: Материалы  : Библиотека : Суворов : Кавалергарды :

Адъютант!

: Военнопленные 1812-15 : Сыск : Курьер : Форум

Полевой Н.А.

История князя Италийского, графа Суворова-Рымникского,

генералиссимуса российских войск

Типолитография Т-ва И. Н. Кушнерев и К°. Москва, 1904.


ГЛАВА V.

События до второй турецкой войны. — Потемкин. — Покорение Крыма. — Путешествие Екатерины в Тавриду. — Суворов генерал-аншеф.

 

[72] Мы видели Потемкина в битвах первой турецкой войны, под знаменами Румянцева. Никто не оспаривал у него личной храбрости, но общая молва обрекала его на бездарность как начальника войск; порицали характер его, ленивый, беспечный; смеялись над его честолюбием неограниченным и, уважая в нем только любимца императрицы, считали его изнеженным царедворцем и избалованным сыном счастия.
История возвышения Потемкина любопытна. Бедный дворянин Смоленский, родившийся в 1736 году, худо учившийся, странный мечтатель, долго не решался Потемкин при начале поприща жизни, что ему выбрать: идти ли в монахи, или вступить в военную службу - избрать предметом честолюбия своего сан митрополита, или чин фельдмаршала? Далее даже и сам он не смел ничего ожидать. Исключенный из московского университета за нехождение на лекции, он вступил в гвардию, был вахмистром в день восшествия на престол Екатерины, а через полгода — камер юнкером, через пять лет — генерал-майором. В первый раз находившись в битве под Хотином в 1769 году, он получил в 1770 году крест Георгия 3-й степени за битву [73] при Ларге, где главный труд русским был догонять бежавшего неприятеля; командовал корпусом в 1771 году, наделал ошибок и произведен был в генерал-поручики. После неудачных действий под Силистриею в 1773 году, оскорбляясь, что его обошли наградами, Потемкин уехал в Петербург. Здесь честолюбие его могло утешиться: возвышение его было изумительно, награды сыпались на него. Через два года он был уже генерал-адъютантом, генерал-аншефом, вице-президентом военной коллегии, командиром всей легкой конницы и нерегулярных войск, графом Российской, светлейшим князем Римской империи, кавалером андреевского ордена, Георгия 2-й степени, орденов прусских, шведских, датских, польских. Не исчисляем дальнейших почестей Потемкина. Он получил звания сенатора, подполковника гвардии, шефа полка и стал выше всех, когда Орловы были удалены и Панин умер. Великолепные дворцы, обширные поместья дарила ему императрица. Он получал 150.000 рублей жалованья, жил в Зимнем Дворце и видел униженными перед собою всех вельмож, дипломатов, старых сановников, прежних товарищей и начальников, не знал счета своим богатствам, говорил презрительно, что отказался от звания герцога курляндского, предложенного ему императрицею, и мог бы, но не хочет быть королем польским. Чего же хотел он? Имени человека великого, оправдания подвигами не-слыханных наград: жаждал чести себе, славы Екатерине, блага России. По окончании первой турецкой войны начались дела Потемкина. Тогда вполне раскрылись его дарования необыкновенные, его характер, изумлявший противоположностями, смешение внешней беспечности и внутренней деятельности, европейской образованности и азиатской дикости, блеска и неопрятности, умения изумлять умом и желания казаться грубым невеждою.
Таков был Потемкин. Не ошибались, когда почитали его неспособным к предводительству войсками, но ошибался тот, кто полагал, что Екатерина была слишком пристрастна к своему любимцу. Так мог говорить только не знавший дел Потемкина. «Всемогущая рука единовластителя, — говорит Карамзин, — одного ведет, другого мчит на высоту; медленная постепенность — закон для множества, но не для всех». Осудим ли за то? Пусть будут любимцы царей Потемкины и пусть будут они всемогущи.
Любя славу и величие, как любила их Екатерина, Потемкин думал, что европейскую силу России всего более умножит прочное устройство сил воинских, скрепление внутренних частей государства и утверждение России на юге, по берегам Черного моря, при слабости Турции, когда Россия возобладает черноморскими прибрежьями и будет иметь там сильный флот. Потемкин мечтал даже, что Россия может после того отбросить турков из Европы в Азию, подчинить себе Закавказье, покорить Эллинский полуостров, раздвинуться в Персию и Индию, уничтожить Польшу, — и если бы Европа захотела противиться таким домашним распоряжениям русской царицы, Россия в состоянии [74] будет вызвать на бой Европу. Всею деятельностью ума, всею силою средств России приступил Потемкин к исполнению своих предприятий. Доверенность императрицы к нему была бе8предельна. По данному единожды полномочию, простая записка Потемкина исполнялась как царский указ: он никому не давал отчета, кроме Екатерины. Собственно Потемкин занимался судьбою южной России, отношениями Турции к России, устройством войска и черноморского флота, но с этими обширными предметами столь многое было связано: внутреннее управление, политика России в Европе, все части государственного управления, что во все время о 1775 года по 1791 год Потемкина можно было назвать самовластным правителем России.
Обозначим здесь несколько главных черт, могущих показать сущность преобразований, произведенных Потемкиным,
Предприняв присоединить к России черногорские берега и кавказские угорья, Потемкин с властию правителя всей южной России от Астрахани до польских границ сначала укрепил пределы России городами, заселил степь переселенцами, уничтожил гнездо буйных запорожцев, преобразовал другие казацкие войска и, постепенно приготовляя покорение Крыма усилением власти русской в Крыму, заложил пристань русскому флоту в устье Днепра (Херсон). Войска русские преобразовывались и дополнялись. Пределы около Кавказа заслонились новыми крепостями (Ставрополь, Александров, Георгиевск, Екатериноград, ряд редутов к Дону от Тамани). С Грузиею ведены были переговоры о подданстве; предполагаема была экспедиция в Персию; шли переговоры с Турциею и Австриею.
Среди этих трудов и предприятий Потемкин казался по-прежнему роскошным, беспечным царедворцем, жил в Петербурге, иногда посещал области, ему подведомственные, и являлся в своем Екатеринославль, — но все видел он, знал, предусматривал, руководил своим умом. Поставленный выше всех других вельмож, он не мог никому завидовать и презирал частные и личные отношения. Перед ним уничтожился Румянцев, которому предоставил Потемкин гордиться славою Кагула и почетным званием малороссийского генерал-губернатора и начальника войск в южной России. Чувствуя, что его политическое и военное поприще кончено, скрывая свое негодование, видя невозможность преобороть власть Потемкина, Румянцев обращал гнев свой на людей, подозреваемых им в приверженности к Потемкину. В числе таких, особенно гонимых им, людей, был Суворов, ненавистный ему после первой турецкой войны, когда Екатерина оградила его своею милостью от гонений Румянцева.
Вероятно, что самое назначение Суворова при укрощении Пугачевщины происходило под влиянием Потемкина. По крайней мере с тех пор Суворов пользовался особенным покровительством Потемкина, прибегал к защите его от всяких преследований и, состоя под начальством Румянцева, относился во [75] всех случаях к Потемкину. Есть предание, что почитая Суворова храбрым и искусным генералом, Потемкин долго однако ж считал его странным чудаком, «роме войны ни к чему негодным. Екатерина хотела разуверить Потемкина, призвала в себе однажды Суворова и начала рассуждал с ним о делах государственных, когда Потемкин слушал, стоя скрытно за ширмами. Восхищенный умом Суворова, Потемкин не вытерпел, выбежал из-за ширм, обнял Суворова и поклялся ему в дружбе. Рассказ невероятный, несообразный с характером ни Суворова, ни Потемкина, который мог узнать Суворова, служа с ним в первую турецкую войну. Предвидя неудовольствия, когда Румянцев назначил его в крымский корпус, в 1777 г., подчинив Прозоровскому, Суворов писал Потемкину (из Ахмечети, в июле 1777 года): «здесь мне нечего ждать, и велика была бы милость, если бы препоручили вы мне отдельный корпус». — Когда по выздоровлении своем после крымской лихорадки, бывши в Опошне (близ Полтавы), Суворов получил приказ Румянцева опять отправиться в Крым, он писал Потемкину (в ноябре 1777 года): «в службе благополучие мое зависит от вас! Граф П.А. опять посылает меня в Крым — не оставьте покровительством!» Потемкин перевел Суворова начальником над Кубанскою линиею и устранил от власти Румянцева. Мы видели, какие важные дела предлежали в Крыму в 1778 году — угрожение турков высадкою, прекращение смятений, переселение греков и армян из Крыма. Суворов был тогда послан в Крым вместо Прозоровского уже по воле Потемкина. Имея тайные повеления, он поступал смело и решительно. Мы не поверили бы, если бы не имели бесспорных доказательств, что герой Кагула унизился тогда до мелкой, ничтожной интриги против Суворова. Не зная тайных повелений, данных ему, он противился своевольным, как он думал, распоряжениям Суворова, писал к хану, останавливал переселения крымских христиан, требовал строгого отчета, даже поощрял низких клеветников, уверявших, что Суворов грабит Крым, допускает своевольство солдат, берет подарки от хана. В тайной записке Потемкину Суворов с негодованием и прискорбием опровергал клеветы. «Говорят, — писал он, — будто я сказал, что иду завоевать Крым. Нет! я хвастаю только тем, что сорок лет служу непорочно. Говорят, будто я требовал у хана — стыдно сказать — красавиц, но я, кроме брачного, ничего не разумею. Говорят, будто я требовал: аргамаков, а я езжу на подъемных; лучших уборов — да ящика-то у меня для них нет; драгоценностей — да, у меня множество брильянтов из высочайших в свете ручек; индейских парчей — а я, право, и не знал, есть ли они в Крыму!» Суворов не скрывал и имен клеветников и, горько жалуясь на Румянцева, «фельдмаршала я непрестанно боюсь, — писал он. — По выводе христиан порадовал было он меня письмом к хану, а после прислал другое, где меня ему выдает. Кажется, такое дело низковато. Мне [76] пишет он будто из облака! Только все поздно: христиане выведены, а его распоряжения успеху были бы явною помехою. Боюсь я его сиятельства, очень боюсь! Хотя бы уже он, купоросность отлагая, равнодушно смотрел лучше в конец или терпеливо ждал бы его. А то по мечте какой-то из Илиады, особливо, Боже сохрани, в прицепке по мнимым неудачам, выбьет он мне из своих Вишенок (имя деревни, где жил тогда Румянцев) костьми и мозг, и глаза... Преподания его обыкновенно после илиадного экстракта брань, иногда облеченная розами. Дрожал я за Ахтиар, ибо от него о том не имел ни слова, кроме темных амблемм. А потом на конце похвалил, будто я его повеления выполнил! Дрожу и ныне по христианам, ибо в производстве кроме брани ничего не было, а в С. Петербурге красно отзываться великому человеку можно! И за турков боюсь чего-нибудь. Не освещаются ли ныне и прежние мои невинные страдания, происходившие только от неожиданных мною успехов? По общему правилу, судьба и воля: последняя в мерах человеческих, а первая в благословении Божием. У тварей нашего рода отнимающие время пороки мною не обладали: и начал я жить от мушкета!»

Потемкин защищал своего любимца и перевел его в Астрахань. Когда наступало решительное мгновение покорить Крым, Суворов был опять призван Потемкиным на место действия. Ему поручили дело, где наиболее требовались деятельность и смелость, именно кубанский корпус, то есть войска, занимавшие восточный и южный берега Азовского моря. Первый и второй корпуса, Салтыкова и Репнина, близ Умани и Хотина, были только наблюдательные за движениями Турков, а равно и корпус П. С. Потемкина на Кавказской линии; третий корпус, стоявший в Малороссии, был резервный. При четвертом, действующем, где начальствовал де Бальмен, находился сам Потемкин. По занятии Крыма войсками, когда флот русский из Азова, Керчи, Ахтиара и Николаева окружил крымские берега, всякое сопротивление крымцев сделалось невозможно. Но можно было опасаться, что подкрепляемые турками, из Анапы, надеясь на пособие кавказских горцев, усиленные беглецами из Крыма и кочуя на привольных степях, ногайцы воспротивятся распоряжениям русского правительства. Движения ногайцев должен был наблюдать Суворов, поступая с ними дружелюбно, но готовя оружие и предупреждая враждебные замыслы. Корпус его состоял из 12 батальонов пехоты, 20 эскадронов драгунов и 6 казачьих полков; 24 большие орудия были при нем.
Зимою 1782 года происходили переговоры с Шагин-Гиреем и его царедворцами, мурзами и духовенством татарским. Они должны были добровольно покориться России. Предложили хану жить, где ему угодно, в России или в Турции, получая от Русского правительства 200.000 рублей жалованья и оставляя при себе гарем и двор свой. Крымцам обещаны были свобода мугаммеданской религии, подтверждение прав, безопасность имений. [77]
Красноречие золота и страх оружия русского решили сомнения, когда буйных противников уже давно не было в Крыму.
Летом 1783 года совершилось разрушение Крымского царства, последнего остатка владычества монголов в Европе. В мае Суворов ездил в Херсон, отдал отчет Потемкину в переговорах своих с ногайцами и возвратился в Азов, где торжественно разыграно было историческое позорище покорения ногайцев со всею полудикою азиатскою поэзиею.
Укрепив войсками пограничные редуты и крепости, от Тамани до Азова, Суворов назначил для собрания ногайцев городок Ейск, на юго-восточном берегу Азовского моря. Туда съехались три тысячи ногайцев. Суворов предложил им условия, на которых Шагин-Гирей слагает с себя звание ханское и передает русской императрице владычество над всеми татарскими ордами. В числе ногайцев были Муса-Бей, султан Чамбурлукской орды, и Галлиль-Эффендий, султан орды Гедисанской, оба приверженные России и друзья Суворова. Они умели убедить своих подвластных и товарищей не противиться судьбе Божией и воле ханской. Пир на степи заключил переговоры. Суворов успел уговорить ногайцев не только покориться, но даже убедил многих султанов переселиться с Кубанской степи на раздольные кочевья за Волгою. Положено было съехаться всем ногайцам в Ейск к 28-му июня, дню вступления на престол императрицы, выслушать отречение Шагин-Гирея и присягнуть в верности русской царице.
В назначенный день степь вокруг Ейска покрылась татарскими кибитками. Суворов придал сколько можно более торжественности празднику. Русское войско стояло под ружьем. После обедни в полковой церкви Суворов со своим штабом явился в кругу ногайских предводителей. Торжественно читан был манифест Шагин-Гирея, где отрекался он от своего ханства и передал власть русской императрице. Все ногайцы присягнули на коране в верности новой властительнице и привели к присяге своих подвластных. Многим мурзам объявлены были чины штаб и обер-офицеров русской службы. Начался пир. Сто волов и 800 баранов было сварено и изжарено, и при пушечной пальбе и звуках полковой музыки, с коими сливались восклицания татар, ура русских и заунывные звуки татарских песен и волынок, более шести тысяч ногайцев засели на разостланных коврах. Суворов и русские офицеры и солдаты угощали своих гостей. Забывая заповеди корана, гости дружно осушали кружки с вином и пивом. Пир заключили конские скачки. На другой день, в именины наследника, угощение возобновилось. Ногайцы отправились восвояси, повторяя клятвы верности.

Так совершено было покорение обширных областей черноморских. Крым был переименован Тавридою и подчинен Потемкину. Заслуги Потемкина награждены были чином фельдмаршала, званием президента военной коллегии и шефа кавалергардского полка. Труды Суворова наградила императрица орденом св. Владимира [78] 1-й степени, учрежденного за год перед тем. «Усердная и ревностная служба ваша, доказанная искусством в части вам порученной, — писала императрица в рескрипте, — особливое радение в делах, вам вверенных, а наипаче исполнение предлежавшего вам по случаю присоединения кубанских народов к империи Российской обращают на вас наше внимание и милость».
Всю казалось тихо и покойно в Крыму, но опасения касательно ногайцев оправдались. Далеко не общее было их согласие, и упреки товарищей вскоре заставили многих присягнувших императрице раскаяться в своей поспешности. Первым зачинщиком волнения явился легкомысленный Шагин-Гирей, презираемый бывшими подданными ого и угрожаемый проклятием духовенства мусульманского за покорность иноверным гяурам. Закубанская сторона возмутилась. Напрасно Муса-Бей и Галиль-Эффендий удерживали ногайцев. Начались кровавые междоусобия. Муса-Бей был ранен в битве с мятежниками. Бунт разлился по Ейской степи. Ногайцы, шедшие на поселение за Волгу и уже находившиеся близ Дона, обратились на прежние кочевья. Среди горских народов явился изувер Ших-Мансур и возбуждал их в восстанию именем Бога и Мугаммеда. Отважный наездник, султан Тай, провозгласил ханом ногайским племянника Шарин-Гиреева. Наконец, сам Шагин-Гирей бежал из Крыма и явился среди мятежников. [79]

Ho, пируя с ногайцами, Суворов предварительно принимал охранительные меры против своих друзей. Когда ногайцы поворотили обратно от Дона, их встретило русское войско и рассеяло полчища их, так, что более 500 татар легло на месте; остальные ушли за Кубань, оставя русским семейства свои, жен, детей, имения и стада: более 30.000 лошадей, 40.000 штук рогатого скота и 200.000 овец досталось в добычу русским. Султан Тавр бросился на Ейск, с 10.000 ногайцев. Три дня осаждал он этот городок, но был отбит и бежал за Кубань.
Суворов верно расчел, что быстрый удар мгновенно уничтожит волнения. Он решился сам идти за Кубань, назначил сборное место войску в Копыле, неподалеку от впадения Кубани в Черное море, и собрал там 16 рот пехоты, 16 эскадронов драгунских и 4 казацких полка; при них было 24 пушки; 6.000 казаков, с атаманом Иловайским, отправились прямо из Черкасска к устью Лабы, впадающей в Кубань, там, где, как слышно было, закочевали главные скопища ногайских мятежников.
Осторожно повел Суворов войско от Копыла по берегам Кубани. Русские прошли более 200 верст, идя по ночам, отдыхая и укрываясь от неприятелей днем. При начале похода прислан был из Анапы турок, с вопросом анапского паши о том, какие собрались войска на Кубани и куда они идут. Ему отвечали, что идет небольшая команда на Кавказскую линию. Близ селения алтукайских черкесов высыпали в поле черкесские всадники и хотели сражаться. Суворов взъехал на крутой берег и повелительно приказал бегу, предводившему всадниками, не стрелять, если он не хочет погибнуть. Черкесы не смели ослушаться приказа. Близ впадения Лабы в Кубань, с высокой [80] горы Суворов завидел признаки обширного кочевья. Здесь соединился с ним Иловайский, пройдя прямо из Черкасска 500 верст. Кубань по слиянии с Лабою раздвигается почти на две версты в ширину, но весьма мелка. Войско переправилось в брод. Патронные и пороховые ящики солдаты несли на плечах; пушки перекатили по дну реки. Более затруднительна была переправа через болота, находящиеся в шести верстах за Кубанью. перейдя семь верст далее, захватили ногайский отряд, и рано утром, близ развалин старинной крепости Керменчука, напали на кочевья ногайцев. Битва была непродолжительна, но татары дрались врассыпную, гонимые русскими. Суворов преследовал бегущих неутомимо. В 14-ти верстах от места битвы, близ Сарасского леса, находилось главное ногайское кочевье. Здесь съехались и союзники ногайцев, темиргойцы и наврузы. Они хотели сражаться, но не выдержали огня артиллерии, хотя отчаянно бросались со своими шашками на русских. Преследование неприятеля продолжалось на другой день. Поражение было ужасное. Более 4.000 ногайцев и черкесов захвачено было в плен; места битв и все окрестности были покрыты трупами. Ногайцы рассеяны совершенно; остаток их погиб в бегстве; множество беглецов было перерезано и полонено черкесами враждебных племен. Когда русские отдыхали после трудного похода и битв, явились многие из ногайцев с покорностью, обещая возвратиться на прежние кочевья. Отправив войско обратно через Копыл, а Иловайского на Дон, Суворов решился идти прямо на Ейск с эскадроном драгунов, полком казаков, несколькими рота-ми пехоты и двумя пушками. Поход был чрезвычайно затруднителен по протяжению степей около 300 верст. Через речки и болота настилали мостики из камышей и дерна. В продовольствии был такой недостаток, что в последний день похода припасов вовсе не было. Казалось, труды радовали Суворова.
Страшный урок, данный мятежникам, был так поучителен, что все ногайцы, уцелевшие от побоища, смиренно покорились России. Так султан погиб за Кубанью. Его сообщники явились в Ейск. Суворов объявил им прощение. Шумное пированье следовало за примиреньем. В числе почетных гостей находился Муса-Бей. Ему было тогда около ста лет от роду, но он был еще так бодр, что на скачках не уступал молодым удальцам и даже вздумал жениться. Суворов купил у казаков пленную красавицу черкешенку и подарил ее своему другу, восхищенному столь неожиданным подарком.
Весною 1784 года возвратился в Крым Шагин-Гирей с покорною головою. Его не думали наказывать и с почестью перевезли в Воронеж. Тоскуя в почетном плену, он просил дозволения ехать в Царьград. Рады были избавиться от него и дозволение дали охотно. Но султан не впустил несчастного Шагина в Оттоманскую столицу. По его приказанию, хан был отвезен в Родос и там удавлен.

По водворении спокойствия между кубанцами Суворов жил в [81] крепости св. Дмитрия Ростовского, где находилась главная квартира кубанского корпуса. Не предвидя войны и желая устроить свое имение, он просил Потемкина о временном отпуске. Потемкин поручил ему владимирскую дивизию. Суворов избрал для пребывания свое поместье, село Ундолы, находящееся недалеко от Владимира по сибирской дороге. Здесь пробыл он более года. Лет двадцать тому жители еще показывали аллею, насажденную тогда Суворовым. Живы еще были старики, рассказывавшие множество подробностей о житье бытье своего помещика и его беспрестанных проказах. Одетый в холщевую куртку, он бегивал по селу, беседовал с крестьянами, пел и читал в церкви и сам звонил в колокола. Но жизнь деревенская, когда все начинало снова готовиться к битве, была не по душе Суворову. Боясь, что его забудут в деревне, он просил о переводе в действующую армию, желая хоть умереть на поле битв. «Смерть на постеле — не солдатская смерть!» говаривал он. «Еду в свою деревню, — писал он Потемкину в июне 1784 года, — но приятность праздности не долго меня утешить может. Исторгните меня из оной поданием случая по службе, где могу я окончить с честию мой живот!» Через полгода просьба Суворова была еще убедительнее. «Истекающий год прожил я в деревне (писал он из Ундол, 10-го декабря 1784 года) в ожидании команды, где бы ни получил ее, все равно, хоть в Камчатке. Служу больше сорока лет, и мне почти шестьдесят лет, но одно мое желание — кончить службу с оружием в руках. Долговременное бытие мое в нижних чинах приобрело мне грубость в поступках [82] при чистейшем сердце и удалило от познания светских наружностей. Препроводя мою жизнь в поле, поздно мне к свету привыкать. Наука осенила меня в добродетели: я лгу как Эпаминонд, бегаю как Цезарь, постоянен как Тюренн, праводушен как Аристид. He разумея изгибов лести и ласкательств, моим сверстникам часто бываю неугоден, но никогда не изменял я моего слова, даже ни одному из неприятелей. Был счастлив потому, что повелевал счастием... Исторгните меня из праздности — в роскоши жить не могу...»
Потемкин и без напоминаний Суворова помнил об нем. В начале 1785 года Суворова назначили командиром петербургской дивизии. Императрица встретила его милостиво, призывала к себе и советовалась с ним. В сентябре 1786 года он был пожалован в генерал-аншефы. Ему велено было принять начальство над корпусом, расположенным около Кременчуга на Днепре. Екатерина хотела сама обозреть новые страны, присоединенные к России после покорения Крыма и упроченные неутомимыми трудами и умом Потемкина. Много других важных причин было путешествию императрицы.

После покорения Крыма и усмирения Кубани Потемкин довершал все начатое им. В 1783 году Грузия признала власть России. В 1785 году флот русский на Черном море состоял уже из 50 с лишком судов, с 13.000 войска и экипажа. Главный порт был в Севастополе. В Херсоне была устроена верфь. На Днепре, близ порогов, определено воздвигнуть обширный губернский город. Сотни тысяч переселенцев из России, из Крыма, с Кубани заселили Новороссийский край. Запорожцы назначены были к заселению прежних кочевьев ногайских между Кубанью и Азовским морем. Важные политические изменения произошли в эти годы в Европе.
Внутренние волнения во Франции при добродетельном, но слабом короле Людовике ХVI-м и война Англии с ее Американскими колониями отвлекли и почти уничтожили на время влияние этих обеих держав на дела Европы.
Тем важнее являлась Россия, укрепленная миром, обладанием черноморских пределов и сильною армиею, состоявшею из 300.000 конницы и пехоты. На тешенском конгрессе 1780 года, где споры Австрии и Пруссии решились посредничеством России, Иосиф видел необходимость приобресть дружбу России всякими пожертвованиями. Смерть императрицы Марии Терезии и восшествие Иосифа на императорский престол давали ему полную свободу. Он все еще хотел померяться силами с Фридрихом и, стараясь укрепиться союзом русской императрицы, решился ехать в Россию, дабы личным знакомством утвердить союз с северною Семирамидою. Торжественна была встреча римского императора, явившегося смиренным странником в Москве и Петербурге. Иосиф не обманулся. Путешествие его так польстило императрицу, что она наградила его своею дружбою. Крепкий союз утвердил взаимные выгоды России и Австрии. Старый Фридрих встревожился [83] и сопротивление предприятиям Иосифа и намерениям Екатерины было последним делом его достопамятной жизни. Он скончался в 1786 году, передавая наследникам своим мысль об опасности допустить дальнейшее усиление Австрии и России: здесь было начало общего союза против Екатерины и Иосифа. Франция, Англия, Пруссия, решились противопоставить им хитрость дипломатики и силу оружия. В союз с Пруссиею вступил Густав III. Хотели снова возмутить Польшу и возбудить к войне Турцию. Предполагая осмотреть новые земли своего государства, Екатерина пригласила Иосифа участвовать в ее прогулке. Станислав также хотел о многом лично объяснитъся с нею. Он давно не видался с Екатериною, и им было о чем поговорить, когда участь Польши зависела от воли Екатерины.
Никогда, ни прежде, ни после, не являлась Екатерина в таком блеске и величии. Многочисленный двор, европейские министры, русские полководцы окружали царицу. Вся Россия подвиглась навстречу. Казалось, не земная властительница, но полубогиня обозревает страны, вверенные Провидением ее власти. «Как вам нравится мое маленькое хозяйство?» шутя говорила Екатерина Сегюру и принцу де Линю, любезнейшим остроумцам своего времени, сопровождавшим ее в путешествии, указывая на великолепные освещения городов, тысячи народа, выходившие навстречу, блестящие ряды войск, живую деятельность и пленительные картины мест, коими проезжали. Путешествие началось зимою. Января 29-го императрица через Белоруссию прибыла в Киев. Сюда явился Потемкин. С ним был Суворов. Пиры, увеселения, милости народу ознаменовывали каждый шаг русской царицы. Киев казался столицею, куда съехалось вое, что было знатного и богатого в России и Польше. Малороссияне, поляки, татары, запорожцы, греки, армяне, сербы приветствовали здесь свою монархиню. По вскрытии Днепра путешествие продолжалось водою, в раззолоченных, украшенных резьбою и пестрыми флагами галерах, где роскошные помещения и драгоценные уборы заставляли забывать, что путь шел среди земель, недавно бывших пустынями. В двенадцать лет возникли здесь города и селения. Довольство жителей являлось в опрятстве домов, цветущих садах, полях, засеянных хлебом, бессчетных стадах, щегольском наряде жителей. В Канев приехал к императрице Станислав со своим польским двором. Его встретили громом пушек. Почтительно снял он шляпу, приближаясь в раззолоченной лодке к императорской галере. Дружеский привет ожидал его. Несколько дней Станислав был почетным гостем императрицы, хотя все заметили грусть его при отъезде. Едва удалился он, пришло известие о скором прибытии Иосифа. Императрица поехала на встречу своего союзника. Увидя карету императрицы, Иосиф остановился на дороге и приветствовал ее низким поклоном. Он сопровождал императрицу в путешествии по Крыму. С высот Инкермана указывала ему Екатерина на новый флот свой, белеющийся на волнах Эвксина, и с улыбкою [84] дала заметить на торжественных вратах в Херсоне надпись: «Путь в Византию».
Среди беспрерывных пиров и увеселений Екатерина и Иосиф положили общими силами воевать Турцию. Интриги Англии, Франции и Пруссии довели слабоумного Абдул-Гамида до неприязненных отношений к России. Швеция и Пруссия обещали ему пособие, уверяя, что Польша не замедлить восстать на помощь. Утвердив договором за Россию Крым в 1787 году, грозно требовал он восстановления прежнего порядка дел, независимости Крыма, отдачи Турции черноморских берегов. Ответ Екатерины можно было предвидеть.
В Полтаве, стоя на высоком холме, называемом Шведскою могилою, когда войска маневрировали, представляя примерный вид Полтавской битвы, Екатерина задумчиво произнесла, смотря на полтавское поле: «Одно мгновение решает судьбы царств!» Здесь расстался с нею Потемкин. Титул Таврического был новым свидетельством милостей к нему императрицы. В Москве праздновала Екатерина двадцатипятилетние своего царствования. В день кучук-кайнарджийского мира возвратилась она в Царское Село. Через месяц уже гремела война там, где недавно видели великолепный поезд императрицы русской. Потемкин спешил распорядить войском и флотом. Несколько времени жил он в Кременчуге и потом отправился в свои деревни на границах Польши.
В числе приближенных особ, окружавших императрицу, находился Суворов. Он приехал в Киев с Потемкиным и шутил среди гостей и царедворцев, не боясь угрюмого Румянцева. Станислав встретил его, как старого знакомого. В Кременчуге Екатерина любовалась маневрами войск, предводимых Суворовым. [85] Он сопровождал императрицу в Херсон. Здесь нечаянно подошел к нему какой-то австрийский офицер без всяких знаков отличия: то был Иосиф. Суворов говорил с ним, притворяясь, будто вовсе не знает, с кем говорит, и с улыбкой отвечал на вопрос его: «Знаете ли вы меня?» — «Не и смею сказать, что знаю», и прибавил шепотом: «говорят, будто вы император римский!» — «Я доверчивее вас», отвечал Иосиф, «и верю, что говорю с русским фельдмаршалом, как мне сказали».

Пока продолжалось путешествие императрицы по Крыму, Суворов готовил войско для встречи ее в Блакитной, в 70 верстах от Херсона. После маневров здесь он присоединился к свите ее и в Полтаве на прощанье получил от нее на память драгоценную табакерку, осыпанную брильянтами. Из Полтавы сопровождал он Потемкина в Кременчуг и польские его деревни и с важными поручениями поспешил в Херсон. Августа 19-го русский флот сходился с турецким, в тот самый день; когда Порта объявила в Царьграде войну России. Сентября 7-го был издан манифест императрицы о турецкой войне. Суворов стерег неприятелей, и 1-го октября первая битва и первая победа русских огласили берега Черного моря.
Через 12 лет после кучук-кайнарджийского мира начиналась вторая турецкая война, далеко затмившая первую, Румянцевскую. Звание главнокомандующего принадлежало в течение ее Потемкину, но героем этой войны был Суворов. В первый раз вполне показал он тогда свой военный гений, утвердил молву о своей непобедимости, развил свою тактику и стал в ряду первых полководцев своего времени. Любопытно обратиться здесь назад, взглянуть на жизнь Суворова до того времени и на характер и место его среди других современников в то время. [86]
В 1787 году Суворову совершилось пятьдесят восемь лет. Он был уже в летах преклонных, казался хилым, с его седою, покрытою редкими волосами головою и морщиноватым лицом, сгорбленный, при маленьком росте. Но он был крепок, здоров, проворен, неутомим, ловко ездил верхом, легко переносил труды, бессонницу, голод, жажду. Голубые глаза его сверкали умом. Странности его никого не удивляли, ибо ему уже нечего было прикрывать ими: офицер на 25 году, бригадир на 40-м, в восемнадцать лет потом перегнал он многих товарищей, был генерал-поручиком с 1774-го, генерал-аншефом с 1786 года. Если оставались еще немногие старше его чинами, бесспорно первый был он в мнении императрицы, всесильного Потемкина, всего войска, даже народа, видевшего Суворова всюду — в Пруссии, Польше, Крыме, на Волге, Кубани. Непобедимость его и тогда уже сделалась поверьем солдатским и народным. Странности его рассказывали, как диковинку, преувеличивая их, говоря, как он бегает, прыгает, поет петухом, говорит правду всякому, ходить зимою без шубы, ездит перед войском в дедушкиной шинели. Причуды эти, повторяем, никого не могли обмануть, но Суворов уж так привык к ним, что не мог от них отказаться. «Вот человек, который хочет всех уверить, что он глуп, и никто не верит ему!» говорил, угрюмо улыбаясь, Румянцев. Среди великолепной свиты императорской Суворов проказничал, как везде, и изумлял своею оригинальностью чужестранцев. Умный Сегюр писал об нем, как о гении по его достоинствам и философе по его странностям. Де-Линь, щеголь на шутку остроумную, называл его Александром Диогеновичем. Встретившись в Киеве с А. Ламетом, Суворов остановился, уставил на него глаза и начал поспешно спрашивать: «Кто вы? какого звания? как ваше имя?» Ламет также поспешно отвечал ему: «Француз, полковник, Александр Ламет». — «Хорошо!» сказал Суворов. Немного оскорбленный допросом, Ламет также быстро переспросил: «Кто вы? какого звания? как ваше имя?» После ответов: «Русский, генерал, Суворов», Ламет прибавил в свою очередь: «Хорошо!» Суворов захохотал, обнял Ламета и сделался другом его. Завистники разнесли слух, что Суворова, дряхлого и больного, предполагают уволить от службы. При первой прогулке с императрицею по воде, когда лодка пристала к берегу, Суворов прыгнул на берег. «Ах! Александр Васильевич! какой вы молодец!» сказала ему смеясь Екатерина. «Какой молодец, матушка! Ведь говорят, будто я инвалид!» — «Едва ли тот инвалид, кто делает такие сальтомортале!» возразила Екатерина. — «Погоди, матушка, еще не так прыгнем в Турции!» отвечал ей Суворов. Ему сказали, что императрица за что-то изъявила на него досаду. Он бросился перед нею и лег у ног ее. «Что вы? Что вы, Александр Васильевич?» спрашивала Екатерина, подымая его. Суворов вскочил бодро и сказал смеясь: «Вот — врут, будто я упал — видите: сама матушка-царица подняла меня!» Эпиграммы его были беспощадны. Когда [87] в Полтаве императрица, довольная маневрами войск, спросила: «Чем мне наградить вас?» — «Ничего не надобно, матушка», отвечал Суворов, «давай тем, rто просит: ведь у тебя и таких попрошаек чай много?» Императрица настояла. «Если так, матушка, — спаси и помилуй, прикажи отдать за квартиру моему хозяину: покою не дает, а заплатить нечем:» — «А разве много?» сказала Екатерина. — «Много, матушка: три рубля с полтиной!» важно произнес Суворов. Деньги были выданы, и Суворов рассказывал «об уплате за него долгов» императрицею. «Промотался!» говорил он, «хорошо, что матушка за меня платит, а то беда бы...»

Здесь только начиналась историческая жизнь Суворова. Судьба определяла ему через несколько лет стать на высшую степень воинскую, с именем первого полководца русского, определяла ему начать войну, грозившую России, подвигом смелым и блестящим и как будто заверить тем в несомненной победе русского войска, когда Суворовы предводят им.

 


Назад

Вперед!
В начало раздела




© 2003-2018 Адъютант! При использовании представленных здесь материалов ссылка на источник обязательна.

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru