпус Бельгарда, оставил там только часть сил, а с остальными поспешил на помощь Макдональду. Известие о результатах Треббии побудило его приостановить это движение и возвратиться в Ривьеру. Однако, желая облегчить положение Макдональда, он до 25 июня оставался возле Бормиды и распустил слух, будто намерен идти оттуда к Турину.

Но Суворов и сам считал теперь более целесообразным обратиться против Моро. Однако, несмотря на усиленные переходы, ему не удалось нагнать его 118. Тогда он снова поставил вопрос о наступлении на Ривьеру; в ней он видел этап на пути к Парижу. В мыслях его уже созревал грандиозный план похода на французскую столицу.

Неожиданно в рескрипте австрийского императора от 12 июня ему предписывалось «совершенно отказаться от всяких предприятий дальних и неверных»; а в рескрипте от 10 июля приказывалось «без всякого дальнейшего отлагательства предпринять и окончить осаду Мантуи». Все планы Суворова, направленные к тому, чтобы стратегически использовать победу у Треббии, категорически отвергались. «Также не могу никак дозволить, - писал император Франц, - чтобы какие либо войска мои, впредь до особого моего предписания, употреблены были к освобождению Рима и Неаполя».

Уже не Репнин, не Потемкин, а ненавистные полководцу «бештимтзагеры» сковывали его по рукам и ногам. Сознание своего бессилия угнетало его. Письма его полны негодования.

«Гофкригсрат вяжет меня из всех четырех узлов. Если бы я знал, то из Вены уехал бы домой. Две кампании гофкригсрата стоили мне месяца, но если он загенералиссимствует, то мне волю или вольность - у меня горячка, и труды и переписка е скептиками, с бештимтзагерами, интриги - я прошу отзыва мне… Я не мерсенер 119, не наемник, не из хлеба повинуюсь, не из титулов, не из амбиции, не из вредного эгоизма - оставлю армию с победами и знаю, что без меня их перебьют… Деликатность здесь не у места. Где оскорбляется слава русского оружия, там потребны твердость духа и настоятельность».

Сплошь и рядом распоряжения гофкригсрата приобретали просто курьезный характер. Осада туринской цитадели привела в конце концов к ее сдаче, а как раз в это время пришло предписание из Вены отложить осаду до взятия Генуи.

– Чего глупее, - пожал плечами Суворов. Разумовскому он написал: «Боязливость неотделима от напуганного кабинета».

Суворов нервничал, раздражался. Здоровье его, расшатанное тяготами войны, окончательно подрывалось вечным напряжением, бесконечными неприятностями с австрийцами, которых он называл «гадкими проекторами». В одном письме от? 25 июня, он с возмущением воскликнул: «Честнее и прибыльнее воевать против французов, нежели против меня и общего блага».

Развязность Вены простиралась все дальше. Было предписано, чтобы обо всех распоряжениях Суворова тотчас извещался Мелас и чтобы ни одно предприятие русского полководца, «имеющее важное значение», не осуществлялось без предварительного одобрения австрийского императора.

Потеряв всякое терпение, вне себя от злобы, Суворов послал в первых числах июля прошение об отставке. «Робость венского кабинета, зависть ко мне, как чужестранцу, интриги частных двуличных начальников… безвластие мое в производстве операций… принуждают меня просить об отзыве моем, ежели сие не переменится».

Павел предпринял некоторые шаги, но настолько нерешительно, что почти ничто не изменилось.

Тон предписаний Суворову из Вены становился все более резким, почти угрожающим. В рескрипте от 3 августа император Франц прямо напоминал, что фельдмаршал отдан в его распоряжение, «а потому несомненно надеюсь, что вы будете в точности исполнять предписания мои».

Так в бесцельных и вызывающих раздражение пререканиях приходилось Суворову тратить драгоценное время. Два обстоятельства несколько улучшили его настроение: из России прибыла десятитысячная дивизия Ребиндера, и 28 июля сдалась Мантуя. Победителям сдалось в плен 5 генералов и 10 000 солдат и офицеров, при 300 орудиях. Потери осаждавших были ничтожны.

В Петербурге и Вене падение Мантуи было воспринято как завоевание Италии. Павел возвел Суворова в княжеское достоинство в ознаменование заслуг его в «минувшую войну». Австрийцы втайне разрабатывали план переброски русских корпусов из Италии, где все казалось законченным, в Швейцарию, где Масоена громил австрийские войска.

Суворов совершенно иначе оценивал положение. «Мантуя с самого начала главная цель, - писал он Разумовскому, - но драгоценность ее не стоила потеряния лучшего времени кампании». Падение Мантуи радовало его главным образом тем, что оно освобождало тридцатитысячный осадный корпус генерала Края и создавало предпосылки для возобновления маневренных операций. Он предвидел, что энергичный противник, обессиленный, но не добитый, причинит еще немало хлопот. Так оно и случилось.

Вынужденное бездействие Суворова было широко использовано французами. Макдональд пробился к Генуе и соединился там с Моро. Из Франции прибыл с подкреплениями новый главнокомандующий - тридцатипятилетний пылкий Жубер. Кумир солдат, человек, которого Бонапарт охарактеризовал «гренадером по храбрости и великим полководцем по военным познаниям», Жубер уехал в Италию прямо из-под венца, заявив жене, что вернется к ней победителем или мертвым. Моро передал ему командование над армией, но, подавив оскорбленное самолюбие, предложил себя в качестве советника. Жубер, связанный с Моро узами личной дружбы, охотно принял его сотрудничество.

Хотя французская армия насчитывала всего 45 тысяч человек, Жубер решил перейти в наступление. Непосредственной целью своей он поставил освобождение Мантуи, о капитуляции которой во Франции еще не знали.

Его выступление совпало с лихорадочными усилиями Суворова сломить, наконец, саботаж австрийцев и начать движение на Ривьеру. О том, как дорого давались русскому полководцу эти переговоры и чернильная война со своими союзпиками, можно судить по следующему отрывку из одного письма Суворова к Меласу: «Заклинаю ваше превосходительство приверженностью вашею к его императорскому величеству; заклинаю собственным усердием вашим к общему благу. Употребите всю свою власть, все силы свои, чтобы окончить непременно в течение десяти дней приготовления к предложенному наступлению на Ривьеру Генуэзскую. Поспешность есть теперь величайшая заслуга; медленность - грех непростительный».

Наступление французов положило конец этим затяжным переговорам.

По приказанию Суворова передовые войска не препятствовали продвижению противника; фельдмаршал хотел выманить французов из гор на равнину и подавить их тогда своей многочисленной конницей и артиллерией. Больше того: по приказу Суворова войска оставили город Нови.

2 августа 1799 года он издал приказ: «Аванпосты… должны стараться получить верные сведения о неприятеле… перед превосходными силами отступать, ибо никакого от армии подкрепления ожидать не должны, так как цель наша - выманить неприятеля на равнину».

Опасаясь довериться непроверенным сообщениям, Суворов умело расположил свои войска так, чтобы они легко могли быть придвинуты к любому пункту, где появится армия Жубера.

К 14 августа противники настолько сблизились, что столкновение сделалось неизбежным. Французские силы исчислялись в 35 тысяч человек, силы союзников - 45-50 тысяч 120. В третий - и последний - раз в жизни Суворова на его стороне было численное превосходство. Получив от своей разведки сведения о крупном перевесе сил союзников, Жубер. дотоле не сомневавшийся в успехе, сильно пал духом. Он созвал военный совет; почти все советовали вернуться в Геную. Однако такой исход казался французскому главнокомандующему позорным, да притом отступать на глазах у сильного неприятеля было рискованно. Он отложил решение до утра, а на рассвете получил донесение, что союзники начали атаку.

Диспозиция Суворова к сражению под Нови не сохранилась.

Военные авторитеты расходятся по вопросу о том, в чем заключался план фельдмаршала. Большинство полагает, что он хотел направить главный удар на левый фланг французов; иные же находят, что атака левого фланга носила демонстративный характер. Трудно было вообще предвидеть, как будут действовать французы: позиции их, укрытые от Суворова, расположенные на пересеченной оврагами и виноградниками местности, были очень удобны для обороны.

В своем донесении Суворов писал: «Таким образом продолжалось 16 часов сражение упорнейшее, кровопролитнейшее и в летописях мира по выгодному положению неприятеля единственное». Суворов надеялся, что пылкий Жубер увлечется преследованием и спустится на равнину. Возможно, что расчет его оправдался бы, но одно непредвиденное обстоятельство опрокинуло соображения знатока военной психологии. При первых выстрелах Жубер примчался в цепь, и, когда он изучал картину атаки, шальная пуля поразила его…

«Marchez! Marchez toujours!» 121 успел только прошептать он.

Смерть его скрыли от солдат. Начальствование над армией принял Моро; приказав Сен-Сиру усилить левое крыло бригадой Колли, он отразил атаку австрийцев, но категорически запретил преследование.

– Моро понимает меня, старика, и я радуюсь, что имею дело с умным военачальником, - отозвался Суворов о своем противнике.

Теперь его план определился: отвлечь еще больше неприятельских сил от центра на левый фланг и, пользуясь этим, прорвать центр, взяв город Нови. Атака Нови поручалась русским войскам под начальством Багратиона и Милорадо- вича.

Генерал Край возобновил наступление на левый фланг неприятеля и настойчиво требовал, чтобы Багратион также повел войска. Но Багратион, посвященный, очевидно, в замысел главнокомандующего, медлил, ссылаясь на отсутствие предписания. Край несколько раз посылал к Суворову, но ординарцы не могли передать его требования: завернувшись в плащ, фельдмаршал делал вид, что спит, и адъютанты не раз решали будить его. В 9 часов утра Край был вторично отбит. Только тогда, решив, что французы перетянули достаточно сил на левый фланг, Суворов вскочил на ноги и отдал приказ об атаке Нови.

Багратион отлично знал местность, потому что дважды стоял здесь. Пользуясь каждым прикрытием, он, несмотря на жаркий огонь, довел войска до города, но здесь каменная стена, не поддававшаяся выстрелам легких русских орудий, остановила атаку. Тогда Багратион обошел Нови с запада, но здесь был встречен в упор картечью, за которой последовала контратака французов.

Русские батальоны под прикрытием казаков были отведены обратно.

Вторая атака также была отбита.

Суворов придал частям Багратиона подоспевший с необыкновенной скоростью отряд Дерфельдена и отряд Милорадовича и приказал атаковать в третий раз.

Стояла невыносимая жара. Легко раненные умирали от изнурения. Солдаты шли на штурм с яростью, не знавшей пределов.

«Солдаты, как бы ослепленные исступленной храбростью под смертоносным огнем орудий, казалось, не замечали преимуществ позиции неприятельской; они презирали неминуемую смерть, и не было возможности удержать их», доносил в своей реляции Суворов.

Это была самая упорная битва, какую ему приходилось давать. Даже при Треббии не было того нечеловеческого ожесточения и упорства, которое проявляли здесь обе стороны. Командующий гарнизоном Нови Гардан выказал настоящий образец активной обороны, чередуя смертоносный обстрел с короткими ударами. Республиканские солдаты дрались с поразительным мужеством. Моро появлялся в еамых опасных местах. Под ним убило лошадь; пуля прошла сквозь его мундир.

Суворов все время был в огне. Смерть витала вокруг его седой головы. Он провожал в бой каждую колонну, направлял удары, потом пристраивался к откатывавшимся от неприступных стен Нови батальонам и направлял их снова в атаку.

– Назад, ребята, хорошенько их! - восклицал он, и на звук его голоса измученные люди, с пересохшими от зноя губами, облитые потом и кровью, тотчас выстраивались в боевой порядок и устремлялись к Нови. - Не задерживайся, иди шибко, бей штыком, колоти прикладом… Ух, махни, головой тряхни!…

Все было напрасно. Моро перетянул войска не из центра, а со своего правого фланга. Выгоды французской позиции предоставляли французам решающее преимущество.

На Суворова было страшно смотреть. Не то чтобы он опасался поражения. Но небывалая неудача его «чудо-богатырей», сражавшихся под его личным руководством, была для него оскорбительна, почти позорна. Он выходил из себя, кричал, что не переживет этого дня. Прибывавшие с донесениями офицеры, видя его в таком состоянии, вскакивали на коней и галопом неслись к своим частям; приехав, они бросали только два слова: «Атаковать! Победить!» - и отчаянное напряжение полководца распространялось через них на всю армию.

Третья атака, подобно двум предыдущим, была отбита. Солдаты отзывались, о своих противниках со смесью удивления и уважения. Был час дня. Бой затих по всей линии. Изнемогавшие от жажды, утомленные до предела сил, люди искали какого-нибудь укрытия от палящих лучей солнца.

Суворов, сидя в разбитой для него палатке, размышлял над результатами девятичасового сражения. Мужество французов и выгода их позиции позволили им отбить все атаки. Но истекшая фаза сражения показала, что Моро ввел уже в дело все свои силы. У Суворова же оставались еще крупные резервы: отряды Меласа и Розенберга. Он приберегал их, чтобы в решительную минуту сразу перетянуть чашу весов на свою сторону. Теперь эта минута приблизилась.

Меласу было приказано атаковать правое крыло французов. В 4 часа пополудни начался одновременный штурм по всему фронту. Со стороны союзников сражались 46 тысяч человек. На этот раз соотношение сил было слишком неодинаково. Мелас первый одержал успех над ослабленным французским флангом и стал продвигаться в тыл Нови. Прискакавший Сен-Сир героическими усилиями задержал австрийцев, но это могло помочь лишь отступлению французской армии: войска Багратиона и Дерфельдена ворвались, наконец, в Нови.

В 6 часов вечера французы начали отступать, но было уже поздно. Сказалась ошибка Моро, который под впечатлением успешных действий своих войск в первой половине дня не воспользовался наступившей передышкой, чтобы отвести свою армию. Теперь оказалось невозможным сохранить порядок в отступлении. Левое крыло французов отошло на деревню Пастурану, но туда уже надвигались от Нови русские. Отступавшие столпились в узких улочках деревни. В это время небольшой австрийский отряд взошел на соседнюю возвышенность и открыл частый огонь по густым толпам французов. Это послужило сигналом. Французы бросились врассыпную, ища спасения кто как мог. Генерал Груши с одним батальоном пробовал обороняться, но был изранен и взят в плен. Только части Сен-Сира отступили в относительном порядке. Остальные полки бежали, бросая оружие, укрываясь в кустарниках и глубоких оврагах. Спустившаяся темнота предотвратила полное истребление беглецов.

Суворов дал отдых своим истомленным войскам, возложив преследование на свежий корпус Розенберга. В руки союзников попала вся неприятельская артиллерия, большая часть обоза и 4 знамени. Французы потеряли во время сражения 6 500 человек, при отступлении еще 4 тысячи были взяты в плен, и множество солдат рассеялось по окрестностям. Французская армия уменьшилась почти вдвое. Потери союзников составили 1 250 человек убитыми и 4 700 ранеными.

Много лет спустя кто-то однажды спросил у Моро его мнение о Суворове при Нови.

– Что же можно сказать, - ответил Моро, - о генерале, который обладает стойкостью выше человеческой, который погибнет сам и уложит свою армию до последнего солдата, прежде чем отступит на один шаг? 122

Суворов по окончании битвы приехал на отведенную ему квартиру и, увидя Фукса, пришедшего к нему писать реляцию, встретил его словами:

Конец - и слава бою!
Ты будь моей трубою!

Судя по всему, он был очень горд этим экспромтом.

Союзники почти не преследовали Моро, который привел в порядок остатки своих войск и снова занял проходы в Апеннинах. Принцип Суворова - вести неуклонное преследование, так как «недорубленный лес опять вырастает», - в этот раз совершенно не был соблюден. Австрийские военные исследователи нагромоздили по этому поводу целый ворох обвинений против русского полководца, но в действительности именно австрийцы явились прямыми виновниками инертности преследования. На следующий день после сражения Мелас объявил Суворову, что армия обеспечена хлебом только на два дня. Достать продовольствие в Апеннинах было невозможно, идти на Ривьеру с двухдневным запасом тем более. Кроме того, австрийцы заявили, что нет мулов для перевозки продуктов.

Исполненный негодования, Суворов приказал срочно добыть мулов и продовольствие и оповестил, что дальнейшее наступление откладывается на несколько дней. Австрийскому генералу Кленау он предписал двигаться к Генуе вдоль морского берега. Взятие Генуи не должно было представить особого труда: английский флот блокировал ее, жители роптали на французов.

Но Суворов решал без хозяина. Мелас предположил, что Суворов хочет овладеть Генуей для России, и в этом смысле послал донесение Тугуту. Гофкригсрат повелел Кленау прекратить продвижение и ничего не предпринимать впредь до новых инструкций из Вены. Одновременно гофкригсрат отдал еще ряд директив по армии. Извещая обо всем этом Суворова, Мелас с откровенным цинизмом писал: «Так как означенное высочайшее повеление должно быть исполнено безотлагательно, то я прямо уже сообщил о нем по принадлежности и сделал надлежащие распоряжения». Так Мелас сообщил главнокомандующему для сведения о важных распоряжениях по армии. Дальше идти было некуда.

Еще на другой день после Нови Суворов, узнав о необходимости прервать преследование, писал Растопчину: «После кровопролитного боя мы одержали победу, но мне все не мило. Повеления, поминутно присылаемые из Гофкригсрата, расстраивают мое здоровье. Я здесь не могу продолжать службу».

Последующие действия австрийцев окончательно вывели Суворова из себя. Он отправил в Петербург копию упомянутого сообщения Меласа, желчно жаловался, что «хотят операциями править за тысячу верст, не знают, что всякая минута на месте заставляет оные переменять», и твердо заявлял, что должен будет «вскоре, в каком ни на есть хуторе или гробе убежище искать».

Графу Растопчину Суворов писал: «Политика, критика, Тугут, Директория, Лондон, Потсдам - Боже сохрани!»

На этот раз Павел понял нелепость и недопустимость создавшегося положения. Он приказал объявить в Вене, что если там не изменят своего поведения с Суворовым, то фельдмаршалу будет предоставлено действовать, не считаясь с желаниями австрийцев.

А каковы будут эти действия, в том не было секрета. Суворов готовил поход на Париж!

Он провел блестящую кампанию: в течение четырех месяцев Италия была очищена от французов. Не нужно забывать, что Бонапарту для завоевания той же Италии понадобились незадолго перед тем четыре кампании, хотя противниками Бонапарта выступали австрийцы, то есть гораздо более слабая армия, нежели та, с которой пришлось сражаться Суворову.

Достойным финалом этой замечательной кампании должно было явиться взятие французской столицы. Уже был намечен маршрут похода: Генуя - Ницца - Париж. Уже начались приготовления. В июле 1799 года Суворов составил несколько вариантов плана вторжения во Францию через Генуэзскую Ривьеру. Определена была и численность войск для этой цели (42 тысячи человек). Уже в Петербурге ждали известий об успехах русского оружия на полях Франции (например, П. В. За- вадовский писал 26 августа 1799 года: «Я считаю, что вход его [Суворова] и во Францию так же победоносен будет, как и в Италию»).

Но в дело вмешались австрийцы, сорвали грандиозный замысел Суворова и заставили его вместо того двинуться на второстепенный театр войны.

Нет сомнения, что австрийское правительство, не желавшее допустить занятия Парижа Суворовым (так как это чрезмерно повысило бы политическое влияние и авторитет России) действовало при прямой поддержке Англии.

Недоброжелательство по отношению к фельдмаршалу и решительное сопротивление облюбованному им плану похода на Париж было одним из звеньев в общей цепи начавшихся интриг против России. Больше того, теперь пребывание русской армии в Италии оказывалось для австрийцев явной помехой. Они хотели остаться один на один с итальянским народом, чтобы без помехи эксплоатировать его. Отсюда возник план переброски Суворова в Швейцарию.

По этому плану австрийская шестидесятитысячная армия эрцгерцога Карла переводилась на Рейн, где со стороны французов действовали только незначительные отряды. Суворов же должен был примкнуть к находившемуся уже в Швейцарии русскому двадцатисемитысячному корпусу Римского-Корсакова и противостоять восьмидесятитысячной армии Массены, изрядно потрепавшего уже австрийцев.

План делал честь его составителю - Тугуту: Италия предоставлялась в полное распоряжение Австрии; австрийские войска уводились на спокойный театр войны; грозному Мас- сене подставлялись русские войска: кто бы из них ни победил, оба ослабеют, и Австрия так иди иначе извлечет из этого пользу.

Австрийцы без особого труда получили согласие Павла на этот план. «Сокрушаюсь сердцем обо всех происшествиях, ниспровергающих меры наши к спасению Европы, - растерянно писал Суворову одураченный император, - но на кого же пенять?» Этот риторический вопрос остался, разумеется, без ответа.

Следует иметь в виду, что, по мысли Суворова, не ему надлежало идти в Швейцарию, а оттуда должны были прислать ему сильные подкрепления, чтобы усилить его перед походом во Францию.

20 августа Суворов писал графу П. А. Толстому: «Намерение мое было, взимая от Корсакова 10 000 по окончании утвердить границу и изготовить вступление всеми силами во Францию через Дофине, где верно до Лиона нам уже яко преданы были». На следующий день (21 августа) он пишет о том же Ф. В. Растопчину: «…докончить с Италией начисто, закрыть ее границу диверсией) 123, но и целой операциею на Лион… Иначе здешняя Австрийская армия с бештимтзагером пойдет под унтер-кунфт, откуда будут ее гнать до Кампоформио (в октябре 1797 года в местечке Кампоформио австрийцы вынуждены были подписать с Наполеоном позорный мир. - К. О.)  да и найдет ли кто их генералов, чтоб не был мерсенер и бродфрессер?».

Как не удивляться вещему предвидению Суворова! Только на этот раз постыдный мир с Францией был подписан австрийцами не в Кампоформио, а в Люневиле (в феврале 1801 года).

Предвидя, что с Суворовым будет не так-то легко сговориться, австрийцы поставили его перед совершившимся фактом: извещая его о новом распределении сил, гофкригсрат присовокупил, что ему надлежит торопиться, потому что эрцгерцог уже начал выводить из Швейцарии свои войска.

Суворов был потрясен. Не говоря о политической стороне замысла, он ясно видел чисто военные трудности. Надо было хоть приготовиться к новой кампании, обзавестись необходимым для горной войны снаряжением, горными орудиями, понтонами, амуницией; русские войска не были привычны к условиям военных действий в горах, никто из них не знал местности.

«Сия сова не с ума ли сошла, или никогда его не имела», с негодованием писал он о Тугуте.

Новому посланнику в Вене, Колычеву, он слал одно за другим возражения против немедленной переброски его армии в Швейцарию.

«Барон Тугут, как не Марсов сын, может ли постигнуть?… Тугуту не быть, или обнажить его хламиды несмыслия и предательства. Коварные замыслы Тугута все более обнаруживаются».

Он пытался даже воздействовать непосредственно на эрцгерцога Карла. «Я уверен, - писал он ему, - что ваше высочество по вашей ревности к общему благу, не поспешите исполнением такого повеления» (то есть о немедленном выводе войск).

Но все было напрасно. Правда, эрцгерцог оставил временно в Швейцарии 20 тысяч человек под начальством генерала Готце, но при этом и Массена получал двойное превосходство сил. Зная энергию французов, Суворов не сомневался, что французский главнокомандующий постарается использовать создавшуюся ситуацию. «Хотя в свете ничего не боюсь, - писал Суворов, - скажу: в опасности от Массены мало пособят мои войска отсюда, и поздно». Надо было спешить на помощь Римскому-Корсакову. Скрепя сердце он отдал распоряжение к походу.

«В сентябре […] последовал поход Суворова, в котором, по образному и сильному выражению этого старика-солдата, «русский штык прорвался сквозь Альпы» 124, пишет Энгельс.

 


Назад

Вперед!
В начало раздела




© 2003-2019 Адъютант! При использовании представленных здесь материалов ссылка на источник обязательна.

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru