: Материалы  : Библиотека : Суворов : Кавалергарды :

Адъютант!

: Военнопленные 1812-15 : Сыск : Курьер : Форум

Полевой Н.А.

История князя Италийского, графа Суворова-Рымникского,

генералиссимуса российских войск

Типолитография Т-ва И. Н. Кушнерев и К°. Москва, 1904.

 

Глава IV.

Усмирение Пугачевского возмущения. — Кучук-Кайнарджийский мир — Суворов в Крыму и на Кубани.

[57] В славный для России кагульский гид, когда Екатерина истребляла оттоманские флоты в Архипелаге и управляла судьбами Польши, не боясь смелого Иосифа и грозного Фридриха, с их сотнями тысяч войска австрийского и прусского, едва заметила Европа внутреннее бедствие России, моровую язву и возмущение народное в Москве. Волнение было ничтожно, произведенное невежеством нескольких изуверов, рассеянное несколькими картечными выстрелами. He таким являлось смятение, возникшее на берегах Яика и Волги в нерешительное время войны турецкой, явление самозванца, казавшееся непостижимым в основании, но встревожившее Екатерину, когда ее не тревожили полчища оттоманов и замыслы Австрии, Пруссии и Швеции: говорим о возмущении Пугачева.
Вообще край, простирающийся от Оки и Дона на юго-восток, вошел в состав России в позднейшее время. При царе Алексее Михайловиче Воронеж, Пенза, Саратов, Уфа считались еще пограничными городами. Смешение русских бродяг, казацкой вольницы, [58] кочевых и полуоседлых племен калмыцких, башкир-свих, татарских, киргизских несколько раз было там причиною гибельных возмущений. Там являлись Разины и Булавины, бунтовали башкиры, и калмыки прикочевывали и откочевывали тысячами кибиток. Казалось, что в половине ХVIII века, когда власть царская утвердилась в Оренбурге и очертила к югу сибирскую линию, явления буйного своеволия не могли существовать на Волге и Яике. Но так еще худо была там устроена общественность, так еще слабо было там местное управление, что в самом начале царствования Екатерины началось сильное волнение среди яицких казаков, вольницы, заселившей берега Яика, подобно тому как собратия их заселили некогда Днепровские пороги, а другие казаки засели по Дону. При царе Михаиле Феодоровиче яицкие казаки признали власть царскую, но худо подчинялись они уставам, и вогда Малороссия и донцы уже смиренно повиновались общим законам Русского государства, яицкие казаки все еще буйствовали, особливо подкрепляемые изуверством, ибо там, в отдалении, нашли себе приют раскольники, гонимые из других ближайших мест России. С 1762 года, стесняемые строгими постановлениями, яицкие казаки явно забунтовали. Смятение длилось, утихало, вспыхивало снова, а в 1771 году дошло до того, что послано было на Яик войско. Неожиданный успех ободрил мятежников. Жестовое наказание следовало после мгновенного успеха. Они еще раз стихли, но ждали случая, ожидали предводителя, и едва явился среди них отважный мятежник, бунт загорелся снова и разлился с ужасающею силою.

Предводителем мятежников был Емельян Пугачев, донской казак, родившийся в 1729 году. Он отличался храбростью, ловкостью, умом, служил в Семилетнюю войну, был в турецкой войне и после взятия Бендер Паниным, в 1770 году, пожалован был за отличие есаулом. Безумная мысль взволновала душу его. Несмотря на то, что в зверообразном, безграмотном казаке никто не мог бы признать умершего императора Петра III, Пугачев вздумал присвоить себе его имя, явился на Яик и объявил, сперва за тайну, потом явно, видя легковерие невежд, что он император Петр III, что о смерти его пронесли ложный слух и что он пришел в своим верным казакам, поведет их в Москву, сядет на троне, будто бы неправедно у него похищенном, восстановит старую веру, а бусурманов и немцев велит переказнить, Можно вообразить себе подобное явление при Годунове, но в половине XVIII столетия, после десятилетнего царствования Екатерины, оно казалось безумием. Бывают иногда непостижимые явления в летописях народов. На призыв Пугачева откликнулись тысячи: раскольники, беглые русские, киргизы, башкиры, барские холопья сбежались в нему отовсюду. Он овладел несколькими небольшими крепостцами и в октябре 1773 года с 3.000 бродяг и 20 пушками осадил Оренбург, вовсе не готовый к защите. Императрица [59] отправила генерала Карра усмирить волнение. Пугачев разбил его, и вся Волга обуяла мятежом. Везде резали, грабили помещиков и дворян, умерщвляли верных императрице людей. Присылка письма и появление посланных от Пугачева подымали селенья. Личная месть, все страсти и вражды явились нескончаемым источником свирепства. Императрица отправила на Волгу Бибикова, только что возвратившегося из Варшавы. С малым, кое-как набранным войском, ибо русское войско сражалось тогда на Дунае, удерживало Польшу и охраняло шведские границы, Бибиков разбил злодея, когда он, имея уже 25,000 человек, осмелился на открытый бой. Пугачев бежал, но бунт не погас. Бибиков (в апреле 1774 года) неожиданно скончался. «Пугачевшина» (так называли восстание злодея) представила зрелище странное. Преследуемый войском, особливо отрядом Михельсона, храброго полковника, неутомимо сражавшегося против мятежников, Пугачев был всюду разбиваем, но каждое поражение, казалось, увеличивало силы его. Июля 12 Пугачев напал на Казань; зажег и разграбил этот обширный город, бежал от Михельсона, следовавшего за ним по пятам, но возмутил и разграбил Курмыш, Алатырь, Саранск, Пензу, Саратов — 20.000 вооруженной сволочи опять было у него.
Шутливо писавши к Вольтеру и рассказывая ему, что беседует с Гриммом и Дидеротом, мимоходом упоминала Екатерина в письме своем о появлении «маркиза Пугачева», но на деле она была смущена странными событиями. Всего страшнее были неизвестность и нелепые слухи, что даже в Москве распространяются ужас и смятение от неблагонамеренных толков. Императрица решалась сама ехать на Волгу. Советы канцлера Панина убедили ее не придавать такой значительности бунту презренного самозванца. Но дело было однако ж столь важно, что велено было отовсюду сдвинуть по возможности войска. Надобно было послать для управления ими высшего сановника. Панин указал на младшего брата своего. Покоритель Бендер, по неудовольствиям с Румянцевым и Орловым и по болезни живший в своей деревне, почтительно принял повеление императрицы, но требовал себе помощника. Выбор предоставили ему. Он знал Суворова и указал на него, томимого бездействием в Яссах. По первому требованию Суворов явился в Москве.
Здесь главнокомандующий, князь Волконский, вручил ему тайное, собственноручное повеление императрицы. Восхищенный доверенностью монархини, Суворов писал Панину (октября 13-го 1774 года): «В приезд мой в Москву на кратчайшее время удостоился я получить письмо Е. И. В. Приемлю его с благоговением: посещение милостью сколь благоприятно, столь и велико — собираю силы доказать мое усердие».

Немедля ни минуты, поскакал он к Панину, по болезни еще не выезжавшему из своей деревни. Получив его приказания и полномочие, Суворов пустился по следам Пугачева, через Арзамас, Пензу и Саратов. Путь из Молдавии в Москву [60] и из Москвы на Волгу Суворов совершил в почтовой тележке, несмотря на осеннее время. Панин, успокоенный приездом своего деятельного помощника, донес императрице, как усердно исполняет ее повеления Суворов. Императрица спешила благодарить его, и в Саратове получил он собственноручное письмо императрицы. «Видя из письма графа Панина, — писала она, — что вы приехали к нему так скоро и налегке, что кроме испытанного усердия вашего к службе, иного экипажа при себе не имеете и что тотчас отправились вы на поражение врагов, за такую хвалы достойную, проворную езду весьма вас благодарю. Знаю, что ревность ваша проводником вам служила, и ни малейшего сомнения не полагаю, что призвав Бога в помощь, предуспеете вы истребить злодеев славы отечества вашего и общего покоя, судя по природной вашей храбрости и предприимчивости, но дабы вы скорее нужным экипажем снабдиться могли, посылаю вам 2.000 червонцев».
В Саратове узнал Суворов, что Михельсон еще раз разбил толпы Пугачева под Царицыным и что Пугачев бежал за Волгу и скитается с несколькими сотнями казаков и беглецов по обширным степям между Яиком и Волгою. Известие могло порадовать его, но должно было воспользоваться обстоятельствами и не дать снова усилиться возмущению. Как рядовой офицер, сам решился преследовать его Суворов, не думая о трудах и опасности. Поспешно явясь в Царицын, составил он легкий отряд и принял над ним начальство, ибо никому не смел доверить поимки злодея, уверенный, что пока не будет захвачен Пугачев, зло не искоренится. С 300 пехотинцев, посаженных на лошадей, двумя эскадронами конницы, 200 казаков и двумя пушками, Суворов переправился за Волгу. [61]
Поход был трудный, поспешный, при нестерпимых жарах, среди обнаженных степей, без обоза. Через реку Еруслан Суворов достиг до рек Большого и Малого Узеней, где жили раскольники в скитах. Здесь узнали, что Пугачев уже пойман. Преследуемый со всех сторон он хотел бежать к киргизам, но товарищи его, надеясь испросить помилование и видя невозможность противиться, решились предать его. В одной из крестьянских изб в Узенях задумчиво сидел Пугачев. Оружие его лежало подле него на столе. Три казака бросились на него, осилили, несмотря на отчаянную борьбу, связали злодея и повезли в Уральск. Суворов спешил туда. Па пути подвергся он неожиданной опасности. Ночью отряд его сбился с дороги. Завидя вдали разложенный на степи огонь, отправились туда и наехали на толпу киргизов. Хищники, пользуясь смятениями, грабили на Волге и возвращались восвояси. Встревоженные появлением русских, киргизы схватились за свои винтовки, выстрелили в отряд, ранили многих, между прочим Максимовича, адъютанта, который ехал рядом с Суворовым, бывшим впереди. Принуждены были оружием рассеять толпу хищников. Они разбежались от первых выстрелов. Суворов не думал преследовать их.
В Уральске комендант Симонов сдал Суворову Пугачева. Приказав готовиться в обратный путь, он хотел сам проводить злодея. Сделана была железная клетка; ее поставили на двухколесную телегу и в нее посадили Пугачева, окованного кандалами по рукам и по ногам. Три роты солдат, 200 казаков и 2 пушки взял с собой Суворов и неусыпно надзирал сам во все время пути. В деревне Мостах на Иргизе, ночью [62] сделался пожар. Опасаясь злоумышлений, Суворов не спал до утра и сидел подле клетки Пугачева. В Самаре, после 400-верст-ного перехода по степям, переправились через Волгу, несмотря на бурную погоду, и в Симбирске Суворов представил своего пленника Панину. Под сильным прикрытием повезли Пугачева в Москву, где судили и казнили его 10 января 1775 г.
Поимкою Пугачева не прекратилось смятение. Вся страна от Казани до Оренбурга была разорена, терпела от безначалия, была угрожаема голодом и болезнями. Суворову поручено умирание, успокоение, продовольствие жителей и необходимое преследование злоумышленников. Ему вверили начальство над 80.000 войска, расположенного по Волге. Ум и деятельность Суворова, правосудие, снисхождение к заблудшим долго потом оставались в памяти жителей и заслужили ему благоволение Екатерины, умевшей примирять благосердие с строгостью закона и говорившей, что не всегда наказание должно быть предметом правосудия, но гораздо чаще милосердие к виновному.
В 1775 году Москва увидела зрелище величественное. Екатерина, победительница оттоманов, усмирительница Польши, безопасная от внутренних бедствий, явилась праздновать мир. Co времен Елисаветы древняя столица не видала такого величия и великолепия. Императрица являлась, окруженная двором, послами, полководцами своими, войском — молчала об ошибках, награждала подвиги; милостям и награде вождям, войску, народу не было счета. Празднества начались благодарением Богу в Успенском соборе и приветом русской царице от лица отечества в Грановитой палате. Имена Задунайского, Чесменского, Крымского увековечили память дел Румянцева, Орлова, Долгорукого. В числе знаменитых русских вождей явился и Суво¬ров, [63] вызванный императрицею в Москву; ему пожалована была шпага, осыпанная брильянтами. Так умела взыскать и оценить заслуги Екатерина. За пять лет бригадир, в 1775 году он был уже генерал-поручик и, кроме других наград, кавалер орденов св. Анны, св. Александра Невского, св. Георгия 2-й степени. Императрица назначила его начальником войск в Петербург. Суворов просил позволения остаться в Москве по домашним делам и прожил здесь и в деревнях своих более года. Он считался на время при корпусе Салтыкова, расположенном около Москвы.
Посвятив жизнь свою военному званию, уже двадцать лет кочуя на полях битв и забывая о светских обществах среди солдат, Суворов не думал об управлении имением и еще менее о семейной жизни, оставаясь холостяком до 40 лет. Странный в обществе, он не мог нравиться женщинам, но престарелый отец уговорил его вступить в супружество, и в 1775 году Суворов женился на дочери сослуживца своего, князя И. А. Прозоровского, княжне Варваре Ивановне, внуке по матери достопамятного фельдмаршала, князя М. М. Голицына. На другой год скончался его родитель. Суворов был тогда в Симбирске. Он приехал в Москву, может быть, думая усладить скорбь и горесть свою в семейной жизни. Но супружество нашего героя не было счастливо. Несмотря на рождение дочери и потом сына, страстно любимых отцом, он расстался с их матерью. Дочь его воспитывалась в Смольном монастыре. Сын оставался при матери. В 1779 году Суворов решался даже просить о разводе. Императрица не согласилась. Может быть, она надеялась, что супруги примирятся. Суворов не хотел более оставаться дома, где не находил счастия. Если и не было войны, он желал быть среди своих ратных товарищей. Супруга Суворова рассталась с ним и жила в Москве. He смеем обвинять и думаем, что здесь оправдалась истина: гений плохой семьянин, и ужиться с ним могут всего менее его ближние и семьяне...
«Долг императорской службы, — писал Суворов из Москвы (в ноябре 1776 года), — столь обширен, что всякий долг собственности в нем исчезает: присяга, честность и благонравие то с собою приносят. Препроводивши почти год довольно спокойно, при новых движениях войск, живо чувствую возросшую к службе привязанность и жаждаю об употреблении меня в службе, которой себя посвятил. Нынешний мой пост того в себе не замыкает и я просился на него временно».
Зимою 1776 года снова началась кочевая жизнь Суворова, и он навсегда отказался от мирной семейной жизни. Когда покоились другие, он не отдыхал. Двенадцать лет, протекших до второй турецкой войны, ознаменованы были его разнообразною деятельностью. Последуем за ним, пока встретим его опять на полях битв.
Кучук-кайнарджийский мир заключил первый период царствования [64] Екатерины. Торжествуя в политике и в войне, она исполнила мысль Петра Великого — Черное море было доступно русским.

От Петра до Екатерины, с 1711-го по 1774 год, пределы России на юге оставались неизменно прежние: Днепр разделял Россию от Польши, так что правый берег его, кроме Киева, принадлежал Польше, а немного ниже Киева по правому берегу начинались области оттоманские. Польская граница на запад шла отсюда к Каменцу. По левую сторону до Самары берег днепровский принадлежал России. Здесь русская граница на восток простиралась к Донцу, пересекала его и выше донского устья сходила через степи к Каспийскому морю. Все течение Буга, Ингула, низовья Днепра, устье Дона и обширные области от реки Маныча до Кавказа были вне пределов России, считаясь владением оттоманским, хотя после трактата 1675 года турки не имели права строить здесь города и заводить селения, начиная с берегов Буга далее на восток. Таким образом тянулась здесь необозримая степь, где кочевали татары, простираясь в Крым и далее за Азовское море, до Кубани и Кумы; там граничили они с горскими племенами, признававшими, как все татарские орды, власть султана. Только гнездо казацкой вольницы, Запорожская Сечь, заброшена была между татарскими племенами и считалась подвластною России. Русская граница обезопасена была при Елисавете заднепровскими поселениями сербов, под именем Новой Сербии, с городами Елисаветградом и Новомиргородом, а далее, на левом берегу Днепра, так называемою Украинскою линией, рядом крепостей, при коих около Бахмута были опять заселения сербов, под именем Славяно-Сербии; за ними по Дону и далее к Волге шли станицы донцов, и между ними и Астраханью находились кочевья калмыков. Татары, остаток грозных орд Чингис-Хановых, делились на три главные отдела: буджацких — между Бугом и Днепром на Очаковской степи; ногайских — между Днепром и Доном и за Доном к Кубани, и крымских — живших оседло в городах и селениях на Крымском полуострове, древней Тавриде, закрывающей Азовское море и узким Перекопским перешейком примыкающей к заднепровской степи. Там, на древних развалинах греческих и генуэзских городов, были города татар: Бахчисарай, столица ханов, Кафа, Ахмечет, Ахтиар, Козлов.
Уже не опасны были России ни оттоманы, ни татарские орды, но, задвигая от России благословенные прибрежья Черного и Азовского морей, владея богатою Тавридой, татары являлись вечным предметом ссор и междоусобий, тревожили пределы Малороссии, угрожали набегами в случае разрыва с Польшею и Турциею, ибо, жадные до грабежа и добычи, по первому слову султана сотни тысяч татарских всадников выходили в поле. На Фокшанском конгрессе Екатерина требовала за мир с Турциею власти над всем черноморским и азовским побережьем по Дунай. Обстоятельства принудили ее впоследствии уступить, но и притом [65] мир Кучук-Кайнарджийский был обилен важными последствиями: Турция отдала России прежние завоевания Петра Великого — Азов, Таганрог, и, кроме того, еще крепость Кинбурн, на полуострове, составляющем южный край Днепровского лимана. Приобретения были незначительны, но важнейшее условие заключалось в объявлении всех татар независящими от Турции, с предоставлением им самобытного управления. Россия принимала их под свое покровительство и вследствие этого выговорила себе владение крепостями Керчью и Ениколью, составлявшими ключ Азовского моря. Оттоманы отказались от власти над всем прибрежьем Черного моря от Днестра до Кубани, с правом свободного плавания русским кораблям по Черному морю. Имея Кинбурн, Керчь, Ениколь и Азов, Россия делалась властительницею Азовского и Черного морей, хотя до времени и признавала татар независимыми.
Легко можно было предвидеть следствия. Татары, как покровительствуемые Россиею, передавали ей право прекращать все внутренние волнения и междоусобия между ними. Владея упомянутыми крепостями, Россия имела все средства держать татар под рукою и приготовлять постепенно меры к совершенному покорению Крыма и черноморских прибрежьев. Это то важное дело обратило на себя внимание императрицы после первой Турецкой войны и в течение девяти лет было совершено тихо и мирно, так что ни Турция, ни Европа не смели оспаривать законности владычества русской царицы, а татары не могли противиться политике и силе русской. Суворов был одним из тех, на кого возложено было дело столь важное, требовавшее неусыпного попечения, смелости и еще более осторожной хитрости в запутанных политикою отношениях.
Партия, благоприятствовавшая России, начала тем, что вместо храброго ненавистника России, хана Девлет-Гирея, уговорила крымцев избрать в ханы слабого и малодушного Шагин-Гирея. Он был призван в Петербург, обольстился великолепием столицы, ласкою императрицы и европейскою роскошью. Подкрепляя избрание его, русские войска двинулись на Крымский полуостров в 1776 году под начальством князя Прозоровского. Суворову велено находиться при нем. Русские вступили в Крым и без битвы рассеяли Девлет-Гиреевых приверженцев. Хан бежал в Царьград. Шагин-Гирей был возведен на ханский престол. Суворов охранял Перекоп. Гибельный климат тамошний так расстроил его здоровье, что он принужден был ехать в Полтаву, где открылась у него горячка, и он был долго болен.
Едва оправился он, как получил повеление зимою 1777 г. принять начальство над Кубанскою линией. Желая отделить задонских ногайцев и черкесов от Крыма, предположили устроить ряд укреплений по новой русской границе и защитить их войском, под предлогом, что набеги кавказских горцев нарушают спокойствие русских подданных. Суворов осмотрел [66] все места от Азова до Тамани и распорядился строением небольших редутов между Ениколью и Азовом на каждых 70-ти верстах, с прибавлением между ними малых укреплений. Каждый редут охранялся ротою солдат с двумя пушками. Три тысячи работников выслано было с Дона и всю зиму работа производилась деятельно. Суворов сам был инженером, принужденный между тем отбивать беспрерывные набеги черкесов. Нередко отправлялся он с легкими отрядами навстречу хищникам или, как удалый наездник, пускался в погоню за ними.

Весною 1778 года князь Прозоровский был отозван в Петербург. Суворову поручили войска, стоявшие в Крыму и в низовьях Днепра. Ему предстояло дело затруднительное. Видя русских, безвыходно остававшихся в Крыму, турки тайно сносились со своими тамошними приверженцами и решились, наконец, отправить сильный флот на помощь им, занять главные места, возмутить татар и с помощью их изгнать русских. Суворов проникал намерения неприятелей, но должен был поступать весьма осторожно, уклоняясь от начатия военных действий, распоряжаясь именем Шагин-Гирея, действуя самовластительно, но скрывая власть и не возбуждая ропота между тата-рами. Он ввел в Крым еще несколько полков, расставил войско и артиллерию во всех опасных местах, захватил под стражу людей подозрительных, не препятствовал другим бежать за Кубань и в Турцию, приехал в столицу ханскую и, пируя в раззолоченных дворцах и розовых садах бахчисарайских, управлял Крымом именем хана. Слыша о выходе в море турецкого флота, состоявшего из 160 судов, в том числе 15 линейных кораблей, Суворов отправился с ханом обозревать приморские места, учредил караулы по берегам и ждал появления турков. В Ахтиаре, там, где ныне возвышаются твердыни Севастополя и где всегда было главное место при-хода турецких кораблей, явились передовые суда оттоманские. Им не позволили войти в гавань, и на вопросы присланных с флота чиновников, почему русские войска занимают Крым и русские корабли находятся в крымских гаванях, вопреки смысла трактатов, коими утверждена независимость Крыма, Суворов ответствовал, что смятения в Крыму заставили хана просить пособия российской императрицы и для безопасности его прислала она флот и войско. Когда спокойствие будет восстановлено, русские очистят Крым, но не допустят теперь высадки турецких войск и входа кораблей турецких в крымские гавани, как явного нарушения трактатов, принужденные в случае насилия отражать силу силою. Хан подтверждал слова Суворова. Несмотря на объяснения, турецкий флот подошел к Ахтиарской гавани, предводимый храбрым Гассаном, капудан-пашою оттоманским. Видя грозные батареи по берегам и всюду неусыпную стражу, турки ничего не смели предпринять. Они просили позволить налить бочки водою. Суворов отказал, боясь ухищрений. [67] Оставалось действовать оружием. Не имея на то приказаний, Гассан не осмелился, плавал еще недели две около крымских берегов и, терпя недостатки и болезни, принужден был отправиться обратно в Царьград,

Между тем предположено было новое важное распоряжение: желая усилить народонаселение по берегам Азовского моря, решились переселить из Крыма армянских и греческих христиан, издревле там обитавших и просивших покровительства императрицы. Хан не смел противиться. Некоторые из его советников заспорили. Именем хана Суворов взял их под стражу, как ослушников ханской воли, и более 20.000 армян и греков в одно лето с имением и стадами своими оставили [68] Крым. Обширные земли отведены были на Дону, близ крепости св. Димитрия Ростовского, где армяне построили себе город Нахичевань, а греки основали Мариуполь и завели колонии по берегам Азовского моря, оживляя земледелием и торговлею дикие пустыни.
Все эти дела требовали деятельности необыкновенной и утомили Суворова, жестоко страдавшего от нездорового крымского климата.
«Не описать вам всех припадков слабостей моего здоровья, — писал он Потемкину, — а служба весь сей год была моя в числе рядовых, иначе до успеха не достиг бы; о помощи мне судите по тому, что теперь повелеваю с одним поручиком и одним майором за вестового — прочие все больны. Горячка с лихорадкой нас в Бахчисарае захватила. Перемените мне воздух — увидите еще во мне пользу. Я чуть не умер. Найдите мне способ здоровье польготить — выдумайте, выдумайте, не теряйте времени — истинно пора — Бог вам заплатит — жизнь пресечется — она одна: я еще мог бы по службе угодить, если бы пожил... — Мне здесь дела почти нет. Игельштрому пора быть на Кубани, а Рейтеру всего там не управить. Мне за ним через пролив не усмотреть, как бы прозрачен ни был. Есть здесь в запасе князь Багратион — это последнее. Татары если не подняли носа, то и не поднимут, и ныне наилучше тихи, а был бы хороший командир на Кубани, да позвольте сказать, с двумя генерал-майорами — одному тяжело: не всякий во все места ускачет. Здесь тако-ж надобно их человека два, в Козлове и на Салгире. Неописанною Божиею милостью христиане выведены. Повертелись было здесь громадные стамбульцы. Но мы хотели сажать их в карантин, не давали им пресной воды, и с неделю, как ушли они в море, уверяют, к Румелии... Ныне, если бы системе быть на прежнем положении, то по миролюбивому сложению нового турецкого министерства, по очевидным турецким неудачам... мор, изнурение... чего бы лучше России дополнительного мира с выгоднейшими кондициями! В начале полезные учреждения в протектованных, вольных здешних областях, несмотря ни на что, двоякие учинить, тако назаворот, с хорошими командующими, но не собственничками. В протектованных дружеских землях для их охранения досталось бы оставить приличные войска; прочие вывести и отвесть — всюду годятся, хоть до поры пусть отдыхают. Прежним кончу: во мни здесь ныне почти нужды нет...»

Но ему велено было оставаться в Крыму и продолжать устройство тамошних дел.
Суворов зимовал в Козлове (Евпатории) и весною 1779 года собрал сильный корпус войска близ Карасу-Базара, под пред логом смотра, дабы продолжить еще по какой-нибудь причини пребывание русских в Крыму. Видя невозможность устранить Крым от владычества русского, султан признал ханом Шагин-Гирея. Он хотел сохранить еще над ним тень власти, [69] прислав ему, как халиф, или духовный властитель всех мусульман, почетный кафтан и саблю. Суворов не дозволил присланным одеть хана в султанский кафтан и препоясать саблею. Они принуждены были поднести кафтан и саблю просто, как подарки султанские, а не почетные знаки достоинства.
Летом 1779 года русские войска выступили из Крыма, но сильные отряды русских остались в Керчи, Ениволе, Кинбурне, кроме находившихся на Кубани.
В течение нескольких лет, не имея средств сопротивляться, лишенные предводителей, привыкшие к власти русской, благотворной, кроткой, страшной только противникам, крымцы уже не буйствовали. Суворов умел привлекать сердца дружеским обращением, шуткою, подарками, беседовал с мурзами на их языке, весьма хорошо объясняясь по-турецки, и не щадил угощений я подарков. Заслуги его были награждены от императрицы драгоценною золотою табакеркою, с ее портретом, осыпанным брилльянтами. Ему вверено было начальство над войсками, стоявшими в южной Малороссии. Несколько месяцев прожил он в Полтаве. Зимою императрица приказала ему явиться в Петербург. При первой встрече с Суворовым она сняла с себя брилльянтовую звезду александровскую и вручила ему, прося принять в знак памяти об ее дружбе, как выражалась она. Суворову препоручено было новое предприятие, для коего надлежало ему отправиться в Астрахань и принять начальство над войсками по Волге и над каспийским флотом.
Екатерина помышляла о завоеваниях за Кавказом, видя Персию слабою, беззащитною, терзаемою смутами и междоусобиями после смерти Тахмас-Кулыхана. Она хотела возобновить предприятия Петфа Великого, оставленные его преемниками. Суворову надлежало осмотреть Астрахань и Каспийское прибрежье до пределов Дагестана и сообразить способы, коими можно было упрочить завоевания в персидских областях, присоединение Грузии к России и торговлю русских в Хиву, Бухару и Индию. В марте 1780 года Суворов отправился из Петербурга, прожил лето и осень в Астрахани, собрал подробные сведения о местности и средствах. Донесения его показали невозможность приступить к дальнейшим действиям, когда столь многое надлежало оканчивать ближе.
Зимою получил он начальство над войсками в Казани, с поручением надзирать за устройством областей приволжских, где таились еще следы Пугачевщины.

Не видя решения императрицы по донесениям своим, боясь козней врагов, вредивших ему во всех делах, обращавших в упрек подвиги и службу его в Крыму (как увидим далее), опасаясь, что пребывание его в Астрахани было почетным удалением от дел, Суворов грустил и унывал. «Сверстники мои поступают в управление генерал-губернаторскими местами, — писал он Потемкину. — Велика была бы милость, если бы и мне таковую должность поручили и если бы она притом и от военной [70] службы меня не отвлекала: сей службе посвятил я себя и милостью монархини буду ободрен к ежечасному употреблению себя в ней». Не получая ответа и видя, что распоряжения каспийским флотом производятся без сношений с ним, «Воззрите милостиво, — писал Суворов, — на двухлетнее пребывание здесь меня, оставленного без команды, безгласного и презренного». Ответ Потемкина, полагавшего пребывание его в Астрахани необходимым, успокоил его. Он прожил там до конца 1781 года, когда императрица повелела ему вести казанскую дивизию войск к устью Днепра: наступал решительный час покорения Крыма, приготовленный его прежнею деятельностью. Несмотря на все предварительные распоряжения, можно было опасаться, что присовокупление обширных черноморских областей и Крыма будет нелегко и громко отзовется в Турции и в Европе. Надлежало действовать осторожно, готовя силы к отпору, если бы потребовалось начать войну.
Предлогом похода русских был бунт крымцев против Шагин-Гирея. Осенъю 1782 года Магмет-Гирей, ближайший родственник хана, возмутил татар. Беглецы крымские явились в Крым из Турции и из-за Кубани. Ничтожный хан бежал в Кафу, оттуда на Дон и просил помощи русских. Весною 1782 года русские войска вступили в Крым, сопровождая Шагин-Гирея. Магмет-Гирей, уже избравший в ханы Багатур-Гирея, старшего брата Шагинова, был схвачен и до приказанию Шагина побит каменьями как возмутитель. Богатур и другой брат Шагин-Гирея, Араслан, были заключены в тюрьму. Шагин-Гирей снова царствовал в Бахчисарае, и имя его на ханских монетах возвещало еще его царствование в 1194 году эгиры, когда уже едва ли можно было назвать царствованием правление Шагина под опекою русских и под штыками русских полков. Русские войска уже не выходили из Крыма, занявши Ахтиар, под предлогом, что турецкий флот снова явился близ Крыма и даже высадил небольшой отряд на Тамань.
Действиями в Крыму распоряжал генерал де Бальмен. Суворов находился в Азове, начальствуя над кубанским корпусом, состоявшим из 12 батальонов пехоты, 20 эскадронов конницы и 6 казачьих полков. Кроме войск в Крыму и на Кубани, отдельные корпуса собраны были в Подолии против Хотина, под начальством князя Н. В. Репнина; в Умани, под начальством И. П. Салтыкова; на Кавказской линии, под начальством П.С. Потемкина. Всеми войсками предводительствовал человек достопамятный, по окончании турецкой войны возвысившийся среди других государственных мужей двора Екатерины. Через немного лет самовластительно управлял он делами политики и войны —

Решитель дел в войне и в мире,
Могущ, хотя и не в порфире,

[71] по словам поэта, сказавшего, что знаменитый царедворец умел взвесить мощь росса, дух Екатерины, и, опираясь на них, хотел бросить гром на твердыни византийские. Этот правитель русского государства был Потемкин.
Препоручения, коими Занят был Суворов с 1775-го и в следующие за тем годы, принадлежали к обширной системе действий, душою коих был Потемкин. Необходимо обратить здесь внимание на временщика при дворе Екатерины, ибо без того неполны и непонятны будут дела, следствием коих была вторая турецкая война, и самая война эта, составившая второй период царствования Екатерины.

 


Назад

Вперед!
В начало раздела




© 2003-2018 Адъютант! При использовании представленных здесь материалов ссылка на источник обязательна.

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru