: Материалы  : Библиотека : Суворов : Кавалергарды :

Адъютант!

: Военнопленные 1812-15 : Сыск : Курьер : Форум

Полевой Н.А.

История князя Италийского, графа Суворова-Рымникского,

генералиссимуса российских войск

Типолитография Т-ва И. Н. Кушнерев и К°. Москва, 1904.

 

ГЛАВА VII.

1789 год. — Битва Фокшанская. — Битва Рымникская. — Георгий I-й степени. —1790 год. — Взятие Измаила. — Суворов в Финляндии. — Мир с Турциею 1791 года.

[104] Когда враги Суворова радовались, и, может быть, он сам изнывал в тоске душевной о будущей бесславной участи своей, судьба готовила ему самое блестящее вознаграждение за все страдания.
Несмотря на безмерные награды Потемкину, все видели, что война с Турциею далеко не была так славна, как старались ее представить. Награды сыпались на Потемкина; поэты воспевали его подвиги; царедворцы уничтожались перед ним и искали ласкового взора «великолепного князя Тавриды», но неумолимое общее осуждение падало на его действия: жалели Суворова, осуждали Потемкина, и в числе обвинителей его были принц Нассау-Зиген и Поль Джонс, расставшиеся с ним по неудовольствиям, ибо и они наконец потеряли терпение, смотря на его медленную очаковскую осаду. Кампания австрийцев была еще неудачнее похода русских в 1788 году. По крайней мере русские кончили успехом, когда напротив давно уже не испытывала Австрия таких [105] поражений и потерь. Отняв у себя все средства действовать наступательно, растянувшись кордонною линиею по границе, занимаясь осадою крепостей, стотысячная армия австрийская не могла воспрепятствовать визирю прорваться в Баннат и Трансильванию. Австрийцы были разбиты в августе под Мехадиею и в сентябре под Слатином, где начальствовал сам император, потерпели совершенное поражение. Только опасение пособия русских остановило дальнейшие успехи турков, угрожавших Вене. Иосиф спешил вызвать старика Лаудона; он явился на призыв и прибытием своим успел поправить неудачи своих предместников. Иосиф готов был мириться, тем более что Пруссия уже не скрывала своих неприязненных расположений, заключила договор с Польшею и требовала мира с Турциею. Еще решительнее поступал шведский король. В июле начал он войну с Россиею на суше и на море и действовал так быстро и упорно, что заставил императрицу сказать: «В самом деле Петр Великий поставил столицу слишком близко к шведским берегам! Кюмень разграничивала тогда Россию с Швециею. Екатерина не думала уступать ни султану, ни королю шведскому, но положение России было затруднительно. И прежде отвергая мечты Потемкина о завоевании Царьграда, Екатерина хотела мира, но что бы приобрести его и уничтожить интриги европейской дипломатики, надобны были победы. Потемкин не мог не сознавать в душе своей, что предводительство войсками было но его дело. Он не мог не понимать, что никто из помощников его не был гением военным, и не мог не признавать великих военных дарований Суворова. Оскорбленная гордость еще удерживала его, но, может быть, он заметал, что и Екатерина не разделяет его негодования против своевольного, но гениального старика. Когда в не бытность Потемкина в Петербурге старались наговорить императрице на Суворова, она молчала и наконец с досадою отвечала на повторенные обвинения: «Перестаньте говорить мне о Суворове!» Вероятно, она старалась сблизить Потемкина с Суворовым. Заметим, что Потемкину угрожала тогда большая опасность: при Дворе явился соперник временщика, П. А. Зубов. В цвете лет (ему было в 1792 г. 22 года), гордый, честолюбивый, Зубов смело восставал против старого любимца, надеясь на милость императрицы. Из офицеров конной гвардии в три года был он возведен в генерал-адъютанта и генерал-поручики, получив звание шефа кавалергардов и андреевский орден (в 1796 г. он был уже князь Римской империи, генерал-фельдцейхмейстер, генерал-губернатор екатеринославский и таврический). Кажется, Зубов изъявил приязнь свою Суворову (старший брат его женился потом на дочери Суворова) и указывал императрице на него, как на единственного военачальника, могущего ручаться за победу.
Суворов вдруг увидел неожиданную перемену в отношениях Потемкина. Требуя только безусловной покорности, Потемкин готов был примириться и забыть прежнее. Императрица звала Суворова в Петербург. Он поскакал зимою, на почтовых, [106] и упал в ноги «матушке-императрице», предварительно написав Потемкину: «Скромность, притворность, благонравие, своенравие, твердость, упрямство равногласны. Что изволите разуметь? Общий порок человечества? На него пятая заповедь (чти отца твоего и матерь твою). По естеству или случаю, один способен к первой роле, другой ко второй; не в своей — оба испортят, хотя обоим воинские законы руководство и счастие от их правил. Кто у вас отнимает, светлейший князь? Вы великий человек, вы начальник начальников, вы вечны, вы кратки, вам себя поручаю!» Ум Екатерины примирил все затруднения. Надобно было наградить, Суворова за безвинное терпение: нельзя было дать ему награды за Очаков; придумали еще награду за Кинбурн; брильянтовое перо на каску, с изображением буквы К (Кинбурн). Но лучшею наградою ему были неограниченная доверенность Потемкина и немедленное отправление в армию, где возложили на него главную обязанность.
С отъездом Потемкина из армии, как будто ожил Румянцев. Ободренные успехом над австрийцами, турки двинулись против русских и весною 1788 года начали кампанию. Великий визирь должен был идти на вторую русскую армию со 100.000 войска. Гассан, бывший капудан-паша, возведенный в сераскиры, с 60.000 назначен был отнять Очаков. В марте турки перешли Дунай. Генерал Дерфельден, отряженный Румянцевым, разбил корпус их. Румянцев выступил с зимних квартир. Тогда получен был им указ о сдаче начальства над армиею Потемкину. Прикрывая удаление Румянцева ласковым приветом, императрица звала его на совещания в Петербург. Румянцев отозвался болезнью, просил полного увольнения, не дожидаясь его, сдал армию и жил уединенно близ Яс. Сюда явился к нему Суворов, почтительно приветствуя своего прежнего начальника.
Потемкин прислал повеление разделиться второй армии на три корпуса: с одним Репнин расположился у Рябой Могилы; с другим Кречетников стал влево к Бендерам; с третьим — Суворов в Берладе, находясь в сообщении с отдельным корпусом австрийцев, под начальством принца Кобургского, стоявшим в Романе и Бакеу, после перехода с зимних квартир из Галиции. Ждали Потемкина.
В мае месяце оставил Потемкин Петербург. Он предварительно прислал новые распоряжения: совокупляя обе армии, украинскую и екатеринославскую, отделил два корпуса из 1-й армии Суворову и Репнину; собрал главный корпус у Ольвиополя; назначил четвертый корпус, с князем Ю. В. Долгоруким, для действий по Днестру, а корпусам Гудовича и Ферзена велел защищать Кинбурн и Очаков. Три остальные корпуса, Каховского, Салтыкова, Розена, находились в Крыму, на Кавказе, на Кубани. Дальнейших распоряжений не могли дождаться. Явно было, что Потемкин хотел видеть, что станут делать австрийцы и ждал движения турков. Против корпуса сераскира Гассана противопоставил [107] он Репнина, а против главной армии великого визиря назначались принц Кобургский и Суворов, занимавшие область между Прутом и Серетом, куда должно было устремиться сильнейшему натиску неприятеля. Турки хотели действовать наступательно, тем более, что слабоумный Абдул-Гамид умер (17-го апреля) и на престол султанский восшел юный Селим III-й, горевший желанием отмстить за унижение оттоманского оружия. Он не хотел слышать о мире; даже сам думал отправиться к войску.
Таким образом на Суворова падало главное дело в кампании 1789 года. Он понимал важность своего назначения. Увидим, как оправдал он надежды Потемкина, Екатерины и России. Товарищ его, принц Кобургский, ученик старой тактической школы, был робок и медлителен, но превосходные качества доброй души были его достоянием. Суворов сблизился с ним; умел приобресть его дружбу и полную доверенность. Австрийцы были в восторге от Суворова. Храбрый полковник Карачай, находившийся у принца, Кобургского, во всю жизнь свою со слезами на глазах произносил имя Суворова. Получив в то время известие о рождении сына, он просил Суворова быть заочно его крестным отцом. Охотно согласившись, Суворов написал крестнику своему наставление (о котором мы будем говорить далее) и заключил его словами: Que Dieu vous eleve аu heroisme du celebre Kаrаtchау (да возвысить тебя Бог до героизма знаменитого отца твоего)! Но, лаская австрийцев, он знал, как надлежало обходиться с ними в деле.
По его распоряжению, принц Кобургский перешел к Аджуду, на правом берегу Серета. В начале июля услышали о движении турков: 40.000-й корпус оттоманский передвинулся через Дунай и шел на принца Кобургского. Он спешил известить Суворова. Немедленно выступил Суворов. Принц Кобургский беспокоился, не получая ответа, когда его известили, что русские уже пришли. В полторы сутки Суворов перешел от Берлада 80 верст. Принц Кобургский хотел видеться с другом своим, Суворов отдыхал в солдатской палатке, не велел сказывать, что он пришел с войском, и объявить, напротив, что он остался назади. Принц Кобургский приезжал три раза; ему повторяли одно: «Суворова нет!» Рано утром Суворов ударил сбор, и без объяснений прислал приказ выступать немедленно. Он сказал принцу Кобургскому, что надобно идти на неприятеля, стоявшего в 80 верстах, под Фокшанами, и не слушал возражений его о малочисленности войск. Надлежало повиноваться. Поспешно отправились с места. Скрывая соединение русских с принцем Кобургским, Суворов пустил передовыми австрийские отряды, хотя сам был при них, и так отважно уезжал вперед, что едва не попался в плен отряду турков. Двое суток продолжался поход до Мариечешти, в 14 верстах от речки Путны, где открыли передовой пятитысячный отряд турков, под предводительством храброго Османа-паши. Велено было заманить [108] его на скрытый отряд, и распоряжение было исполнено так удачно, что турки, встреченные картечью, бежали через Путну, потеряв до 600 человек. Свободно переправилось союзное войско через Путну ночью. Турки напали, когда уже расположились союзники лагерем; их они встретили картечами. Рано утром выстроились австрийцы направо, девятью кареями, шахматом, в две линии; русские — налево шестью кареями, также шахматом; конница была сзади в третьей линии; Карачай с авангардом находился между линиями австрийцев и русских. Турки набегали отряда-ми и были отбиваемы. Беспорядок нападений показывал смятение неприятеля. Главный лагерь турецкий был расположен у Фокшан, куда гнали союзники все турецкие отряды своим сближением. В версте от лагеря турки открыли пушечную пальбу. Суворов велел не останавливаясь идти вперед, вышел из-под выстрелов, быстро открыл жестокую пальбу и, сблизясь на 300 шагов, ударил в штыки. Турки не выдержали и бросились бежать, кидая обозы и пушки, так что едва успели захватить в плен 300 человек; 2.000 было убито. Остаток неприятеля ушел к Рымнику и Браилову. Только в двух укрепленных монастырях отважились защищаться турки, за речкою Милмилкою, где в смятении много неприятелей потонуло. Монастыри взяты приступом; в одном из них взорвало пороховой магазин и перебило много турков. Лагерь с 16-ю знаменами и 12 пушками достался победителям. Весь корпус турецкий, коим предводил сераскир Мустафа-паша, рассеялся. Русских войск было в деле до 7-ми, австрийских — до 18-ти тысяч. Суворов и принц Кобургский обнялись на поле битвы, выигранной летучею быстротою Суворова. Потеря людей была ничтожна. Спрашивали у Суворова: почему не хотел он видеться с принцем Кобургским по приходе в Аджуд? «Нельзя было, — отвечал Суворов: — он умный, он храбрый, да ведь он тактик, а у меня был план не тактический. Мы заспорили бы, и он загонял бы меня дипломатически, тактически, энигматически, а неприятель решил бы спор тем, что разбил бы нас! Вместо того — ура! с нами Бог и спорить было некогда!»
Император наградил принца Кобургского крестом Марии Терезии. Суворов получил от него табакерку с брильянтовым вензелем. Из Петербурга ничего не было прислано. Фокшанская битва оживила на время войну, но после нее обе армии, русская и австрийская, опять бездействовали. Потемкин поехал в Очаг ков, заложил на устье Ингула Николаев, но главная квартира его только 10-го августа перешла в Дубосары. На Суворова обращалось общее внимание. От него ждали вестей, и он не замедлил исполнением ожиданий. Сентября 11-го произошла памятная в военной истории битва, имя коей соединилось в потомстве с именем Суворова.
После фокшанской победы корпуса Суворова и принца Кобургского заняли прежние места. Принц Кобургский стал в Аджуде, Суворов — в Берладе, но разъезды его, бывшие у Фальчи, узна¬ли [109] о движении Гассана и татар из Измаила, а из Валахии получено было известие о переходе визиря через Дунай. Увидя беглецов из-под Фокшан, визирь удивлялся рассказам и не верил, что русскими предводил Суворов. «Суворов убит в Кинбурне!» говорил он. Но его уверили в истине, что Суворов жив и что он страшный топал-паша (хромой паша — так называли тогда турки Суворова, потому что он наколол нечаянно ногу и хромал). Слыша о малочисленном корпусе Суворова, визирь хотел отмстить за Фокшаны уничтожением русских и австрийцев. Суворов велел принцу Кобургскому передвинуться к Фокшанам и сам перешел в Пучени. По сношению с Потемкиным, Репнину велено было идти на Гассана. Небольшая битва при Сальче испугала турков. Репнину оставалось только преследовать их. Он доходил до Измаила, куда укрылся неприятель, и, не смея отважиться на приступ, удалился к Сальче.
Не таково было положение Суворова. Сентября 6-го принц Кобургский известил его, что вся армия визиря, около 100.000 человек числом, сближалась на него. «Спасите нас!» писал принц Кобургский. Суворов отвечал одним словом на лоскутке бумаги: «Иду!» В полночь выступил он. К досаде его, гроза и дождь, от чего развело большие грязи и разрушило мост на Серет, затруднили переход. Несмотря на то принц Кобургский изумился приходу Суворова, выбежал навстречу ему и называл его спасителем своим.
[110] Суворов осведомился о положении неприятеля. Главная армия визиря стояла в Мартинешти, на реке Рымнике, впадающей в Сереть и параллельно текущей с речкою Рымною, где, в одной линии с Фокшанами, влево от Мартинешти, находился авангард турецкий из 12.000 человек у Т?ргукукули, отделяясь от главной квартиры визирской на 15 верст; между ними, у Крунгумейлорского леса, стояло 15.000 янычар. Суворов предложил исполнить тот же маневр, какой исполнен под Фокшанами, — идти и разбить неприятеля. Число австрийцев и русских было прежнее, не более 25.000. Принц Кобургский ужаснулся, но доверенность его к Суворову была так неограниченна, что он не смел спорить. Войско двинулось за реку Милкову и к утру перешло 28 верст, до речки Рымны. Здесь переправились ниже Тургукукули. Устроив войско шахматом из двух линий пехотных каре и поставя конницу назади, Суворов сам напал на турецкий авангард при Тургукукули, предписав принцу Кобургскому идти влево и удерживать неприятеля, стоявшего у Крунгумейлорского леса.
Переход Суворова был совершен так быстро и тихо, нападение сделано было так внезапно, что когда услышанная вдали канонада распространила тревогу в турецком лагере, никто не верил, что топал-паша русский был тут и осмелился сразиться. Визирь пил кофе, чашка выпала у него из рук при известии:
«Суворов здесь и уже сражается!» Немедленно велел он идти на помощь авангарду. Шпион, известивший его, что за два дня русские стояли спокойно в Пучени, был повешен как изменник: [111] несчастный говорил правду, которую превратили в ложь предусмотрительность и быстрота Суворова.
Помощь, отправленная визирем в авангарду, состоявшая из 5.000 человек, под начальством Османа-паши, бывшего под Фокшанами, прискакала на место битвы поздно. Захваченные врасплох, турки выслали отряд из лагеря. Он был сбит, смят, и не боясь пальбы турков, Суворов устремился на высоты, Турки бежали; часть их обратились с Мартинешти, другая бежала прямо к местечку, попавшись между перекрестным огнем, когда Суворов обратился на помощь австрийцам; Осман спасся бегством. Все укрепления между Тургукукули и Крунгу-мейлором сделались бесполезны. Турки, спешившие от Крунгу-мейлорского леса с отрядом Ссмана, в числе 15.000, попали под пушки принца Кобургского и бежали. Видя гибель отовсюду, визирь двинул от Мартинешти 20.000 и хотя был болен, но сам выехал перед войско в карете. Удар почти 40.000, сплоченных в густую толпу, был опасен. Следуя приказу Суворова, принц Кобургский отстреливался картечами и отражал штыками отважных янычар, пробившихся к его кареям. Шесть раз возобновлялись атаки турков. Принц посылал к Суворову адъютанта за адъютантом. «Скажи, чтобы держались, — отвечал Суворов, — а бояться нечего: я все вижу!» Он дал час на роздых своему войску, двинулся мгновенно и вывел в бой всю линию русских войск, так что составляя с австрийцами прямой угол, она ударила прямо во фланг турков. Напрасно визир, забывая болезнь свою, пересел на лошадь и с кораном в руке уговаривал бегущих, даже велел стрелять в них из пушек — все было тщетно! Толпы турков бежали за лес. Суворов велел очистить лес, где засел неприятель, и, когда союзники вышли на долину, простирающуюся огь леса на семь верст до реки Рымника, вся эта долина представляла зрелище бегства, беспорядка и гибели: Беглецы смешивались с шедшими из-за реки, где находился лагерь самого визиря, и сбивали друг друга взаимно. Все пространство покрыто было мертвыми, ранеными, пушками и обозами. Визирь в отчаянии бежал за реку, во многих местах запруженную трупами людей, лошадьми, пушками, обозом. Картечные выстрелы и конница довершили поражение. Вечерело, когда союзники вступили в лагерь, бывший на левом берегу Рымника. (Принц Кобургский явился к Суворову с своими генералами л офицерами и не знал, как благодарить его. На другой день, рано утром, завладели визирским лагерем, взяли даже шатер его, богато вышитый золотом. Турки бежали к Браилову и не останавливаясь переправлялись за Дунай. Визирь не перенес позора поражения; он умер в какой-то румельской деревне, терзаемый горестью. Число погибших турков полагали более 10.000; весь обоз, 100 знамен, 80 пушек и мортир достались победителям, кроме богатой добычи и запасов. В числе пушек было много австрийских. В дележе их произошел спор: «Отдайте им, — сказал Суворов, — ведь они свое берут. Мы еще себе достанем, а им где взять?» Урон союзников был ничтожный.

[112] Так совершилась знаменитая победа, которую австрийцы назвали битвою под Мартинешти, а русские рымникскою. Она произвела всеобщий восторг в Австрии и России. Император спешил наградить победителей. Суворов возведен был в графы Римской империи; принц Кобургский пожалован фельдмаршалом. Екатерина наградила «своего генерала» по царски: орден св. Георгия 1-й степени, графское достоинство, с названием Рымникского, брильянтовые знаки андреевского ордена, и ему и принцу Кобургскому шпаги, осыпанные брильянтами, с надписью: Победителю визиря, свидетельствовали признательность императрицы. «Всегда и у всякого равно приобрели бы вы победы и награды, — писал Суворову Потемкин, — но не всякий с таким удовольствием, как я, препроводил бы вам награду. Уверься, граф А. В., что я добрый человек и буду таким!» — «C'est а?ес un double plаisir», писал принц Кобургский Суворову, «que je refois le pre¬mier souvenir de votre incompаrаble Imperаtrice pаr les mаins de mon аmi, аuquel je dois le bonheur d'аvoir vаincu les ennemis des illustres empires. Permettez, mon sublime mаitre, que je temoigne a V. E. toute mа reconnаissаnce de lа pаrt glorieuse, que vous mfiritez de cette victoire et des suites fecondes qui en resultant»1. Слава и почести наградили Суворова за прошедшее.
«Comtesse de deux empires (графиня двух империй)», писал он дочери, «у меня горячка в мозгу, да и кто выдержит? Слышала ли ты, сестрица, душа моя: еще de mа mаgnаnime mere рескрипт, на полулисте, как будто Александру Македонскому: знаки св. Андрея тысяч в пятьдесят, да выше всего, голубочка, первый класс св. Георгия! Вот каков твой папенька за доброе сердце! Чуть было, право, от радости не умер!» — Восхищенный своим Александром Диогеновичем, принц де Линь писал Суворову: «Любезный брат Александр Филиппович, зять Карла ХП-го, племянник Баярда, потомок де Блуаза и Моялюка! Ты заставил меня плакать от радости и удивления! Надеюсь вместе с тобою проливать кровь неверных, хочу быть твоим подражателем! Удостой меня немногою дружбою взамен моего жаркого к тебе почтения!» — «Дядюшка потомок Юлия Цесаря, внук Александра Македонского, правнук Иисуса Навина, — отвечал ему Суворов, «уважение, почтение, дружба мои к тебе неизменны, я хочу тебе подражать. Мы так зальем кровью неверных поля, что на них ничто уже не вырастет. Сила решит, а счастие пособит. Мы пожнем толпы врагов, как стенобитное орудие поражает крепости, и я обниму тебя в тех вратах, где пал последний Палеолог, и скажу: видишь — я сдержал слово — победа или смерть! И гром славы нашей наполнит вселенную, вельможа с чистым сердцем, Сюлли Иосифа, осторожный Улисс!»

[113] Принц Кобургский справедливо называл рымникскую битву обильною последствиями. Почти без боя (ибо фокшанская и рымникская битвы были поражения а не сражения) русские очистили все пространство земель до Дуная, заняли Кишенев, Каушаны, Паланку, Аккерман. Сентября 14-го взято приморское укрепление Гаджибей, находящееся на том месте, где через несколько лет заложена была великолепная Одесса. Едва явился Потемкин перед Бендерами, эта крепость, защищаемая 16.000 гарнизона и 300 пушек, сдалась без всякого сопротивления. Не менее успешно воевали австрийцы. Ослабление сил турецких на верхнем Дунае, и ужас, распространившийся между турками после рымникской битвы, дали возможность Лаудону взять Бербир, изгнать турков из Банната, и наконец овладеть Белградом (в конце сентября), за что наградою его был чин генералиссимуса. Принцу Кобургскому велено было занять Валахию. Он без сопротивления вступил в Бухарест. Турки стояли за Дунаем. Войска союзников расположились на зимние квартиры. Русские занимали область от Бендер до Ясс, где была главная квартира Потемкина. Суворов оставался в Берладе. — Но к чему вели подвиги изумительные? Потемкин вел переговоры о мире с Гассаном, возведенным в сан великого визиря, и, мечтая прежде о завоевании Царьграда, с досадою видел, что турки спорят об утверждении за Россиею даже тех земель, коими она уже несколько лет обладала?
Не таких следствий ожидал, да не так хотел и поступать Суворов. «Для чего нейдем мы к Царьграду, когда флот наш в то же время осадил бы султанскую столицу с моря?» говорил он другу своему Дерфельдену. «Надобно пользоваться победою — вперед, вперед! Время всего дороже. Отвечаю за успех, если меры будут наступательные. Для чего меры оборонительные?.. Что еще ждал нам визиря и стоять на месте, бить тупым концом, когда можем колоть острым?» Слова Суворова не были хвастовством: он доказывал их на деле, — не в его воле было исполнить то, что казалось ему так легко для исполнения...
Другие помышления занимали тогда Австрию, Россию, Екатерину, Иосифа, Потемкина. Терзаемый неисцелимою, предсмертною болезнью, униженный несчастным началом войны с Турциею, обманутый во всех своих реформах, видя волнения в Нидерландах и Венгрии, Иосиф хотел мира, требовал спокойствия, совершенно разочарованный в жизни, потерявший всякую систему в политике. Пользуясь его душевным и телесным расстройством, Пруссия оспорила у него первенство в политике, скрепляла союз с Польшею и Швециею, повелительно принуждала Иосифа к миру с оттоманами, даже поставила войско на границе, угрожая войною. Лаудон должен был отложить турецкую войну и принять начальство над австрийским войском, выставленным против прусского. Оскорбленная поступками Пруссии и Польша, видя неспособность Потемкина как полководца, но не решаясь [114] сменить его, досадуя, что победы не принуждают Швецию к миру, и не надеясь более на Иосифа, Екатерина строго подтверждала Потемкину мириться с Турциею, требуя только одного: не унизить достоинства России миром. Другие предприятия увлекали императрицу. Потемкин, дряхлый от трудов, роскоши, пресыщения всеми благами мира и терзаний ненасытного властолюбия, чувствовал изнурение сил, близость смерти (хотя ему было только 56 лет). Чувство честолюбия сохранилось еще в нем, но не прежнего, высокого, соединенного с мечтами о славе и благе отечества, — честолюбия мелкого, соединенного с боязнью видеть себя смененным при Дворе новым временщиком, дожить до опалы, падения, низвержения с той степени силы и власти, на которой стоял он пятнадцать лет. Как самовластитель роскошествуя в Яссах, осыпанный новыми наградами (он был пожалован шефом полка его имени, 100.000-ми рублей, брильянтовым венком в 150.000 рублей, чином гетмана казацких войск), Потемкин замечал явное изменение в поступках Екатерины. Он искал мира с Турциею, вел переговоры и видел неудачу, ибо юный султан, подкрепляемый политикою Англии, Пруссии и Франции, не робел русских побед и понимал, что они ни к чему не поведут победителей при тогдашнем положении европейской политики.
Так прошла зима 1789 года. Император и Потемкин ничего не оканчивали, и ни тот, ни другой не думали о решительных военных действиях. В феврале 1790 года скончался Иосиф. Место его заступил кроткий Леопольд. Медленно начал Потемкин движения русских войск. Леопольд смирил гордость, дотоле изъявляемую Австриею, съехался с королем прусским в Рейхенбахе и договаривался с ним о мире при посредстве Англии и Голландии. Только в дележе не могли условиться. Пруссия требовала себе Данцига и Торуна, с тем, что Австрия возвратит Польше Галицию, за которую обещали Леопольду выторговать у султана часть Валахии. Переговоры шли без участия Екатерины. Не только не требовали ее согласия, но полагали, в случае упорства ее, обратить на нее силы Австрии и Пруссии, подкрепляя Турцию, Швецию и Польшу. При таком отношении, Екатерина уже не думала о Турции. Войну поддерживали для вида. Два корпуса русские придвинулись к польским пределам. Третий собрался на Двине; остальное войско прикрывало Очаков и Бендеры. Только Суворов оставался для действий в Берладе. Желал ускорить переговоры о мире с султаном, австрийцы заняли Орсову, осадили Журжду, но были отбиты, и турки решились остановить неприятеля. Визирь перешел через Дунай в Рущуке с 80.000 войска. Принц Кобургский просил помощи. Суворову велено соединиться с ним. Герой радостно полетел в битву. Без сомнения, турков ожидала гибель, тем более, что принц Кобургский имел до 45.000 войска, но судьба вырвала у Суворова новую победу! Смотря по слухам о приближении визиря и успехах или замедлении переговоров с султаном [115] австрийцев, Потемкин то подвигал, то останавливал Суворова. Июля 10-го Суворов был уже в Килиенах — и простоял здесь две недели; двинулся до Гинешти — и стоял месяц; в два дня перешел 70 верст до Низапени — и снова месяц бездействовал. Наконец велено было сражаться. В три дня пролетел Суворов 126 верст, до Афумача, близ Бухареста, увиделся с другом своим, принцем Кобургским, расположил план битвы... еще несколько часов, и битва огласила бы берега Дуная! Но вместо того принц Кобургский получил известие о мире Австрии с Турцию и приказ о немедленном очищении Валахии. Потемкин ужаснулся, видя, что Суворов остается с малым корпусом против визиря, и спешил возвратить его. «Австрийцы кончили, мой милостивый друг!» писал он. «Только что курьер приедет к вам, вы в свое место !» — «Если и не кончили еще австрийцы», писал он вторично, «идите обратно. Для чего драться и терять людей за землю, которую уже решено отдать?»
Надлежало повиноваться, и Суворов повиновался. Принц Кобургский плакал, прощаясь с ним. Суворов отошел в Килиены и в конце сентября стал у Максимени, в 35 верстах от Галаца. Потемкин просил его совета о военных действиях. Суворов предложил ему овладеть устьями Дуная посредством гребного флота, взять Тульчу и Исакчу, а потом с помощью флота овладеть Измаилом, Браиловом, и угрожать туркам переходом за Дунай. Суворов ждал после этого приказа — его не было. Потемкин молчал, вел переговоры и строго запрещал все неприятельские действия. Только флоты русский и турецкий сражались между собою. Между тем августа 3-го кончилась война с Швециею верельским миром. Наступила осень. Потемкин решился действовать.
Непостижимо, почему не хотел он препоручить исполнения дела Суворову! Неужели справедливы были подозрения, что Потемкин завидовал ему? Кажется, и сам Суворов разделял мнение других. В октябре получил он письмо друга своего, принца Кобургского. Выступая из Валахии, принц Кобургский писал: «Ничто не печалит меня так, как разлука с вами, другом моим: я узнал вас при важных событиях, люблю как человека, уважаю как героя. Продолжите дружбу вашу. Не имел я сил проститься с вами лично. Никогда не будет у меня такого, как вы, друга, и никого более вас не буду я уважать во всю жизнь мою!»
Между тем по приказанию Потемкина осаждали Килию и обложили Измаил. Рибас очистил Дунай от турецких лодок. Килия сдалась Гудовичу октября 18-го. Гудович обратился к Измаилу, пока Рибас занимал Тульчу и Исакчу. Потемкин думал угрозами взять Измаил, но Измаил был не Килия, не Тулча и не Исакча. Грозные стены его защищал сорокатысячный гарнизон, под начальством сераскира, поклявшегося умереть, а не сдаваться. Генерал-майор М. Л. Кутузов, бессмертный впоследствии великою войною 1812 г., начал осаду. Ноября 20-го Гу¬дович [116] донес Потемкину о невозможности взять Измаил в настоящем году. «Вижу пространные толкования, а не вижу вреда неприятелю», отвечал ему Потемкин и 25-го ноября послал приказ Суворову взять Измаил. Ответ Суворова состоял в словах: «Получа повеление, В. С., отправился я к Измаилу. Боже, дай помощь свою!»
Но русские уже отступили от Измаила, не дожидаясь распоряжений Потемкина, изнуряемые осеннею непогодою, болезнями, недостатком запасов и снарядов. Потемкин, всегда раздумчивый и робкий, когда надлежало действовать, испугался следствий своего приказа Суворову и, уведомляя его об отступлении Гудовича, писал: «Получив известие об отступлении русских войск от Измаила, предоставляю В. С. решить: продолжать или оставить предприятие на Измаил? Вы на месте. Руки у вас развязаны, и вы, конечно, не упустите ничего, что способствует пользе службы и славе оружия».
Таким образом на отчет Суворова отдан был подвиг, огромность коего доныне изумляет смелых и опытных воинов. Граф Дибич, находясь в Андрианополе, вблизи Царьграда, говорил: «Взятие Измаила почитаю я самым отважным делом в военной истории — я не решился бы на него!» Суворов, решаясь на взятие Измаила, клал в таинственную урну судьбы славу сорокалетних подвигов, более — самую жизнь свою, ибо позора неудачи не мог бояться рымниковский герой: он решался не пережить его. Но дабы судить о высоком решении Суворова, надобно знать, что был тогда Измаил.
Эта громадная крепость, по обширности своей названная турками орду-калеси (крепость сбора войск), занимала в окружности 10 верст и, составляя треугольник, примыкалась одною стороною к Дунаю, где ограждала ее каменная стена; с других сторон был земляной вал, в 4 сажени вышиною, со рвом в 7 сажен глубины; 250 пушек и 40.000 гарнизона (в том числе наполовину было спагов и янычар) охраняли Измаил, под начальством сераскира Аудузлу-паши, старика, поседелого в битвах. При нем было несколько пашей и находился брат крымского хана, Каплан-Гирей, с шестью юными сыновьями. Надобно вспомнить об отчаянной храбрости турков при защите крепостей: робкий беглец в поле, оттоман непобедим за стенами крепости! Для взятия Измаила у Суворова было 28.000 войска, унылого, ослабленного недостатками, наполовину состоявшего из казаков. Время было ужасное: грязь и холод отнимали средства действовать.
После первого ответа Потемкину, посланного из Галаца, Суворов сел на казацкую лошадь и на другой день с отрядом казаков был уже под Измаилом (2-го декабря). «К Измаилу я прибыл», написал он немедленно к Потемкину. Войска уже отступали. Суворов приказал воротиться. Двусмысленное повеление Потемкина растолковал он по-своему: «Воля отступать и не отступать, следовательно отступать не приказано.» «Без особого [117] повеления вашего безвременно отступить было бы постыдно», писал он Потемкину, от 3-го декабря. «Ничего не обещаю. Гнев и милость Божия в его провидении; войско пылает усердием к службе!»
Суворов не обманывал. Одно волшебное имя его уже переродило всех. На военном совете те самые люди, которые приходили в отчаяние за два дня, положили единодушно: «штурмовать Измаил — блокада бесполезна; спрашивать повелений не нужно; отступать предосудительно». Платов, славный в войне 1812 года, как младший изо всех, первый подписал решение совета и первый подал голос: «штурмовать» «Хорошо, помилуй Бог, хорошо!» воскликнул Суворов, обнимая его. «Сегодня молиться, завтра учиться, послезавтра — победа или смерть!» вскричал он, когда утверждено было общее решение. К сераскиру послали декабря 2-го требование о сдаче. Он советовал русским «убраться поскорее, если не хотят погибнуть от холода и голода». Послали еще раз. «Скажи Суворову, — был ответ сераскира, — что прежде небо упадет на землю и Дунай потечет кверху, нежели я сдам Измаил!» Между тем русские деятельно готовили фашины и лестницы. Суворов сам учил солдат, как ставить лестницы, как лезть на стены и сражаться. Утром 10-го числа, желая занять внимание турков, открыли пальбу с флота [118] и с двух батарей. Вечером она смолкла. Сильным морозом скрепило грязь. Войско было готово. Пала темная ночь, последняя для стольких тысяч храбрых! Все войско русское делилось на три отделения, и в каждом было по три колонны. Первым отделением начальствовал генерал-поручик Потемкин (П. С.), вторым — генерал-поручик Самойлов, третьим — Рибас (бывший тогда контр-адмиралом и снова изъявлявший Суворову прежнюю дружбу). Начальниками колонн были: генерал-майоры Львов, Ласси, Мекноб, Безбородко, Кутузов, Арсеньев, бригадиры Платов, Орлов, Марков, атаман запорожский Ченега. Волонтерами при войске находились: сын принца де Линя, эмигранты: герцог Фронсак (впоследствии достопамятный герцог Ришельё, градоправитель одесский и министр Людовика Х?III-го), граф Ланжерон (герой 1812 года), граф Валериан Зубов, брать любимца императрицы. Нельзя не удивляться, читая подробности диспозиции штурма: каждому предписывалось в точности назначение его. Ни в городе, ни в лагере русских никто не спал. Полки двигались. Осажденные готовились, уведомленные от перебежчиков о наступающей грозной минуте. Суворов объезжал войско; говорил с офицерами и солдатами; являлся всюду. Радостно приветствовали его солдаты. В три часа взлетела ракета — все взялись за оружие; в четыре часа другая — построились; в пять третья — и в одно мгновение колонны двинулись к Измаилу. Стены Измаила вспыхнули опием, и скоро крики Ура!, Алла! показали начало неслыханного воинского подвига...

Везувий пламень изрыгает,
Столп огненный во тме стоит,
Багрово зарево зияет,
Дым черный клубом в верх летит;
Бледнеет Понт, ревет гром ярый,
Ударам в след гремят удары,
Дрожит земля, дожд искр течет,
Клокочут реки рдяной лавы —
О Росс! таков твой образ славы,
Что зрел под Измаилом свет!

Так описывал взятие Измаила Державин. Не будем рассказывать подробностей, довольствуясь немногими чертами. «В Измаиле не крепость была взята, но истреблена была сорокатысячная армия, защищенная укреплениями», говорил Потемкин в донесении. Победители сами изумлялись, когда днем осматривали рвы и налы, по которым перешли ночью под губительным огнем неприятелей. Первый взошедший на стены был майор Неклюдов, вызвавшийся идти с охотниками. Прежде всех достигла на вал колонна Ласси. Бросив лестницы, солдаты лезли без них, втыкая в вал штыки. В одном месте русские дрогнули, — среди них явился священник и именем Бога Победодавца, держа в руке крест, повел их вперед. Колонна Кутузова остановилась. Он известил Суворова о невозможности идти далее. «Скажите Кутузову, что я жалую сто комендантом Измаила! отвечал Суворов. «Мы друг друга знаем», говорил Суворов после [119] взятия Измаила, «ни он, ни я не пережили бы неудачи!».
В 8 часов утра русские овладели всеми внешними укреплениями, но им предлежала битва не менее страшная. Каждая улица, каждый дом были оспариваемы с оружием в руках. Каплан-Гирей сражался, окруженный своими сыновьями; пятеро из них пали в его глазах, и на трупы их последний пал отец! Сераскир убит в свалке. Сражались даже женщины, ибо пощады не было; только один человек ушел из Измаила и принес визирю весть о взятии русскими непобедимой крепости: до 23.000 турков было убито, и только до 5.000, и то большею частью раненых, взято в плен. В числе убитых было около 60 пашей. В 4 часа пополудни Измаил лежал безмолвною могилою, опаленный пожаром, залитый кровью, заваленный трупами, и Суворов писал императрице: «Гордый Измаил у ног В. И. В.», а к Потемкину: «Не бывало крепости крепче, не бывало обороны отчаяннее обороны Измаила, но Измаил взят; поздравляю В. С.».
Из 28.000 русских было убито до 4.000, ранено 6.000; из 650 офицеров убито и ранено до 400. В числе убитых были: бригадир Рибопьер, 7 полковников, 8 майоров; в числе раненых: 5 генералов (из них Мекноб умер от раны), 12 полковников и подполковников, 24 майора. Добыча войску досталась несметная: огромные запасы хлеба, пшена, кофе, рыбы, скота, лошадей. Имения турков свезены были в Измаил для сохранения из Килии, Аккермана, Хотина, Бендер. Из числа [120] жителей уцелело 6.000 женщин и детей, 2.000 молдаван и армян, 200 татар, 500 жидов. Знамен и древков знаменных, с коих знамена сорвали в драке, взято было 595, пушек — 232. На другой день Суворов пел благодарение Богу в церкви греческого монастыря св. Иоанна и подле могилы Вейсмана похоронил Рибопьера. Шесть дней очищали город. Трупы турков бросали в Дунай. Через два дня был пир на корабле у Рибаса; потом пировали у генерала Потемкина. Через неделю войско пошло на зимние квартиры. Суворов отправился в Галац по-прежнему, верхом, на казацкой лошадке.
Взятие Измаила поставило имя Суворова выше всех его современников. Он не скрывал, что гордится своим подвигом, не скрывал и своего негодования, когда при первом личном свидании Потемкин встретил его словами: «Чем могу наградить тебя, Александр Васильевич?» «Кроме Бога и императрицы никто наградить меня не может: я не купец и не торговаться с вами приехал!» отвечал Суворов. Пора было высказать истину Потемкину! Суворов уже не боялся его и не думал о том, что гордый временщик оскорбится. Они расстались холодно. Императрица звала Суворова в Петербург в январе. Он отправился в столицу и был пожалован в подполковники гвардии Преображенского полиса. Награда была не щедрая за подвиг неслыханный, [121] ибо подполковников гвардейских считалось тогда одиннадцать: фельдмаршалы Разумовский, Румянцев, Потемкин; генерал-аншефы — два Салтыковых, Брюс, Репнин, Прозоровский, Мусин-Пушкин, Долгорукий, — Суворов был младший из всех. Ожидали, что Суворова наградят чином фельдмаршала, но Потемкин не хотел, изъявил Суворову немилость свою и уже не прощал его. В феврале 1791 года приехал Потемкин, в последний раз, в Петербург. Все раболепствовало перед ним, хотя власть Зубова усилилась. Императрица казалась по-прежнему внимательною к Потемкину; приписывала ему все успехи войны, велела сенату заготовить особенную грамоту, воздвигнуть дворец и перед ним поставить памятник Потемкину; пожаловала ему фельдмаршальский мундир, обшитый брильянтами. О Суворове не было сказано ни одного слова. Потемкин приготовил великолепный пир в Таврическом дворце и удивил столицу роскошью своего пира. При звуках музыки пели тогда: Звук Измайла раздается (известный Польский: Гром победы раздавайся — слова Державина, музыка Козловского), а покорителя измаильского не было на пире! За три дня Екатерина призвала его к себе, говорила с ним и как будто невзначай сказала: «Я пошлю вас, А. В., в Финляндию». Суворов понял, бросился к ногам ее, поклонился ей в землю, возвратясь домой сел в почтовую тележку и уже из Выборга написал императрице: «Жду повелений твоих, матушка!» Суворов надеялся однакож, что его обратят в действующую армию, и с огорчением увидел, что ему препоручили укрепление шведских границ, когда Потемкин снова отправился воевать. Забот о войне было ему однакож немного, ибо до приезда его было все кончено: Репнин разбил визиря за Дунаем, под Мачином, 27-го июля и подписал мир 31-го июля. Россия удовольствовалась землями по Днестр, подтверждением кучук-кайнарджийского договора и дополнительной конвенцией о Крыме и татарах, заключенной в 1783 году. Не так думал Потемкин кончить войну, начиная ее в 1787 году! Он жил после этого недолго, томился тяжкою, предсмертною болезнью два месяца, хотел «умереть в своем Николаеве», поехал туда, и на 38-й версте от Ясс неумолимая судьба ждала его — час смерти сблизился. Потемкин велел вынести себя из кареты — на землю разостлали плащ, положили на него умирающего, — и октября 5-го 1791 года не стало Потемкина.
Румянцев, живший в своем уединении, заплакал и сказал: «Потемкин был враг мой, но человек великий!» Немного лет жизни оставалось Румянцеву и Екатерине, но время мчалось и приносило новые события, когда «травой забвения» зарастали поля Кагула, степи Очакова, следы битвы рымникской и развалины измаильские... Мечты лелеяли живых. Память добрая или худая до могилы означали бытие отживших. «Ce человек, ce образ мирских сует — беги от них, мудрый!» писал Суворов в ответ на уведомление о кончине Потемкина, когда вдохновенный современный ему бард века Екатерины восклицал в поучение современникам:[122]

Чей одр — земля, кровь — воздух синь,
Чертоги — вкруг пустынны виды?
Не ты ли, счастья, славы сын,
Великолепный князь Тавриды,
Не ты ли, с высоты честей
Внезапно пал среди степей?

исчисляя дела и подвиги Потемкина и изображая дивный жребий его в поэтических картинах. Но кто внемлет поучительному голосу мудрости, когда жизнь обольщает своею прелестью?

 

 

Примечания

 

*) «С удвоенным удовольствием получаю я первый знак памяти вашей несравненной императрицы через вас, моего друга, коему одолжен счастием победы над врагами знаменитых империй. Позвольте, мой великий учитель, засвидетельствовать В. П. всю мою благодарность за славное участие, которому одолжены мы победою и обильными следствиями, от нее происшедшими».

 


Назад

Вперед!
В начало раздела




© 2003-2018 Адъютант! При использовании представленных здесь материалов ссылка на источник обязательна.

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru