: Материалы  : Библиотека : Суворов : Кавалергарды :

Адъютант!

: Военнопленные 1812-15 : Сыск : Курьер : Форум

Полевой Н.А.

История князя Италийского, графа Суворова-Рымникского,

генералиссимуса российских войск

Типолитография Т-ва И. Н. Кушнерев и К°. Москва, 1904.

 

Глава III

Первая Турецкая война. — Румянцев и Суворов. — Туртукай. — Козлуджи. — Удаление Суворова.

[42] Русские военные летописи XVIII века представляют нам имена двух полководцев с дарованиями необыкновенными, знаменитых победами. Эти полководцы были Миних и Румянцев, имена коих блистают славою среди других, современных им имен Кейта, Репнина, Долгорукого. Нередко смешиваем мы понятия в безотчетном наименовании «славный». Различна бывает Слава, а поучительно сравнивать великих людей, если они идут в исторической параллели.
Миних и Румянцев подают довод к сравнению тем более, что многие обстоятельства жизни и побед их являются сходственны. Оба после предуготовительных, так сказать, подвигов одного в Польше, другого в Пруссии сражались с оттоманами на полях придунайских. Здесь начали, здесь и кончили они свое военное поприще.
Нельзя не удивляться, как долго европейцы не могли постигнуть тайны побед над оттоманами и как даже великие полководцы испытывали неудачи потому именно, что вели войну с турками по [43] правилам тактики, употребляемой в битвах с регулярными войсками. Образ войны турков был всегда и неизменно один: они нападали; первый удар их, всегда огромными силами и с многочисленною конницею, бывал ужасен. Удача делала турков опасными. Кто мог выдерживать первый натиск их, тот уже в половину выигрывал, ибо неудача всегда лишала оттоманов бодрости: они укрывались в крепостях, собирая войска для второго удара. Европейцы старались удерживать удар турков, двигали свои армии огромными кареями, ограждались рогатками,, а после победы обыкновенно приступали к осаде крепостей, стараясь обратить их в основу своих действий, для недопущения или выдержания второго неприятельского натиска.
Так поступал Миних, принадлежавший к школе старых тактиков. Ученик Евгения, он принял войско русское в его первобытном образовании после Петра Великого, и вел войну с турками ученым образом. Два похода изучал он оттоманов, но в третий (честь бесспорно ему принадлежащая) понял настоящий образ войны с ними: поход 1739 года, битва ставучанская, взятие Хотина, занятие Молдавии были подвигом самобытным и блестящим. Доказав на деле, о чем еще сомневался Петр Великий под Прутом, Миних показал пример настоящей войны с турками, хотя движение тяжелым кареем, имя иностранца, расстройство войск и нестерпимое самолюбие Миниха вредили ему.
Румянцева, обладал многими преимуществами перед Минихом. Он был ученик Фридриха и Лаудона, изменивших прежнюю тактику, находился в битвах семилетней войны, и был русский, обладая доверенностью солдат, испытанных в бою после семилетней войны. Важное облегчение движений разделением огромного каре на малые и уничтожение рогаток, вселявших робость в солдата (если только не Потемкину должно приписать отмену их), принадлежат ему. Мужество в бою, уменье распорядиться при неудаче, искусство размещения и продовольствия армий были его неотъемлемыми свойствами, но Румянцев не постиг образа настоящей войны с турками, несмотря на пример Миниха и даже на то, что поход 1770 года показать ему тайну победы.
Турецкая война, как мы видели, началась в 1769 году. Русское войско разделено было на две армии: первою, главною, начальствовал князь А. М. Голицын; вторая была под начальством Румянцева и только подкрепляла действия первой. Голицын поступал нерешительно. Взятие Хотина и движение на Дунай отчасти оправдывали его, но он был сменен и Румянцев заступил его место. Вторая армия поступила под начальство графа П. И. Папина.
Немного представляет военная история дел столь блестящих, как дела Румянцева в 1770 году. Пока Нанин осаждал Бендеры и занимал турков блокадою Очакова, Румянцев двинулся против турецких и татарских полчищ. Битвы при Ларге и Кагуле казались чем-то баснословным, и современники славили Румянцева, [44] как великого полководца. Потомство судит строже современников.
Если внимательнее рассматривать действия Румянцева даже и в 1770 году, то убедимся, что битвы при Ларге и Кагуле были счастливою случайностью, доказавшею только мужество Румянцева в минуту опасности. Он должен был искупить неосторожность похода своего победою или гибелью — и победил! Важные недостатки были соединены с его воинскими достоинствами. Медленный, нерешительный, недоверчивый к другим и к самому себе до того, что никогда не давал определенных приказаний, сберегая, как говорили, извинение на случай неудачи; честолюбивый, завистливый к славе подчиненных до того, что готов был устранить всякого, кто был ему опасен дарованием, хотя угодливый перед людьми случайными, хитрый и уклончивый в обращении, Румянцев не умел возбудить любви к себе войска, хотел славы, но трепетал бесславия. Взгляд па походы в 1771-м и следующих годах докажет справедливость наших слов.
Компанию после Кагульской битвы (в 1770 году) Румянцев кончил тем, что занял оставленный турками Измаил, Килию, отданную при первом требовании, Браилов и Аккерман, взятые после слабого сопротивления. Бендеры покорены были Паниным. Русские стали на Дунае. Турки копили новые войска на правом берегу Дуная. Сильные гарнизоны их засели в крепостях, составлявших двойную линию защиты по обоим берегам реки (кроме взятых русскими Килии, Браилова, Измаила): Журже, Туре, Тульче, Исакче, Мачине, Гирсове, Силистрии, Туртукае, Рущуке, Систове, Никополе, из коих главными были Силистрия и Рущук.
Вторая армия поступила в 1771 году под начальство князя В. М. Долгорукого, и ей предписано было занять Крымский полуостров. Обнадеженная кагульскою победою и спеша кончить войну победами, Екатерина велела Румянцеву перейти за Дунай. Здесь оказались недостатки Румянцева, как полководца. Он готовился к доходу, но прежде начал забирать дунайские крепости. Зимою русские взяли Журжу. Неосторожность Потемкина, искавшего воинской славы под знаменами Румянцева, ободрила турков,. Они перешли па левый берег Дуная, отняли у русских Журжу, оттеснили корпус русский в Бухаресту. Румянцев не думал разгромить их ударом и только послал за Дунай Милорадовича и Вейсмаиа отвлекать движение неприятелей. Милорадович захватил Мачшгь и Гирсово. Вейсман сделал более предписанного ему: разорил, Тульчу и Исакчу, разбил войско турков при Бабадаге, где находилась запасная артиллерия турецкая и где взял он до 170 пушек. Эссену с Потемкиным удалось также разбить турков, стремившихся на Бухарест; они укрылись за Дунай; русские снова заняли Журжу. Тем кончилась кампания 1771 года.
Дела Румянцева, столь нерешительные, привели в недоумение всех и огорчили Екатерину. Крым был завоеван Долгоруким. [45] Будь решительнее Румянцев, ужас турков кончил бы войну с ними, усмирил бы Польшу, и устрашил бы Швецию, Пруссию, Австрию и прекратил бы интриги Франции при дворе оттоманском. Мы видели, какие важные политические следствия, принудившие Екатерину согласиться на переговоры о мире, произошли от нерешительной, скажем более — неудачной войны Румянцева.
Он был однако ж уверен, что турки согласятся на мир, какой им предпишут, и Екатерина видит необходимость заключить мир. Но турки уже оправились от страха, а Екатерина понимала, что уступить оттоманам значит унизить себя в глазах Европы и ободрить завистников России. Она была уверена, что Румянцев не понимает своего положения, предложила туркам тягостные условия и не боялась расторжения фокшанского конгресса, совершенно смешавшего предположения Румянцева. Он не приготовился к войне в целый год, проведенной в переговорах, даже расстроил свое войско и не знал что делать, когда Екатерина снова предписала ему идти за Дунай. С большею прежнего нерешительностью приступил он к войне. Турки собрались в огромных силах. Румянцев медлил и начал рекогносцировкою, препоручив ее Потемкину, может быть потому, что не боялся упрека за неудачи его, и Вейсману потому, что где был Вейсман, там неудачи не могло быть.
В таком положении находились дела русских на Дунае, когда явился в армию Суворов. Молва об его имени предшествовала ему. И тогда уже только один русский генерал был ему равен известностью между солдатами — Вейсман, имя коего было кликом побед, несмотря на чин генерал-майора, младшего перед многими другими товарищами. С именем Суворова соединялась слава трехлетней войны конфедератской. Известно было особенное внимание к нему императрицы, и везде носились слухи об его оригинальностях и странностях. Румянцев не опасался других — графа И. П. Салтыкова, князя Н. В. Репина, М. Ф. Каменского, хотя генерал-поручиков и корпусных командиров (не говорим об Олицах, Эссенах, Ступишиных, Унгарнах и прочих подчиненных Румянцеву начальниках войск): Напросившийся на службу в действующую армию, Суворова, встречен был холодно. Румянцев не оказал ему никакого отличия и назначил его в корпус Салтыкова, охранявший левый берег дунайский от Туртукая до Гирсова. Замечательно, что под начальством Салтыкова находились тогда Потемкин и Суворов, столь достопамятные впоследствии. Потемкин, уже отличенный императрицею, известен был личною храбростью и притом был беспечен, неосторожен, ленив. Между тем ему препоручались все ответственные предприятия, несмотря на беспрестанные ошибки его и невыгодную славу, как генерала, так что корпус его прозван был в армии «мертвым капиталом». Суворова мы уже знаем, но его послали с небольшим отрядом войск наблюдать турков, бывших в Туртукае, как будто какого-нибудь рядового, ничтожного генерала. Рекогносцируя правый дунайский берег, Потемкин занял [46] Гирсово. Вейсман, отряженный также для опознания неприятеля, устремился на Силистрию, напал на лагерь турецкий близ Карасу и завладел им. Турки сдвинулись к Силистрии. Румянцев велел переправляться за Дунай, назначив для того Гирсово, и отменил приказание, назначая Гуробад, в 30 верстах ниже Силистрии. Здесь стояло до 12.000 турков. Вейсману велено было осмотреть положение неприятеля. Имея не более 4.000, он напал на турецкий лагерь и овладел им. Дорога была очищена. Войско русское переправилось 12 июня. Потемкин начальствовал левым крылом, генерал Ступишин — правым (при нем был Вейсман, прикрывая главную армию). Тридцать тысяч турков выступили от Силистрии. Вейсман встретил их, вогнал обратно в городские укрепления и хотел штурмовать и взять крепость. Румянцев остановил его, располагаясь осаждать Силистрию правильно, и, не отваживаясь на штурм, медлил три дня, дал время снова ободриться туркам и решился сперва прогнать войско, охранявшее Силистрию и расположенное вокруг нее лагерем. Потемкину и Вейсману поручено было нападение. Первый смят был сильным ударом неприятелей и отступил в беспорядке. Вейсман ворвался в ретраншементы турецкие и овладел ими. Слыша, что еще 8.000 турков спешат из Базарджика,, он оборотился на них и рассеял их. Казалось, ничто не препятствовало действиям решительным, но не так думал Румянцев. Снова началось медление, и, конечно, никто не мог предвидеть странного окончания дел за Дунаем. Узнав, что сераскир Нуман-паша спешить к Силистрии от Шуимлы с 20.000, и находится уже в Кучук-Кайнарджи, победитель кагульский велел поспешно отступать за Дунай, не отваживаясь сразиться с войсками сераскира. Вейсман был призван к Румянцеву и получил приказ прикрыть отступление армии. Почтительно изъявил он сомнение о малочисленности своего отряда : у него было только 5.000. «Но вы сами стоите пятнадцати тысяч!» с усмешкой сказал ему Румянцев. Вейсман повиновался. Опасаясь натиска турков, он решился идти навстречу сераскира, и все уничтожилось перед ним. К несчасгию, когда он вел в огонь победительные полки свои, пуля янычара пробила ему грудь. «Не говорите солдатам!» воскликнул он и пал мертвый. Смерть его привела в ярость солдат: они разграбили лагерь, даже перерезали пленпых турков. По рассказам других, Вейсман убить был уже после победы, на возвратном походе: смертельно раненый турок, видя его проезжающего, собрал последние силы и застрелил его из ружья. Прах Вейсмана покоится в Измаиле. Преклонитесь там перед гробницею героя: он мог быть вторым Суворовым! Румянцев спокойно переходил между тем обратно за Дунай. Он велел Потемкину начальствовать ариергардом и с досадою услышал, что Потемкин давно «убрался за реку», как говорить один из самовидцев в своем описании.
Когда воля Екатерины показывала Румянцеву путь к победам, а дела Вейсмана являли возможность их, вновь прибывший в [47] армию чудак также вздумал дать урок самолюбию главнокомандующего.
Пока русские выбирали место ,для переправы, шли к Гирсову и переходили от него к Гуробаду, Суворов в бездействии стоял в монастыре Нигоешти против Туртукая, небольшой крепости, находящейся выше Силистрии на Дунае. При первом взгляде увидел Суворов возможность взять Туртукай и переправиться здесь через реку.
Весь отряд его составляли два пехотные полка, но один из них был знакомый ему, астраханский пехотный полк. Артиллерия состояла из 4-х пушек; 100 донцов было при отряде. Суворов известил Салтыкова о возможности сделать поиск на Туртукай и получил позволение. Суворов приступил к делу немедленно. Сначала хотел он переправиться через Дунай скрытно, в семи верстах ниже Туртукая. Лодки повезли туда на телегах, всевозможно утаивая движение войск. Но турки заметили приготовления русских и решились воспрепятствовать им. Приведя войско свое к месту переправы, Суворов велел солдатам отдыхать и сам спокойно лег на землю на берегу, завернувшись в свой плащ. Он заснул так крепко, что только ужасный крик «Алла!» разбудил его. Турецкие всадники, незаметно переплывшие через Дунай, срезали казацкие караулы и неслись прямо на него. Едва успел Суворов броситься на лошадь и ускакать к карабинерам, поспешно строившимся в боевой порядок. Казаки не выдержали натиска и были сбиты турецкими спагами. Карабинеры встретили толпу неприятелей, смяли их и гнали до лодок. Поспешно переправились турки обратно. Восемьдесят человек убитых и несколько пленных, в том числе старый Бим-паша, предводитель турецкого отряда, состоявшего из 400 человек, были платою турков за первую встречу с Суворовым. Видя, что движение его открыто неприятелем, Суворов возвратился в Нигоешти и решился напасть прямо из устья реви Агиша, впадающей в Дунай против Туртукая, уверенный, что турки не ожидают здесь нападения. Он послал в Потемкину просить помощи, и Потемкин обещал прислать ему 2.000 запорожцев, но помощь не шла, а Суворов боялся неожиданных препятствий. Действительно, препятствия не замедлили. Салтыков объявил Суворову приказ главнокомандующего оставить поиск на Туртукай и не подвергать войско напрасной гибели. Не знаем побуждений Суворова, но он решился не повиноваться, уверенный в легком успехе. Поспешно распорядился он нападением.
Ночью на 10-е мая пехота поплыла через Дунай в лодках; конница пустилась вплавь (всего было ее 700 человек). Неприятель открыл пальбу с прибережной батареи, но войска успели пристать к берегу благополучно. Часть их бросилась на турецкие лодки, другая напала на самый город. Суворов сам повел третий отряд на крепостные ретраншаменты. На дороге нашли заряженную неприятельскую пушку и выстрел из нее едва не погубил Суворова, ибо пушку разорвало; он упал жестоко оконтуженный, [48] но тотчас поднялся, схватил ружье, первый вскочил в турецкий редут, оттолкнул бородатого янычара, приставил к груди его ружье и закричал солдатам: «Бери его!» Турки бежали из редута почти без боя. Город и флотилия были в руках русских также после слабого сопротивления. Суворов отдал опустелый Туртукай на грабеж. Шесть легких орудий турецких было увезено в лодках; восемь тяжелых пушек бросили в Дунай; 10 знамен, 50 лодок и других судов, в числе их многие с товарами, были трофеями первой победы Суворова над турками. Русские потеряли 60 человек убитыми и 150 было ранено. Пока войско отдыхало, Туртукай зажгли. Взрыв порохового магазина в крепости был слышен на 60 верст в окружности. Турков находилось в Туртукае около 4.000. Полагали, что до 600 человек из них было убито, наиболее при преследовании казаками и карабинерами. Солдатам досталась столь богатая добыча, что после благодарственного молебна горстями сыпали они в церковную кружку червонцы и серебряные деньги. Уже на другой день, по возвращении Суворова в Нигоешти, явились от Потемкина запорожцы. Они были ненужны.
Смелый поступок Суворова, когда дела в главной армии шли столь неудачно, тянулись столь медленно, возбудил всеобщий восторг. Оправдывали, даже хвалили самое непослушание его, придававшее делу что-то оригинальное и подтверждавшее слухи о странностях Суворова. Но одобряемый всеми, покоритель Туртукая мог опасаться, что своевольный поступок его не заслужит похвалы главнокомандующего. Суворов думал отделаться шуткою. До-несение его фельдмаршалу состояло из двух стихов:

Слава Богу, слава вам! Туртукай взят и я там.

И без того не любивший шутить, Румянцев, раздраженный другими событиями в армии, вызвал Суворова в главную квартиру. После строгого выговора, Суворов был лишен командования, отдан под военный суд и осужден на смерть за ослушание. Больной лихорадкою, страдая от полученной при Туртукае контузии, Суворов жил в Бухаресте, когда неожиданно узнал, что решение военного суда отправлено к императрице, а ему велено опять явиться к Салтыкову, получившему приказание отвлекать неприятеля от пособия Силистрии. Салтыков явно враждовал с Румянцевым, отговаривался, затруднялся, — кончил тем, что не двинулся из своего лагеря, отправив только Суворова на прежнее место его в Нигоешти и приказав, «если найдет возможность», снова выбить турков из Туртукая.
У Суворова не было невозможного. К прежним отрядам придали ему 200 пехотинцев, казачий полк Леонова, 300 рекрутов, в пополнение некомплектных полков и 200 арнаутов. От душевного огорчения и болезни Суворов был так слаб, что едва мог двигаться и говорить, но отправился по назначению немедленно и на другой день по прибытии приготовился в экспедицию. Карабинеров по его приказанию учили драться спешившись и штыками.
Турки снова укрепились в разоренном Туртукае, спеша поправить прежние и соорудить несколько новых шанцев. Число их простиралось уже до 8.000. Суворов выбрал бурную ночь на 17-е'июня. Шестипушечная батарея защищала переправу русских. Прикрываемый ее выстрелами, первый отряд под начальством полковника Батурина, состоявший из 500 человек, достиг берега, легко овладел одним шанцем и остановился, вопреки повеления Суворова немедленно занимать оба шанца, пользуясь смятением, испугом турков и темнотою ночи. Суворова водили под руки два человека, и адъютант передавал его приказы. Он хотел отправиться при третьем отряде, но заметя остановку Батурина и опасаясь, что неприятель ободрится, забыл болезнь, бросился в лодку и сам вывел второй отряд на берег, поспешая занять второй шанец. Турки стояли отдельным лагерем в лощине за Туртукаем. Туда бежали неприятели из шанцов. Начинало светать. Толпы всадников бросились на шанцы. Пока подоспели карабинеры третьего отряда, с пушкою, бывшею при них, Суворов только отстреливался из шанцев, отбивая турков ружейною пальбою. Карабинеры пошли в атаку. Турками начальствовал паша Сари-Махмет, славный красотою и удальством, друг Али-Бея, потом изменивший ему. Видя упорство русских, он сдвинул толпу отборных всадников и сам помчался впереди их, на борзом коне, в богатой одежде. Пуля поразила его, когда он подскакал к укреплению. Казаки ударили на турков и пронзили Сари-Махмета пиками. Суворов двинул пехоту из шанцев, и поле мгновенно покрылось бегущими турками. Русские ворвались в турецкий лагерь, захватили всю артиллерию (18 пушек), разграбили лагерь, забрали на Дунае [50] лодки и суда и далеко преследовали беглецов, не смевших остановиться. Турков убито до 2.000. Число всего отряда, бывшего с Суворовым, не превышало 1.800 человек. Он велел перевезти на левый берег труп Сари-Махмета и с честию похоронил его. Он знал, что оставить убитого начальника в руках неприятельских считается у мусульман за величайшее бесславие. Могила паши была победным трофеем русских.
Обрадованный успехом, тем более что в день вторичного взятия Туртукая Румянцев нерешительно сражался под Силистриею, Салтыков отважился на предприятие гораздо важнее: он велел Суворову идти к Рущуку и стараться взять его. Несмотря на то, что ему не прибавили войска и Рущук считался второю крепостью после Силистрии, Суворов не отговаривался. Бурная погода, рассеявшая лодки, на коих плыли русские к Рущуку, остановила его. Он готовился плыть снова по собрании флотилии, когда получил известие об отступлении Румянцева от Силистрии и строгий приказ Салтыкова воротиться. На этот раз Суворов не смел ослушаться. Еще неизвестно было, чем решится осуждение его за прежнее взятие Туртукая.
Решение императрицы не замедлило. Препровождая к ней приговор суда, Румянцев препроводил и стихи Суворова, прибавляя, что посылает «беспримерный лаконизм беспримерного Суворова». Екатерина узнала в остроумной шутке своего Диогена, подписала на приговоре: «Победителя не судят», и прислала Суворову крест св. Георгия 2-й степени «за храброе и мужественное дело».
В тот день, когда в Царском Селе (30-го июня) подписан был рескрипт о награде Суворова, Румянцев в письме, исполненном сетования и жалоб на недоброжелателей, болезни и непослушание [51] Салтыкова, описывал положение русской армии едва способным выдерживать битвы и не обещающим побед и торжества. Ссылаясь на болезнь свою, он просил Екатерину избрать на его место другого, «кто лучше может находить способ угодить ей и принести более пользы». «Укоры на мое усердие никто положить не может, — говорил Румянцев, — но находят недостаток в моих способностях и называют меня человеком видящим во всем трудности». Он уверял, что с корпусом, «под именем армии», перейдя за Дунай, не испытал он только того, чего не могут преодолеть силы человеческие. Все оказалось безуспешно, и если угодно еще приказать ему идти за Дунай, то надобно удвоить или утроить войско.
Любопытно читать ответ Екатерины — образец ума, силы душевной и снисхождения к слабостям другим. «Признаюсь, — писала она, — возвращение ваше из-за Дуная не ускорит миром, не говоря уже об оскорбительном отзыве, который разлетелся по Европе и порадовал врагов наших. Не знаю, о каких недоброжелателях пишете вы: ушенадувателей я не имею, переносчиков не люблю, сплетников терпеть не могу, но зато и об усердии сужу по делам. Удвоить и утроить войско нельзя и притом я помню правило римлян, что не числом побеждают, помню и вашу кагульскую победу и жду новых побед ваших при тех средствах, какие у вас находятся». Румянцев ответствовал новыми жалобами: унижал свою кагульскую победу, хвалился успехами за Дунаем, жаловался на робость подчиненных («многие оруженосцы, — говорил он, — меряют силы числом, а не свойствами душевными и, утверждая на первом свое упование и подпору, в последнем оказывают, если не страх, то сомнение»). Подробно отвечала ему на все Екатерина (сентября 8-го), доказывая потребность мира, необходимость воевать для приобретения его и побед, если воевать необходимо. «Верю усердию, но люди судят по делам», прибавляла она. Опять в ответе своем ссылался Румянцев на болезнь и совершенное неимение средств. «Не смею оправдываться, и, может быть, телесная болезнь моя заставляет меня упадать духом, — говорил он. — Осмеливаюсь думать, что сделано все, что было можно. Ссылаюсь на совет генералов, которые не нашли ничего лучшего, кроме отступления от Силистрии. Если бы кто-нибудь сказал иное, я последовал бы его совету». Екатерина упрекала его за вредное уныние, подтверждала вновь начинать действие, если только возможно, по крайней мере приготовиться к походу на будущий год, так чтобы этот поход заградил уста неприятелям России и принудил к миру неприятеля, «явно трепещущего силы русского оружия везде, где только он встречает русских».
Новое дело Суворова подтвердило слова Екатерины. Видя благоволение к нему императрицы, Румянцев изменил обхождение с ним, изъявил ему свою благосклонность, перевел его в главный корпус и поручил самое опасное дело: велел охранять Гирсово, занимаемое русскими за Дунаем. Войска дано было Суворову [52] менее 2.500 человек, считая в том числе несколько сот казаков. Опасность была очевидная, хотя пользы никакой предвидеть было невозможно. Суворов незадолго перед тем жестоко ушибся, упав с лестницы, и несколько дней едва мог дышать. Он ожил, слыша о милостях императрицы, радовался своему новому назначению, не думал о трудности дела и в половине августа прибыл в Гирсово. Видя слабость своего отряда и невыгодность местоположения, он укрепил Гирсово двумя новыми шанцами, с глубоким рвом. Неприятель не заставил себя ждать. Визирь хотел отнять единственное, оставшееся в руках русских место за Дунаем. Сентября 3-го явилось к Гирсову 11.000 турков. Приготовляясь отразить их, Суворов не спал всю ночь и на рассвете сам обозревал положение неприятеля, простоявшего ночь на месте. Он засмеялся, когда турки, предводимые французскими офицерами, вздумали показать здесь первый пример правильного боя, строились на поле, имея янычаров и артиллерию в средине, а спагов по бокам. «Варвары хотят биться строем! За то им худо будет!» сказал Суворов. Строй оттоманский недолго продержался. Всадники турецкие кинулись вперед, столь быстро, что Суворов и бывшие при нем едва успели вскочить в русский шанец через рогатки. Приказано было допускать турков ближе, слабо отбиваясь, даже бежать из первого шанца во второй. Хитрость удалась. Думая, что русские робеют, турки бросились в бешеной ярости, были встречены картечами скрытой батареи, смешались, ударили снова и были снова смешаны. Тогда две скрытые колонны пехоты ударили на [53] них в штыки с флангов; конница врубилась в средину, бегство турков было столь поспешно, что вся артиллерия их (9 пушек) осталась на месте. Русские преследовали бегущих верст на тридцать. Янычары сбрасывали с себя одежду, дабы легче было бежать, и спасались полунагие. Весь корпус не-приятельский рассеялся. Более 1.000 человек неприятелей было убито.
Но если эта битва Суворова снова доказывала «возможность побед», новое предприятие Румянцева показало, что где не было Суворова, победа доставалась нелегко. Главнокомандующий решился отправить часть войска за Дунай. Генерал-поручику Унгарну, определенному на место Вейсмана, велено идти из Измаила, а генерал-майору князю Ю. В. Долгорукому — из Гирсова, пока Потемкин будет беспокоить турков пальбою по Силистрии и Салтыков станет угрожать Рущуку. Суворову приказано находиться при Долгоруком. Он отказался и no болезни просил увольнения. Может быть, он осмелился заметить о бесполезности предприятия, начинаемого без всякой цели, глубокою осенью. Румянцев, мнимо или действительно больной, находился тогда в Браилове. Он прислал увольнение Суворову. Суворов уехал из действующей армии и всю зиму прожил в Киеве.
«Точного ничего предписано не было», говорит Долгорукий о своем задунайском походе. Соединясь с Унгарном, он дошел до Базарджика и разбил небольшой отряд турков. Тогда получили новый приказ Румянцева. «По обыкновению своему, точного повеления он не давал, а писал: нет ли возможности сделать покушение на Шумлу». Унгарн отказался и пошел к Варне, посмотреть, не удастся ли ему сделать какого поиска на эту крепость. Долгорукий отправился к Шумле. На другой день начались дожди, развели страшную грязь, и Долгорукий с трудом воротился из-за Дуная. Еще хуже поступил Унгарн. Он приблизился к Варне и вздумал штурмовать ее. Войско подошло ко рвам, и тогда только заметили, что рвы глубоки и без фашин и лестниц стены Варны недоступны. Потеряв 800 человек и бросив 6 пушек, завязших в болоте, Унгарн убрался в Измаил.
Екатерина изъявила сожаление, что поход за Дунай не был предпринят полугодом ранее. «Если мы также опоздаем и в следующем году, — писала она, — то ни пользы, ни чести, ни славы не будет в подобных распоряжениях. Верю усердию, но повторяю, что свет судит по делам». Потемкин испросил тогда себе увольнение из армии, считая себя обиженным no службе, ибо Вейсман и Суворов, оба моложе его в чинах, получили георгиевские кресты 2-й степени. Честолюбие его могло утешиться приемом в Петербурге. Румянцева не могли оскорбить награды Потемкину, но с досадою увидел он благоволение императрицы к Суворову. Вопреки немилости фельдмаршала, в начале 1774 года Суворов, пожалованный в генерал-поручики, снова явился в армию по воле императрицы. Смерть султана [54] Мустафы и вступление на престол оттоманский Абдул-Гамида отнимали надежду на заключение мира. Пятидесятилетнее дитя, живший дотоле в тюрьках серальских, слабоумный властитель оттоманский был игрушкою корыстолюбивых сановников, коими управляли европейские дипломаты. Война за Дунаем в 1771 и 1773 годах оживила турков. Они уже не боялись русских, и действия Румянцева заставляли улыбаться Фридриха, называвшего прежние победы его «победами кривых над слепыми». «Русские, — говорил он, — не понимают ни кастрометации, ни тактики». Несмотря на раздел Польши, Австрия вела переговоры с султаном, обещая принудить Россию мириться. Шестилетняя война утомляла войско и народ, а между тем юго-восток России был объят пламенем бунта, и Пугачев, против коего послали Бибикова, становился день ото дня более опасным. Кончить турецкую войну миром честным, если уже не славным, была необходимость государственная. Екатерина усилила армию на Дунае до 50.000 человек. Взоры всех обращались на Румянцева. От него ждали побед Европа, Россия, Екатерина, а он совершенно упал духом. Если кампании 1771 и 1773 годов показывали недоумение, нерешительность его, — по крайней мере в них видна была какая-то цель, но в плане действий Румянцева в 1774 году невозможно было видеть даже никакой цели.
Он разделил армию на три корпуса. Центральный, под личным его начальством, должен был перейти за Дунай и опять обложить Силистрию, когда правый корпус, под начальством Салтыкова, осадит Рущук, а левый, командуемый генерал-поручиком Каменским, пойдет влево, стараясь вытеснить главную турецкую армию из Шумлы. Силистрия и Рущук были защищаемы сильными корпусами. Прошлогодние покушения русских на Силистрию могли доказать трудность взятия этой крепости. Слабый корпус Каменского не был в состоянии отважиться на большие предприятия против Шумлы, неприступной по ее положению в горах. Кажется, все решение войны Румянцев предоставлял счастливой случайности. Нас утверждает в этом мнении донесение его Екатерине, требовавшей от него плана его военных предположений: «Планы, при начале войны предполагаемые, подвержены стольким переменам, что при сближении с неприятелем должно предоставлять военачальнику расположение делом, как время, удобства и обстоятельства ему покажут».
Назначение Суворова показало явное нерасположение Румянцева. Сначала оставили его в резервах и поручили ему наблюдение за дунайским берегом от Гирсова до Силистрии. Он осмелился подать фельдмаршалу свое мнение о походе за Дунай. Ответом был приказ присоединиться к корпусу Каменского и состоять в его повелениях, как генерала старшего по чину (Каменский произведен был в генерал-поручики одним годом прежде Суворова). Не знаем, или неохотно повиновался Суворов оскорбительному повелению, или усматривал несообразность распоря¬жений [55] Румянцева, предвидя, что с Каменским, упрямым, своенравным, вспыльчивым, ему невозможно будет поладить, но он двинулся медленно, так что когда Каменский пришел к Муса-Бей 1-го июня и 2-го июня перешел в Базарджик, откуда оттеснил небольшой отряд турецкий, пять дней ждал он здесь Суворова, всегда удивлявшего быстротою. Выступив из Гирсова 16-го мая, Суворов шел сначала на Силистрию, от Кучук-Кайнарджи повернул вправо и сблизился с Каменским уже 8-го Июня, в Утенлы.
Едва соединились здесь войска, получено известие, что за густым Делиорманским лесом, при селении Козлуджи, находилось 40.000 турков, посланных на Гирсово. Суворов еще не успел стать лагерем и отдохнуть, когда из леса показались толпы арнаутов. Каменский отправил на них свою конницу. Арнауты опрокинули ее. Суворов удержал их пехотою, но натиск был так силен, что и здесь русские уступили, Суворов ускакал к следовавшим за первым отрядом его, двум гренадерским и одному егерскому батальонам. Всадники турецкие гнались за ним, и только быстрота лошади спасла его. Один из батальонов не успел даже построиться в каре и стал треугольником. Картечи охолодили горячку нападающих; они были опрокинуты и бежали в лес. Каменский не двигался с места, полагая достаточным, если нападение турков отбито. Суворов осмотрел лес и повел свой корпус вперед, не спрашиваясь приказа своего начальника. Жар был нестерпимый. Солдаты падали полумертвые от усталости. Дорога в лесу была так узка, что только четверо могли идти рядом. После семи верст перехода через лес, войско выступило на долину. Вдали видно было на возвышении, верстах в шести от леса, местечко Козлуджи, и за ним в долине скрывался обширный турецкий лагерь. Турки устроили батареи. Под выстрелами их войско, выходя из леса, устроилось в четыре карея, имея конницу по бокам. Быстро пошли русские на батареи, овладели ими и двинулись к лагерю. Янычары и спаги встретили их, нападали отчаянно, даже врезывались в кареи с кинжалами, и гибли, отбиваемые штыками и преследуемые конницею. Русские стройно дошли до лагеря турецкого. С высоты загремели русские пушки. Тщетно предводитель турков ободрял их, хотел остановить, удержать — все в беспорядке предалось бегству. Солнце заходило, когда Суворов вошел в богатый турецкий лагерь и отдал его на грабеж солдатам. Гусары преследовали бегущих; 3.000 турков было убито; несколько сот взято в плен; в лагере досталось победителям 40 пушек и 80 знамен. К ночи подошли остальные войска из корпуса Суворова. На другой день явился Каменский. Он не думал упрекать Суворова в непослушании и поступил гораздо хуже — приписал успех битвы себе, уведомляя Румянцева о своей славной козлуджийской победе. Румянцев усердно поздравлял, благодарил его, и оскорбленный до глубины души Суворов объявил, что по болезни [56] служить более не может. Он явился в Фокшанах к Румянцеву, снова получил увольнение и отправился в Яссы, решась не возвращаться более под знамена кагульского победителя.
Означим кратко остальные дела кампании 1774 года. Русские обложили Рущук, Румянцев перешел за Дунай и блокировал Силистрию. Каменский, награжденный за Козлуджи орденом св. Георгия 2-й степени, подошел к Шумле. Визирь ужаснулся, думая, что его отрезывают от Царьграда, и 10-го июля в лагерь к Румянцеву явились послы турецкие, а 23-го июля выстрелы с Петербургской крепости возвестили столице о заключении мира с Оттоманскою Портою.
Так кончилась первая, или Румянцевская, война с турками в царствование Екатерины. Туртукай, Гирсово и Козлуджи показали в новом блеске воинские дарования Суворова. Все войско русское видело в нем героя. Умея мирить раздоры страстей, Екатерина не показала никакого неудовольствия Румянцеву за неприязнь его против Суворова, но она не выдала «своего генерала» врагам его. И, когда Каменский был так щедро награждаем за Козлуджи, Суворов на почтовой тележке скакал в Москву по повелению императрицы. Екатерина указывала ему на новый подвиг. Доверенность к нему императрицы была его наградою.

 


Назад

Вперед!
В начало раздела




© 2003-2018 Адъютант! При использовании представленных здесь материалов ссылка на источник обязательна.

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru