: Материалы  : Библиотека : Суворов : Кавалергарды :

Адъютант!

: Военнопленные 1812-15 : Сыск : Курьер : Форум

Полевой Н.А.

История князя Италийского, графа Суворова-Рымникского,

генералиссимуса российских войск

Типолитография Т-ва И. Н. Кушнерев и К°. Москва, 1904.

 

Глава 2

Екатерина и Суворов. — Характер его. — Суворов в Польше. — Первые воинские подвиги. — Чин генерал-майора.



[24] Европейская история России началась царствованием Петра Великого. Царствование Екатерины заключило первый период этой новой русской истории. Время, протекшее между Петром и Екатериною, было временем какого- то колебания, какой-то нерешительности в государственной жизни России. Казалось, Европа и Россия разгадывали вопрос: Европе или Азии принадлежит Россия? Екатерина решила его. Благословенный внук Екатерины утвердил решение: Европа не спорит.
Если не постигаем мы, как в душе Петра Великого могла явиться мысль преобразования Русской земли, менее ли непостижима судьба Екатерины, рожденной в семействе неизвестного немецкого князя и предназначенной быть довершительницею дел Петра Великого? Дочь преобразителя России избирает Екатерину супругою своего наследника; восьмнадцать лет уединенно проводит Екатерина среди русского двора, изучает Россию, постигает ее назначение, роднится с ее нравами, обычаями, языком, восходит [25] на престол русский, — и славное, благодатное, обильное во всех отношениях царствование великой жены продолжается целую треть века (1762-1796).
Любовь к славе наравне с любовью к России и Мысль о благоденствии России, соединенная с мыслью о величии своего царствования — таков был характер деяний Екатерины. Не достигая ни разнообразия, ни обширности предприятий Петра, Екатерина не имела надобности и в тех резких преобразованиях, в тех кругах переворотах, коими иногда сопровождались дела его. Женщина и царица, она не могла сама входит в те подробности, в какие входил Петр, не могла так повсюдно, так деятельно действовать, оставаясь царицею в своих великолепных чертогах и окружая себя величием Двора. В делах Екатерины не было изобретательной всеобъемлемости Петра, но главная мысль ее всегда была великая, а единство идеи удивительно верно.
После Петра Россия являла еще глубокие следы прежнего бытия, слияние крайностей, смешение Азии и Европы. Екатерина устроила созданное им: не все начатое им кончила, но все стремилась кончить, и потому казалось, что нет промежутка между Петром и Екатериною, хотя треть века разделяла их, и разница была та, что Петр являлся в делах своих гением беспримерным, а Екатерина светилась умом необыкновенным.
Одна из государственных способностей Екатерины обращает на себя особенное внимание наше: уменье выбирать людей. Она умела выбирать себе помощников, умела и оценять их. Изучая людские страсти, она обращала их на благо и добро, и толпа блестящих разнообразных характеров резко означила царствование Екатерины. Полководцы, министры, судии, ученые, поэты, граждане, чужеземцы и; русские, родовые вельможи и безвестные дети счастия окружали Екатерину. Мудро мирила она все честолюбия, все недостатки, все своенравия, всегда и во всяком уважая достоинство человека. При вступлении на престол оставила она прежних деятелей — Разумовских, Бестужевых, Минихов, Воронцовых, Вильбуа, Шуваловых, постепенно заменяла их Орловыми, Паниными, Румянцевыми, Долгорукими, Репниными, Вяземскими и в чреду сих новых деятелей ввела Потемкиных, Безбородко, Завадовских, Кутузовых.
Военные силы, как ручательство успеха в обширных политических предположениях, с самого начала царствования Екатерины обратили на себя ее особенное внимание. Семилетняя война, столь бесполезная и разорительная, была великим училищем русских военачальников и солдат. Русское войско в 1762 году уже не было «дикою толпою», как называл его Фридрих, и на него могла опереться Екатерина. Руководствуясь советами людей опытных, она заботилась о внутреннем устройстве его. Дни мира давали на то время и досуг.
Обращая внимание на войско, могла ли Екатерина не заметить Суворова? Мы видели, что при первом личном ознакомлений с ним Екатерина отличила его среди других. Но отличие, оказанное [26] ему, как храброму, исправному офицеру, не могло удовольствовать Суворова. Назовем ли недостатком честолюбие, основанное на сознании сил своих, на благородном соревновании выказать их еще более, на непреодолимом порыве исполнит предназначение своей судьбы? Такое честолюбие — источник дел великих. Суворов после любви к отечеству одушевлялся таким честолюбием. Замешанный среди рядовых офицеров, он томился мыслью о чести, о славе, провидел отдаленную мету своего бытия, но как мог он разрушить очарованную преграду, отделявшую его от высших почестей, не отличенный ни знатным родом, ни богатством, ни внешним видом? Умом гибким и обширным Суворов понял, что прежде всего надобно было дат заметить себя. Он знал сердце человеческое, знал, что странности Диогена заметят все, когда о мудрости Сократа никто не подумает. Храбрых и умных полковников было много, оригиналов по характеру не было. Игра была опасная, но Суворов надеялся поддержать ее. И мало-помалу развился принятый им на себя характер, отличивший его оригинальностью среди всех его товарищей.
Строгий, исполнительный по делам службы, он усилил свое нелюдимство и прибавил к нему множество разных странностей. В разговоре, на письме, в движениях, в самой походке отверг он условные приличия, не нарушая только законов вежливости, показывая в то же время необыкновенный ум и высокое образование своими оригинальными выходками. Он ходил припрыгивая, говорил отрывисто, вмешивал в речи свои поговорки и пословицы, высказывал правду в глаза; притворялся, что не терпит зеркал, боясь в них увидеть себя; иногда странно кривлялся и посмеивался, слушая других; молчал, когда все ожидали его речей, начинал говорить умно, красноречиво, вдруг останавливался, смеялся и убегал, прыгая на одной ноге. Он повел особенный образ жизни — отказался от всяких предметов роскоши, спал на сене, ходил зимою без шубы, ел простую, грубую пищу, отрекся от светских обществ, проводя время только со своими солдатами и офицерами. Жители Ладоги показывают церковь, где он читал Апостол за обеднею и пел на крылосе. Иногда принимал он на себя должность школьного учителя, собирал солдатских детей, сам учил их, сочинил для них молитвенник, катехизис, руководство к арифметике, шумел, спорил, играл с ними. Обращение его с солдатами, самый образ ученья солдатского были у него особенные. Первое требование его от подчиненного было немедленный ответ на всякий, даже самый странный, нелепый вопрос: слово «не знаю», пробуждало гнев Суворова; он притворялся рассерженным, кривлялся, бранился, топал ногами. Кроме обыкновенного воинского учения, изобретал он свои особенные экзерциции, где можно было показать силу, ловкость, отвагу. Так, однажды, идя с полком из Ладоги в Петербург мимо какого-то монастыря, неожиданно скомандовал он: «на штурм!», и полк его бросился на монастырские стены; солдаты взобрались на них с криком [27] «ура!»1. Суворов извинялся перед испуганным настоятелем, что он учит солдат своих. Императрице донесли о поступке Суворова. Она улыбнулась и сказала: «Не троньте его — я его знаю». — Иногда Суворов проводил целые дни с солдатами на поле, в маршах, в переходах, учил их ружью среди морозов и жаров, тревожил и внезапно выводил ночью, переправляясь с ними вплавь через реки. Если прежде замечали в нем странности, роль, принятая Суворовым, скоро доставила ему имя чудака и проказника. Начальники и товарищи не понимали его. Иные говорили даже, что он дурачится пьяный. Но за странности характера и обращения взыскивать было нельзя, если чудак был образцом по службе, а клеветы Суворов не боялся. Он видел, что Екатерина улыбается, и понял, что он достиг своей цели, если она поняла его, а другие не боялись его и оставляли в покое. «Тот еще не умен, о ком рассказывают, что он умен!» говаривал Суворов.
Так прошло шесть лет. В мирной тишине созрели думы Екатерины, уже определившей отношения России к Европе. Семилетняя война показала значение России в быте европейском, а твердость, оказанная Екатериною при окончаний этой войны, и вскоре потом дела в Польше — ее необыкновенный характер.
Начав европейскую историю России. Петр Великий заключил историю Польши: как самобытному государству, Польше уже не было места в Европе. Россия и Польша не могли существовать рядом. Co времен Владислава IѴ-го история Польши была историею государства, постепенно упадавшего. Зрелище грустное для друга человечества, но — не человеку разрешать тайны судеб: видим причины и следствия — для чего? вопрошайте Провидение на могилах народов!
Падение Польши объясняется ее историею. Летописи Польши всегда были поэмою в роде Ариостовой, и каких поэтических событий не представляет история польская! Но уже в 1661 году король польский Казимир предвещал, что сбылось через сто лет потом. С Собиеским потухла последняя государственная слава Польши. Август II-й, Станислав Лещинский, Август III-й были жалкими орудиями политики соседей. Россия правила судьбою Польши. Русские войска переходили через Польшу, стояли в ней безвыходно, будто в поместье русских царей, и только тень самобытности являло царство Собиеского. Но, как лампада угасая вспыхивает ярко, последние годы бытия Польши ознаменовались усилиями ума, храбрости, подвигами самопожертвования, явлением людей, которые мечтали восстановить самобытность отчизны. Поздны были усилия, ничтожные против силы судеб, разрушавших Польшу. Сопротивление только ускорило быстроту событий и обрызгало последние страницы польских летописей кровью детей ее.
Екатерина хотела продолжить политику Петра в отношении Польши. [28] После смерти Августа ПИ-го по ее воле избран был в 1764 году на польский престол Станислав Понятовский, сын Понятовского, памятного дружбою Карла XII и Станислава Лещинского, племянник Чарторийских. Его избрание обрадовало истинных патриотов, ибо с согласия Екатерины уничтожено было притом злоупотребление гибельной свободы голосов (liberum veto). Но возвышение Станислава возбудило ненависть личных врагов его. Не одаренный умом государственным, мелкий честолюбец, человек робкого характера, Станислав боялся их, боялся и дружбы Екатерины; унижаясь перед нею, он вел тайные переговоры с Австриею; Екатерина оскорбилась, назвала поступки его вероломством и приняла сторону противников Станислава. Посол ее, князь Репнин, явился самовластителем на сейме 1766 года. Станислав робко отказался от всякой самобытности и покорился велениям Репнина. Тогда вся Польша вознегодовала на Станислава — друзья и враги. И когда Станислав и робкие друзья его подписывали, что диктовал им посол Екатерины, общий ропот волновал Польшу. Ненависть народная загорелась последним пламенем любви к отчизне. Польша готова была восстать и взяться за оружие. Не было ни средств к восстанию под штыками русских войск, введенных в Польшу, ни людей, способных принять начальство над недовольными. Предводитель нашелся: то был Адам Красинский, епископ каменецкий, человек ума необыкновенного. Он нашел себе помощника в Пулавском, незнатном дворянине, но человеке мужества непобедимого и любви к отечеству неподкупной ни страхом, ни корыстью. Клятвою погибнуть или восстановить величие Польши запечатлели друзья союз свой. Пулавский надеялся на саблю. Красинский основывал замыслы на отношениях Франции, Австрии и Пруссии к России. Правление Франции находилось в руках Шуазеля, оскорбленного нейтралитетом Екатерины, принудившим Францию мириться с Пруссиею. В Австрии с 1765 года властвовал Иосиф, юный государь, мечтавший об исполнении своих честолюбивых затей. Престарелая мать едва удержала его от немедленного начала смелых предприятий. Он завидовал славе Фридриха и могуществу России, не смел ничего предпринять против прусского героя и, льстя ему мнимою дружбою, уговаривал его соединиться против России, опасной им обоим. В Польше видел он средство вредить России и тайно передал Фридриху мысль свою. Изъявляя наружно дружбу Екатерине, Фридрих скрывал тайное неудовольствие. Екатерина заставила его мириться с Австриею, когда победами думал он расплатиться за семилетнюю войну. Он не мог простить смелого решения Екатерины при самом вступлении ее на престол, и приступил к союзу с Франциею и Австриею. Положено было подкрепить восстание поляков и увлечь Россию в войну с Турциею и Швециею. Управляемая дипломатами Франции и Австрии, Турция была готова воевать и искала любого предлога.
Пулавский и его сообщники тайно набирали дружины. Уже несколько [29] тысяч человек были в заговоре их. Пулавский едва мог удерживал товарищей. Опасаясь, что Репнин все узнает и предупредит восстание, он согласился наконец начать его, не дожидаясь окончания медленных переговоров Красинского с Австриею и Пруссиею: 29-го февраля 1768 года, Пулавский, Потоцкий, Красинский (брат Адама), Заремба, Коссаковский и другие соединились в Баре, небольшом городе близ Каменца, недалеко от турецкой границы, издали воззвание в полякам, подняли оружие, объявили себя конфедерациею (союзом), а Станислава лишенным престола, призывая его как изменника к суду отечества.
Екатерина проникла замыслы, знала хитрости соседей, неверную дружбу союзников и не боялась их. Она объявила конфедератов барских возмутителями. Станислав подтвердил слова ей. Королевские польские войска, соединясь с русскими, начали укрощать восстание. Кровавое народное междоусобие явилось в печальных событиях. Местечко Бар было взято и разорено русскими. Большая часть конфедератов погибла. Пулавский бежал и умер за границею. Думая угодить императрице русской, запорожцы толпами сбежались в польскую Украйну и Подолию и ужаснули злодействами, мстя Малороссии прежние обиды Польши. Екатерина отвергла помощь разбойников, но безумная ярость их повлекла за собою события важные: преследуя поляков, запорожцы ворвались в турецкие области, разграбили и выжгли местечко Балту. Султан объявил, что будет мстить нанесенное оскорбление войною с Россиею. Фридрих и Иосиф торжествовали. Конфедерация ожила надеждою. Тогда явился вполне обширный ум Екатерины. Тщетно оправдывая себя в своеволии запорожцев, тщетно напоминая Австрии и Пруссии о союзах и договорах и доказывая, что в Польше действовали русские согласно воле короля польского,. она была готова на войну и хотела показать Европе огромные средства России. Отправить русский флот к Царьграду, восстановить против турков христианские народы Эллинского полуострова, послать войско в одно время на Дунай и за Кавказ; где единоверцы наши страдали под игом мусульман — таков был исполинский план, к исполнению которого приступили немедленно. Голицын и Румянцев двинулись в Бессарабию, Медем пошел на Кубань, Тотлебен отправился в Грузию; русские корабли поплыли в Архипелаг. Предприятия столь обширные требовали великих усилий. Русское войско вышло из Польши. Екатерина велела остаться там генералу Веймарну с 10.000 (в том числе было 2.000 казаков). Опасаясь, что столь малые силы не удержат восстания поляков, не укрощенного истреблением барской конфедерации, она велела послать к Веймарну еще 4 пехотные д 2 кирасирские полка под начальством генерала Нуммерса. В числе пехотных полков был суздальский полк Суворова, пожалованного в то время в бригадиры. Он спешил по назначению. Так начались обширные дела Екатерины, так начал Суворов свое военное поприще, окурившись порохом из пушек Фридриха Великого! [30]
Поход Суворова из Ладоги до Смоленска совершен был глубокою осенью 1768 года. В месяц прошел он более тысячи верст. Весною 1769 года Нуммерс перешел к Орше. Суворов был у него в авангарде.
Опасение, что с удалением войск в Турцию восстанут польские конфедераты, оказалось справедливо. Кровавое наказание непокорных только воспламеняло ярость их. Оробевший Веймарн звал к себе Суворова, столь известного наездами в прусскую войну, и первый шаг Суворова показал, что молва об его смелости и отваге была справедлива: он посадил пехоту и конницу на телеги, ведя лошадей свободными, и в 12 дней достиг Праги, проскакав 700 верст без отдыха, мимоходом усмирив под Брестом конфедератов Беляка и Коржицкого, единственно быстротою движения. Они собрали два полка и вовсе не ожидали русских, когда Суворов явился, окружил квартиры их и заставил распустить набранное войско. Захваченные врасплох, конфедераты поневоле повиновались. Но Веймарн со страхом известил Суворова, что Варшава готова восстать, что заговорщики ждут приближения корпуса Котелуповского, состоящего из 8.000 и идущего к Варшаве. Суворов не верил преувеличенным слухам и просил позволения идти немедленно с легким отрядом. В семи верстах от Варшавы увидел он на правом берегу польских всадников, переправился в брод через реку, напал на них, разогнал их и доказал справедливость своей недоверчивости. Весь отряд Котелуповского состоял из 400 человек и немедленно рассеялся.
Уничтожив предприятие Котелуповского, Суворов узнал о сборе в Литве Пулавских, соединявшихся около Бреста. Поспешным набегом полетел он на конфедератов, пробрался по болоту в лес, где они находились, бросился на две пушки, коими защищали себя конфедераты, сбил их и стал кареем, не боясь, что конница окружила его со всех сторон. «Мы отрезаны» вскричал дежурный майор. Суворов велел арестовать его и картечью охолодил жаркое нападение поляков. Четыре атаки их были безуспешны. Франц Пулавский был убит. Поляки смешались. Тогда удар в штыки решил дело. Поляки держались еще в ближней деревне. Русские зажгли ее, очистили штыками, и конфедераты бежали, преследуемые драгунами. Одобряя смелые действия Суворова, Екатерина пожаловала его в генерал-майоры января 1-го 1770 года.
Суворов сделался главным действующим лицом в войне конфедератской. Он составил план своих действий и три года следовал ему. Он проник, что всего важнее было не допускать соединения конфедератов: надобно было предупреждать их, падая на них «как снег на голову» по русской пословице. Все правила этой войны заключались в словах: «взгляд, быстрота, натиск». Суворов занял Люблин, город между Вислою и Бугом, почти в равном расстоянии от Варшавы, Бреста и Кракова, и учредил в нем свою главную квартиру. Отсюда мог он на¬блюдать [31] движения в Польше за Вислою и в Литве. Он старался иметь верные сведения о всех движениях конфедератов. Города занимали русские гарнизоны. При первом сборе поляков Суворов летел со своим отрядом и нежданным ударом рассеивал сборища, даже удаляясь по возможности от кровопролития и только отбирая оружие и распуская набранные конфедератами дружины.
Война с Турциею должна была решить дальнейшую участь войны в Польше, ибо неудача русских открывала туркам путь в Польшу. Тогда восстание могло сделаться всеобщим. К прискорбию Екатерины, первый год турецкой войны ничего не решил: главное дело в походе 1769 года возложено было на князя Голицына. С 75.000 войска он должен был взять Хотин, идти на Дунай и занят Молдавию» и Валахию. Румянцев подкреплял его, находясь между Днепром и Доном. Медленность и робость русского полководца были причиною, что только нечаянный случай дал ему возможность овладеть Хотином. Медем занял Азов и Таганрог, но легкое завоевание их было незначительно. Действия Тотлебена в Грузии были неважны. Русский флот шел медленно и зазимовал в Англии и Порт-Магоне.
Не слыша о победах русских и думая, что Турция совершенно увлекла силы русские, конфедераты решились действовать смелее. Главою их явился Казимир Пулавский, сын первоначального конфедерата барского, брать Франциска, убитого под Брестом, лихой наездник, великан ростом, отваги необыкновенной. Товарищами его были: Валевский, Коссаковский, Мошинский, не уступавшие Пулавскому в смелости; Савва, полудикий казак; Заремба, опытный офицер пехотный; Огинский, важный влиянием своим в Литве. Неожиданные события 1770 года еще раз остановили предприятия конфедератов.
Если 1769 год мог порадовать надеждами врагов России, 1770 изумил Европу. Все предположения Екатерины исполнились. Румянцев одержал неслыханные дотоле победы над турками под Ларгою и Кагулом. Покорение Бендер, занятие крепостей по Дунаю, восстание греков, морские битвы в Архипелаге, истребление турецкого флота в Чесменском заливе — ознаменовали достопамятный второй год первой турецкой войны.
Конфедераты не осмелились и не могли предпринять ничего важного при этих событиях и неутомимой деятельности Суворова. В апреле он разбил отряд Мошинского при Клементове обыкновенным маневром своим — быстрым походом и ударом в штыки на батарею из 6-ти пушек, которые были у конфедератов. Мошинский успел снова собраться близ Опатова. Суворов неусыпно преследовал его и разбил вторично. Несчастный случай едва не погубил Суворова после этой битвы: спеша вскочить на паром при переправе через Вислу, он упал, ударился грудью о паром, лишился чувств и свалился в воду. Один из гренадеров бросился в реку и спас его. Три месяца Суворов был болен. Екатерина прислала ему орден св. Анны, с 1762 года [32] причисленный к орденам российским и имевший тогда только одну степень.

Можно было ожидать, что 1771 год поведет русских к победам более легким, более блестящим, следствия коих будут окончательны. Румянцеву, возведенному в звание фельдмаршала, и получившему св. Георгия I-й степени — высшую воинскую награду, учрежденную в 1769 году, велено было перенести оружие за Дунай и идти к стенам Царьграда, когда Орлов подойдет к столице султанской по волнам Архипелага, а князь В. М. Долгорукий со второю армиею овладеет Крымом. Надежды не осуществились. Румянцев переходил за Дунай, но действовал нерешительно, кончив поход неважными битвами, взятием нескольких крепостей и возвращением в Молдавию. Орлов занял остров Метелин, но не смел идти в Дарданеллы, куда Эльфинстон указал ему дорогу еще в прошлом году. Он не умел подкрепить и восстания греков, уничтоженного свирепым мщением оттоманов. Только Долгорукий исполнил свое дело. «Крым — область русская», писал он Екатерине из дворца ханов крымских. Действий русского войска и флота нельзя было назвать неудачами, но Екатерина знала, что только решительные и блестящие успехи доставят ей мир, прекратят тайные замыслы неприятелей и усмирят Польшу. Она не ошиблась. Тревожимые прежними успехами войны, тайные и явные враги России спешили воспользоваться временем. Австрия заключила союз с Турциею, предлагая России мириться с султаном при ее посредничестве и требуя выхода русских войск из Польши. Предложения свои подтвердила она сближением войска к польским границам. Екатерина показывала что она не боится войны с Австриею при союзе Пруссии, и требовала от Фридриха исполнения трактатов. Тогда увидели ненадежность дружбы его. Престарелый герой прусский хитрил: ему страшно было усиление России, когда он не боялся Австрии без союза ее с Россиею. Фридрих придвинул войско к польским границам. Два соперника, Австрия и Пруссия, стерегли друг друга, но оба равно не доброжелательствовали Екатерине и усердно поощряли конфедерацию, ибо при успехе ее Польша являлась союзником полезным. Еще живее приняла участие в деле Польши Франция. В 1770 году прибыл к конфедератам Дюмурье, столь известный впоследствии в истории французской революции. Главное место конфедерации находилось тогда в Эперии, в Венгрии. Там укрывались многочисленные польские изгнанники. Сам Иосиф посетил их. Посол конфедератов был принят при французском дворе. Падение Шуазеля лишило их денежной помощи, но Дюмурье устроил план конфедерации, называвшейся тогда всеобщею. В Бялую, близ силезских границ, перенесли главное место союза. Самые женшины приняли деятельное участие: графиня Брюль, урожденная Мнишек, была душою заговора; графиня Грабовская делила с мужем труды и опасности. Полагали, что около 15.000 могут поднять оружие немедленно. Пулавский должен был дей¬ствовать [33] в Великой Польше, Мошинский — в Малой Польше, Огинский — в Литве. Мошинский и Пулавский начали немедленно. Суворов, как мы видели, уничтожил предприятия Мошинского, но болезнь его дала возможность Пулавскому овладеть Ченстоховом, другим конфедератам — Ландскроною, Тинецом, а Огинскому — пробраться в Литву. Дюмурье явился в Польшу. С 1771 года должна была начаться война деятельная. Веймарн потерял все соображения, и положение малочисленных русских войск в Польше становилось опасным. Затруднения России, при неконченной войне с Турциею, неприязни Австрии, шаткой дружбе Пруссии, умножило еще восшествие на шведский престол Густава III-го — Карла ХII-го в малом виде, успевшего разрушить при начале царствования ограничение королевской власти в Швеции и угрожавшего России войною. Прибавить войска в Польшу было невозможно: надлежало воевать в Турции, оберегать Финляндию от шведов. Тем важнее были действия Суворова, и в 1771 году показал он деятельность и неутомимость изумительные: был всюду и всюду оправдывал верный расчет свой на успех. Не силою, но единственно искусством достигал он победы, несмотря на отчаянные усилия конфедератов.
Едва оправившись от болезни, Суворов перешел под Сендомиром Вислу с 4 ротами пехоты, 3 эскадронами карабинеров, сотнею казаков и несколькими пушками (исчисляем количество войска, дабы показать, с какими малыми силами действовал Суворов). Он немедленно отнял Ландскрону и разбил отряд Шуца. Пользуясь его отсутствием, неприятель напал на Люблин. Суворов обратился туда. Дорогою захватил он конфедератов в Казимирже. Здесь, когда русские очищали улицы от бегущих конфедератов, Суворов увидел отряд казаков Саввы, укрывшийся в обширном сарае. Он подъехал один к сараю и предложил сдаться. Неприятели не смели противиться и сдались. Люблин был освобожден, но Пулавский и Савва осадили Красник. Когда появление Суворова заставило их отступать, Веймарн был отрезан и окружен в Кракове. Суворов спешил на выручку. Конфедераты остановили его на реке Дунайце. Он велел очистить переправу пушками — первый бросился через реку в брод; гренадеры шли за ним по пояс в воде. Неприятель бежал. Суворов разбил отряд поляков у Велички и взял приступом редут неприятельский под Тинецом. Под Ландскроною ждали его соединенные силы конфедератов, числом более 5.000. Дюмурье был там со своим отрядом французов. Быстрое нападение Суворова смяло неприятелей. Русские отняли две пушки, гнали конфедератов до силезской границы и разрушили главное убежище их, Бялой. Сапега и Оржевский пали в битве. Мощинский и Лассоцкий, друг Дюмурье, попались в плен. Дюмурье потерял надежду поддержат восстание, оставил Польшу и отправился во Францию. Краков был освобожден. Пулавский, не успев соединиться с товарищами под Ландскроною, бросился к Замосцью и овладел этою крепостью. Суворов шел по следам [34] его. С 2.000-ми Пулавский хотел удержать русских, но не успел даже построить рядов своих, — так быстро напал на него Суворов. Пока Пулавский бежал разбитый, Суворов обратился к Краснику и уничтожил отряд Новицкого. Вся Польша завислянская была очищена. Часть конфедератов ушла за границу, другая укрылась в Литву, подкрепляя Огинского, усиленного приходом Коссаковского с полком черных гусаров — отборною дружиною, названною «вольными братьями». Войско Огинского возросло до 5.000; у него было 12 пушек. Он обнародовал в Пинске манифест, захватил в плен русский батальон и не боялся посланных против его полковников Тиринга и Древича. Отовсюду сходились сюда конфедераты. Суворов не медлил. С тысячью человек войска поскакал он в Литву из Люблина и через четыре дня был в Слониме, проехав более 200 верст. Там собрал он до 700 человек из разных отрядов, ибо у него оставалось не более 200 из собственного отряда: все другие оставлены были на пути, изнеможенные усталостью. Суворов не знал утомления. Слыша, что Огинский укрепился под местечком Сталовичами, ночью прошел Суворов по лесам и болотам, зашел в тыл Огинскому, ударил внезапно с криком «ура!» и рассыпал не ждавшего нападения, изумленного неприятеля. В беспорядке бросились конфедераты к Сталовичам. Русские ворвались туда вслед за ними. Здесь едва не погиб Суворов. Еще было так темно, что, не разглядев хорошо, он обратился с приказом к арнауту из свиты Огинского, скакавшему по улице. Почти в припор выстрелил в него арнаут, но не попал. В Сталовичах нашли захваченный Огинским русский батальон, вооружили его отнятым у поляков оружием, и Суворов спешил догнать неприятеля. Пробежав через местечко, поляки выстроились на открытом поле. Началась битва. Никогда прежде не дрались конфедераты так упорно и отчаянно. Натиск штыками заставил их отступать и наконец бежать в беспорядке к Слониму. Положение [35] Суворова было весьма опасно даже и после победы. Число пленных почти равнялось числу победителей, из коих убито было до 100 человек и до 400 ранено. Огромный обоз и все пушки польские были взяты русскими. Если бы неприятель умел тогда собраться и напасть на Суворова, успех русских был бы на этот раз сомнителен. Но Суворов, поступая, по-видимому, с безрассудною отважностью, знал, с кем имеет дело. Отразив нападение Беляка, не подоспевшего к битве со своими уланами и думавшего смять русских отчаянною атакою, Суворов спешил к Слониму. За ним тянулся обоз на три версты. Едва явились русские в Слониме, конфедераты бежали гл, Пишись, главное гнездо заговора в Литве. Быстро преследовал их Суворов и разрушил литовскую конфедерацию. Огинский удалился в Пруссию. Его примеру последовали Беляк и Грабовский, после кратких переговоров. Заборовский был убить в сшибке под Пулавами. Суворов возвратился в Люблин, где ожидала его награда орденом св. Георгия 3-й степени за победу под Тинецом и за, разбитие Пулавского у Замосцья. Имя Суворова сделалось страхом конфедератов. Русские солдаты считали его непобедимым. За победу под Сталовичами Екатерина прислала Суворову орден св. Александра Невского. «Поблагодарите Суворова за окончание фарсов Огинского», писала она.
Успехи войны и милости императрицы не могли однако ж утешить Суворова. Он скорбел об участи конфедератов. Исполняя долг свой, сражаясь с ними, не губить храбрых, но несчастных защитников Польши, желал он, а устремиться туда, где гремели громы Кабула и Бендер. Там хотелось ему быть, а не тратить годы в войне мелкой, утомительной, где подвергался он беспрерывной опасности, сражался, не щадя себя в битвах, и пуля конфедерата или пика улана могли положить конец жизни его без славы в каком-нибудь безвестном болоте Пинска или деревне польской. Огорчение Суворова умножали несогласия с товарищами и с Веймарном. Суворов старался облегчать участь мирных жителей Польши, щадил самых конфедератов, уважал их бесполезную, но непреклонную храбрость и вольное обречение на гибель. Он послал даже однажды к Пулавскому табакерку на память своего уважения к его мужеству2, и ласковость и кротость Суворова привлекали к нему сердца врагов. Не так поступали другие, оставившие в Польше память беспощадного свирепства и завидовавшие подвигам Суворова, не умея подражать им. Суворов беспрерывно видел препятствия, встречал неудовольствия, ощущал недостатки во всем в течение всех трех лет кочевой, бездомной жизни. Веймарн, слушавший наветы других, не соглашался с Суворовым, затруднял ого предписаниями, даже упрекал своеволием, незнанием правил тактики. Суворов отвечал ему однажды с улыбкою на этот упрек: Ja, ja, so sincl wir, ohne Taktik und ohne Praktik, und doch uberwinden wir unsere Feinde [36] (да — что делать — мы уж такие: без тактики и практики, а неприятеля бьем!). Когда ему говорили, что он изнуряет солдат быстротою походов, «Римляне еще скорее нашего ходили: читайте Цезаря!» сказал оп. Веймарн, вероятно, полагал, что Цезарь ему не указ и не пример. Неудовольствия превращались в явную ссору. Когда Суворов представил о необходимости идти в Литву на Огинского, Веймарн строго запретил ему этот поход, уведомляя, что Древич и Тиринг уже отправлены туда. «Скажите генералу, — отвечал Суворов, — что когда выпалили из пушки, Суворову не сидится на месте!» Он велел немедленно выступать. Ему представили о запрещении начальника. «Я отвечаю за мою вину головою, а вы исполняйте свое дело!» вскричал он. Веймарн оскорбился. В одно время с донесением Суворова о победе, Екатерина получила жалобу Веймарна на его ослушание и нарушение воинской подчиненности. Веймарна подкреплял Салдерн, бывший русским поверенным при Станиславе, ничтожный интриган. Екатерина отвечала сменою Веймарна и Салдерна. Место обоих заступил А.И. Бибиков, друг Суворова, но интриги не прекращались. Суворов просил увольнения. «Я исполнял долг мой, — писал он Бибикову, — не желая притом зла стране, где находился. Никогда самолюбие не управляло мною, и я забывал себя при деле общем. Не привыкнув к светскому обращению, я сохранил простоту моей природы и свободу чувства. Мизантропия овладевает мною. Не предвижу далее ничего, кроме досад и горестей». Дело конфедератов казалось потерянным. Они уверились, что с таким соперником, как Суворов, когда и без того возникли между ними несогласия — никто не хотел слушаться, каждый поступал по-своему, народ не принимал участия, а храбрость личная была бесполезна при недостатке средств, — сопротивляться было невозможно. Все оставляли конфедерацию. Только Пулавский не уступал. Он искал смерти, если уже не победы. Смелый замысел его захватить Станислава в Варшаве не удался по измене Косинского, которого дотоле считал он другом своим. Товарищи беспрестанно уходили от него. Он еще надеялся, что Австрия, Пруссия и Россия перессорятся между собою. Но уныние овладело конфедератами, когда узнали они, что Фридрих придумал средство к общему миру: видя, что Россия не уступала Полыни, и почитая неуместным начинать, за то войну, он предложил поделиться легкою добычею и разделить яблоко раздора, оставя для вида несколько областей Станиславу, под именем Польского королевства. Таким образом все стороны были довольны. Екатерина согласилась. Иосиф, еще недавно жаркий защитник поляков, так охотно приступил к дележу, что спешил занять польские области. Фридрих не уступал ему. Австрийцы захватили Спиж. Пруссаки взяли Торунь и Познань. Тщетно протестовал Станислав и вопияли конфедераты, полагавшие всю надежду на Фридриха и Иосифа. При посредничестве Австрии, между Турциею и Россиею заключено было перемирие, и в одно время начались переговоры в Варшаве о разделе Польши, [37] и в Фокшанах совещания о мире России с турками. Пулавский, Коссаковскин и несколько французских офицеров, между коими были Виомениль, Шуази и Галибер, решились в последний раз отличиться отвагою: другой цели они уже не могли иметь, пускаясь на дело, которым могли бы похвастать самые отчаянные искатели приключений.
Узнав, что находившийся в Кракове русский комендант, полковник Штакельберг, был влюблен в ловкую красавицу польку и отличался на балах ее, несмотря на старость свою, слыша притом, что Краковский замок охраняется слабо, конфедераты вздумали во время отсутствия Штакельберга пробраться ночью в замок, сквозь отверстие в стене его, сделанное под гору для стока воды и нечистот. Одетые в белые рубашки сверх мундиров, они проползли по горе незамеченные по выпавшему в тот день снегу (24 января 1772 года), вошли в замок и захватили гарнизон спящий. Штакельберг был на бале и шел в польском, любуясь своею красавицею, когда пушечная пальба с крепости ужаснула его. Несколько поляков вбежали в залу и потребовали [38] у него шпаги. Едва мог он спастись с бывшими при нем офицерами, собрал отряды, находившиеся в городе, бросился к замку, но принужден был отступить.
Суворову донесли шпионы о предприятии конфедератов. Он спешил к Кракову, но явился уже поздно: замок был занят. Кроме оскорбительной вести о взятии Кракова конфедератами, полетевшей по всей Польше, положение Суворова было затруднительное. Гиулавский и Коссаковский, пользуясь смятением, заняли Типец и Ландскрону, сильнее укрепились в Ченстохове, и многочисленные отряды их окружили Суворова в Кракове.
Краковский замок находится на высоком месте близ городской стены, и приступ к нему, а равно и осада были невозможны при малочисленности войска и недостатке средств. У Суворова было не более 1.000 человек, а пушек всего четыре. Принужденный отбивать отважные вылазки из замка и набеги конфедератов, не доверяя притом полякам, Суворов вооружил жидов и велел им занимать в городе караулы. Без смеха нельзя было смотреть на иудейских воинов, дрожавших, когда ставили их на часы. Уверяют, что они просили даже для охранения прибавлять к каждому отряду их хоть одного русского солдата. Суворов решился штурмовать замок, но был отбит и принужден удовольствоваться блокадой. «Ничего не могу добиться от Штакельберга о том, как сделалось здешнее невероятное приключение, — писал Суворов Бибикову. — Он всегда был из числа [39] избалованных Иваном Ивановичем Веймарном перепискою на иностранных диалектах, а ксендзы и бабы повредили ему голову и сделали его чересчур добрым. Таков был начальник, а каков поп — таков и приход!» — «Что делать? Штурм наш был неудачен и доказал храбрость, а не искусство наше», писал он после приступа к краковскому замку.
Полученная помощь дала Суворову средства разбить отряды Коссаковского под Тинецом. Здесь Суворов опять подвергался большой опасности: польский уланский офицер поклялся умертвить его, пробился к нему, выстрелил из двух пистолетов и кинулся на него с саблею. Суворов ловко отбил удар наездника, а пуля подскакавшего русского кирасира повергла его с лошади. Конфедератов гнали до силезской границы. Апреля 15-го сдался Краков. Суворов возвратил шпаги французским офицерам, говоря им: «Моя императрица не воюет с вашим королем: вы не пленники мои, а гости!» Он обнял их и велел угощать.
Занятием Кракова заключилась конфедератская война, грозившая всеобщим восстанием Полыни. Без Суворова она могла причинить большой вред политическим расчетам Екатерины. Трактат о разделе Польши был подписан и объявлен. Конфедераты, укрывшиеся за границею, просили позволения возвратиться в Польшу, обещая покорность. Пулавский не уступал. Он скрылся в Германии. Когда в последнем собрании конфедератов, бывшем в Браунау в Баварии, издан был протест их против раздела Польши и им приказано было удалиться из Баварии, не находя нигде приюта, Пулавский отправился в Америку. Там начиналась [40] тогда война за независимость Соединенных Штатов. Пулавский погиб в битве на берегах Саванна, сражаясь в рядах воинов Вашингтона. Мошинский удалился с Дюмурье во Францию и голова его легла на гильотине во время революции. Коссаковский был несчастливее всех товарищей: он дожил до своего бесславия и погиб через 20 лет позорною смертью предателя, в последние минуты самостоятельного бытия Польши.
Но политические тучи все еще носились на горизонте европейской дипломатики. Иосиф спорил, Фридрих хитрил, Екатерина не уступала. Неисполнимые условия предложила она на фокшанском конгрессе. Австрия объявила неумеренные требования на участок в Польше. Австрийцы двигались вперед и занимали города польские. Два русские корпуса, под предводительством генералов Эльмпта и Романиуса, вошли в Литву и Польшу. Австрия готова была воевать, уверенная в. нейтралитете Фридриха, требовала только от султана отдачи Буковины и за то обещала помощь сильным войском. Густав III-й также грозил войною, Бибиков был оскорбляем своевольными поступками австрийских генералов. Суворов разделял его негодование, и так горячо, что не однажды доходило почти до явного разрыва. Бибиков принужден был напомнить ему об осторожности. «Виноват! — отвечал Суворов, — да дайте же мне такое философское место, где я никому не помешаю: мне пора на покой! Я со Сретеньева дня не разувался, и что я за политик такой у тебя, батюшка, стал! Пришли кого-нибудь другого: черт ли с ними сговорить! Ведь я политики не знаю...»
Радостно услышал Суворов, что он прикомандирован к корпусу Эльмпта, которому велено идти в Финляндию. «Теперь я в своей тарелке, — писал Суворов к Бибикову: — следую моему жребию, приближаюсь к отчизне, удаляюсь из земли, где хотел я добра, делая то, чему сердце мое не противоречило и долг не препятствовал. Радуюсь, что жители свидетельствуют мне благодарность. Я любил их и оставляю с сожалением, оканчивая дело мое, как честный человек. Завистников моих не хочу ни ненавидеть, ни презирать, а перемены в них не ожидаю, зная их свойства. Женщины правят здесь жребием как и везде: я боялся их и забавлялся с ними почтительно, не умея им угождать».
Внезапный приказ Эльмпту остановиться встревожил Суворова. Дела в Польше принимали более и более вид грозный, хотя в сентябре 1772 года Белоруссия была уже объявлена русскою провинциею. На Дунае велено возобновите военные действия. Бибикова огорчила холодность Екатерины, думавшей, что он не умеет ладить с австрийцами, грозившими войною. «Что же нового обо мне? — писал к нему Суворов, — куда идти: вперед или назад?.. Или Двина будет для меня рекою забвения?.. Тянемся к Дерпту... Если со шведами ничему не бывать, что мне в Финляндии делать: зайцев гонять или жениться?»
Но что казалось ему забвением, было свидетельством надежды [41] на него и благоволения к нему императрицы. Она не посылала его к Румянцеву, ибо он был ей надобен, пока Швеция тревожила ее сомнением и в Польше дело не было решено. Споры продолжались до августа 1773 года, когда сейм, окруженный 20.000 русских солдат, утвердил первый раздел Польши.
Суворов был призван зимою 1772 года в Петербург. Изъявляя лестные знаки милостей, Екатерина приказала ему осмотреть крепости по шведской границе. В феврале 1773 года Суворова, объехал Выборг, Вексгольм, Нейшлот и собрал сведения о расположении умов в пограничной Финляндии на случай войны. Марта 21-го кончился срок перемирию с турками. Екатерина повторила Румянцеву немедленно начать наступательную войну, не думая ни о каких переговорах. По возвращении из Финляндии в Петербург Суворов просил императрицу позволить ему отправиться в молдавскую армию. Получив разрешение на отъезд, он спешил на Дунай. Не мелкая война, не стычки с конфедератами, но битвы с сильным неприятелем под предводительством героя, обратившего на себя внимание Европы, ожидали его. Суетны надежды человеческие: там готовы были Суворову новые лавры, но судьба готовила ему и новые скорби!

 

 

Примечания

1. Анект. графа Суворова Рымн., изд. Фуксом, стр. 115.
2. Suworow’s Leben, Фр. Шмитта. T. I. стр. 73.

 

 


Назад

Вперед!
В начало раздела




© 2003-2018 Адъютант! При использовании представленных здесь материалов ссылка на источник обязательна.

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru