: Материалы  : Библиотека : Суворов : Кавалергарды :

Адъютант!

: Военнопленные 1812-15 : Сыск : Курьер : Форум

Полевой Н.А.

История князя Италийского, графа Суворова-Рымникского,

генералиссимуса российских войск

Типолитография Т-ва И. Н. Кушнерев и К°. Москва, 1904.

 

ГЛАВА VIII.

Суворов в Финляндии. — Участь Польши. — Начало революции. — Раздел Польши в 1793 году. — Косцюшко. — Восстание Польши в 1794 году. Поход Суворова.

[123] Суворов мог почитать свое назначение в Финляндию почетным удалением по воле Потемкина. Императрица смягчила такую неожиданную немилость к покорителю Измаила предлогом важного поручения, приказывая Суворову осмотреть всю шведскую границу и представить план об ее укреплении. Недавно конченная война показывала надобность подобного распоряжения, но неужели победителю при Рымнике и покорителю Измаила должно было заняться строением пограничных укреплений, когда новыми победами надлежало исторгнуть мир у неприятеля, трепещущего при его имени? Суворов был награжден, но за мачинскую победу Репнин получил Георгия- I-й степени, и имя Репнина славили, как довершителя войны, а что была мачинская победа против побед Суворова? Через месяц Суворов возвратился из Финляндии и представил отчеты и планы. Ему велено было исполнить по представленным планам и заняться устройством границ, состоя под начальством графа Н.И. Салтыкова, тогдашнего начальника [124] военного департамента. Суворов повиновался, и о грустью видел, что по кончине Потемкина начальство над армиею предложили Румянцеву. «Я ближе к смерти, нежели к животу, отвечал Румянцев. «Бури жизни и слабость души не позволяют мне принять меча. У вас, Государыня, в изобилии герои; они воззрят гордым оком и несытым сердцем, если я сравнюсь с ними. Гроб, а не украшения мне приличны !» Не так думал Суворов. Старец шестидесяти лет, он одушевлялся жаждою чести и славы. Общее внимание обращено было тогда на дела с Польшею и Пруссиею. Там началась война, а Суворова там не было! Он не вытерпел, осмелился просить себе места в действующей армии. К удивлению его, императрица подписала на его письме: «Польские дела не требуют графа Суворова». Ему велено командовать флотом и войском в Финляндии: весь флот состоял из сотни лодок и 16-ти мелких судов, а войско из 25.000 человек. На войну с Швециею не было никакого повода. «Томлюсь в бездействии», писал Суворов своему племяннику, «смотрю на Турцию, на Польшу — мечтаю — по почте могу быть всюду обращен!» — «Что затеяли со мною делать?» писал он в 1792 гаду. «В прошлом году я считал у себя по пятам князя Гр. Ал., а теперь кто меня преследует? Поле битвы — моя стихия, а меня заставляют глядеть из-за кулис на триумф Терситов! Для чего подчинять меня зависимости других? Порабощения не могу терпеть! Неужели преследуют меня из угодности к бабушкину старшинству ? Но за мной старшинство лет вступления в службу и служба моя. Уступаю диалектику денщикам, но им можно бы успокоиться и не кричать в чертогах, видя, что меня уже поравняли с побочными талантами!»
Так грустил герой в бездействии, преследуемый ничтожною интригою. Но между тем, свято исполняя долг свой, он неусыпно заботился о вверенном ему деле. В Финляндии нашел он все запущенным: войско в неустройстве, злоупотребления во всех частях. Два года провел он там в беспрерывных разъездах. Под его надзором устроены были бастионы Нейшлота; на Кюмени воздвигнул он крепости Озерную, Утти, Ликолу и защитил Рогенсальм крепостью Кюменгардскою, так что с другими укреплениями Рогенсальм сделался оплотом русской Финляндии. Строжайшая дисциплина и беспрерывное ученье солдат занимали его. Суворов показал здесь познания свои в инженерном искусстве. Бывши однажды на флоте, он просил моряков сделать ему экзамен, и получил аттестат на звание мичмана. «Если Рибас с суши попал на море», говорил он после того, «видите, что и я могу, если бы захотел, служить Нептуну!» Простив вероломство Рибаса, Суворов не любил его и называл умником. Говоря однажды о князе М. Л. Голенищеве-Кутузове, он сказал: «Кутузов умен: его и Рибас не обманет!» Кутузов доказал в 1812 году, что он был столь же, если не более, ловкий дипломат, сколь великий полководец. «Победить Наполеон меня может, но обмануть — никогда!» говорил Кутузов, стоя на биваках за [125] Москвою и заставляя Наполеона томиться на московском пожарище.
Слова и отзывы Суворова не могли нравиться Терситам, после смерти Потемкина управлявшим интригою при Дворе, где перед Зубовым и его клевретами так же все преклонялось, как некогда перед Потемкиным. Донесения Суворова о беспорядках, найденных им в Финляндии, при чем не щадил он сильных того времени, возбудили жестокое гонение. На Суворова взводили клеветы, старались осуждать все его распоряжения, ставили ему в вину изнурение солдат ученьем. Приказ его: «отменить гошпитали», перетолковали своевольством, утверждая, что госпитали не-обходимы при нездоровом климате Финляндии, где люди беспрерывно страдают скорбутом. Суворов оправдывался, опровергал клевету и не щадил никого — даже любимцев Зубова. «Ученье необходимо», писал он, «но только было бы с толком и кратко. Солдаты любят его». «Говоря отменить, я разумел: опорожнить гошпитали оздровлением. Не терплю гошпиталей! Тот их любит, кто не радеет о здоровье солдата. Минералы и ингреденции не по солдатскому воспитанию. И что сделает один медик при сотне больных? По вступлении моем в управление Финляндиею, я нашел тысячу человек в двух гошпиталях, — теперь их остается только 40. В гошпиталь следуют у меня чахотка, водяная, камень, да... а остальное должно лечить в артелях. Кислая капуста, табак, хрен — и нет скорбута! Из больных переводить в слабые, из тех — в хворые, из сих — в прохладные, а там — в роту, и солдат здоров! У меня правило: в полку — от 8-ми до 20 больных, а если больше — свидетельство и виноват!» — «К чему ваши бестолковые ведомости, которыми доказываете вы свое недоумие? Зачем проситься вам в роту? спросил я у капитана З***. Разве у меня вам худо? Скажите по совести. — Мне там тысяча рублей дохода, отвечал он. — От чего? — От мертвых солдат! — В Херсоне капитанам приходило по 2.000 такого дохода. Прикажите хоть рубашки отпускать повернее: вот от этого скорее разведутся бальные, а не от отмены лазаретов!» — «За плевелы на меня я потребую разбирательства, если моих объяснений не довольно против клевет, недоумений и ложной молвы: честь службы мне священна!»
Видя, что невозможно сладить с неугомонным стариком, когда императрица, терпя мелкую интригу, не выдавала его на погибель врагов, почли лучшим средством удалить его в какое-нибудь почетное назначение. В 1792 году Суворов приехал в Петербург и получил повеление императрицы «принять под начальство войска, расположенные в Екатеринославской губернии, Тавриде и новоприобретенных областях, приводя к исполнению все предложенные о безопасности границ укрепления». Он поехал по назначению. Без него торжествовали в Петербурге второй раздел Польши и мир с Турциею в 1793 году. Репнин и Салтыков были представителями победителей Турции и Швеции. Повелено было воздвигнуть памятник Потемкину. Кончина Екатерины [126] разрушила это предприятие. Только бедная, забвенная пирамида означила в степях Бессарабских место, где скончался Потемкин.

Среди великих наград другим не забыли Румянцева и Суворова, но — только не забыли. Румянцеву пожалована была шпага с брильянтами, Суворову прислали брильянтовые эполеты и перстень, и на выбор его предоставлен был крест св. Георгия 3-й степени, «да возложит на отличившегося наиболее храбростью». Не знаем, кому отдал его Суворов.
Деятельно занимался между тем Суворов устройством крепостей и ученьем войск. Он ждал событий, когда меч его потребуется для решения запутанных вопросов современной политики и дипломатики. Учредив главную квартиру свою в Херсоне, объезжал он границы и осматривал крепости так усердно, как будто век был только инспектором гарнизонов. Число войск, вверенных ему, простиралось до ста тысяч. Они расположены были по турецким границам и в Новороссийском крае. Рибас строил Одессу под надзором Суворова. К этому времени относится любопытный рассказ нашего поэта-партизана Дениса Давыдова. Он был тогда ребенком лет девяти. Отец его командовал Полтавским легко-конным полком. Суворов неожиданно примчался в курьерской тележке, осматривал войска, и между прочим смотрел полк Давыдова. Маневрируя с полками, он скакал по полю во весь опор, без мундира, в белой рубашке, в ботфортах и в солдатской каске. Ему указали на маленького Дениса и брата его. «Любишь солдат?» спросил Дениса Суворов. «Люблю Суворова — с ним и солдаты, и победа, и слава!» отвечал восторженный Денис. «О, помилуй Бог! Удалый, удалый! Он будет военный: я не умру, а он [127] уже выиграет три сражения!» вскричал Суворов. После маневров был обед, в восемь часов утра. Суворов окатился холодною водой, надел свой аншефский мундир и ордена, шутил за обедом, а вечером примчался на почтовых в Херсон. Тележку, на которой приезжал он, отец Давыдова хранил как драгоценность. Она пропала в Бородине, бывшем поместье Давыдовых.
Суворов ждал, когда он понадобится – и дождался. Орел громовержец, мгновенно разорвал он тогда путы ничтожных интриг. Отечество на него возлагало надежды: Екатерина звала его, и новый подвиг его напомнил Измаил! Здесь должны мы обозреть ряд событий, о коих упоминали мимоходом, событии, приготовленных издавна, но ознаменовавших собою конец XVIII-го века и окончание царствования Екатерины. С ними связано разрушение Польши мечом Суворова. Они увлекли его чрез несколько лет на поля Италии.
Семилетняя война и дела Европы до кончины Фридриха Великого составляли события, относившиеся к прежней, обыкновенной истории Европы: то были частные вражды, расчеты государств, решения вопросов о политических выгодах и взаимных отношениях. Так Семилетняя война утвердила Пруссию в числе сильных Европейских держав. Вражда против нее Австрии и желание преимущества в делах Европы были причиною раздоров Иосифа с Фридрихом и Екатериною, первой турецкой воины, первого разделения Польши, примирившего Пруссию, Австрию и Россию, и смятений, возбужденных дедами Иосифа в Баварии и Фландрии. По кончине Фридриха политика Австрии переменила неприязнь на дружбу и союз с Россиею, но отношения европейских держав были прежние. Россия старалась утвердить власть [128] свою на Черном море второю турецкою войною. Союз Екатерины с Иосифом возбудил опасения и неприязнь Пруссии против России и Австрии. Отселе происходило вмешательство Пруссии в войну турецкую. В Польше видела Пруссия средство против своих союзников, и самобытность Польского государства, на разрушение коего наложил руку Фридрих Великий, сделалась предметом заботливости прусских дипломатов.
Среди этих разнородных политических отношений заколебалось разрушительным переворотом одряхлевшее царство Людовика XVI-го, и повторяя слова поэта,

.... лилий трон у галлов над главами
Разгрянулся в куски и вспыхнул, как вулкан.

Пожар его осветил Европу и вывел на позорище истории события дотоле неслыханные. Уже не частные выгоды государств, не расчеты политических отношений сделались основанием их, но волнения переворота векового и всемирного, наименованного в новейшей истории революциею.
Не здесь указывать на причины, произведшие этот губительный переворот, начиная с борьбы Европы против Людовика ХIV-го) до устремления европейцев к реформе во всех знаниях, во всех идеях, с войны американских колоний против Англии до финансового и политического упадка Франции при Людовике ХVI-м. Безотчетные идеи о свободе, вольности, равенстве обуяли Европу. Судьбами непостижимыми явились люди, явились и случаи, коими осуществились мечты нововводителей, смешались все расчеты политические, все страсти человеческие, все отношения государств: враги стали помогать врагам, друзья — губить друзей, благие мысли — обращаться во зло, и зло — приносить плоды добра. Ряд новых деятелей явился повсюду. Философ Кант, насмешник Вольтер, добродетельный Франклин, развратный Мирабо, экономист Смит, мечтатель Руссо, республиканец Неккер, юрист Монтескье, герой Вашингтон, честолюбивый Питт, хитрый Фридрих, беспокойный Иосиф, слабый Карл IV-й, юный Селим III-й, миролюбивый Леопольд, воинственный Густав III-й, дипломат Тугут — какой ряд разнообразных деятелей Провидения, бессознательно исполнявших волю Его! «Это восстание!» говорил Людовик ХVI-й, услышав о возмущении народном. «Нет, государь, не восстание, а переворот!» отвечали ему (C'est unе révolte. — Non, sire, ce n'est pаs unе révolte, c'est unе révolution). И что же? Таков человек! Когда Европа видела войско французов в Америке, видела короля французского призвавшим на совет всю Францию, видела осуществление того, что за несколько лет считалось мечтою несбыточною, все понимали, что видят события необыкновенные, и никто не помышлял, что наступает время дел вековых, новый период истории человечества! Политика Европы продолжалась прежняя; беспечно дремали народы, частные интересы увлекали европейскую дипломатику... Так Леопольд и Фридрих-Вильгельм взаимно уступали друг другу различные требования, утвер¬ждая, [129] что все дела Европы должны оставаться на прежнем положении (in stаtu quo), а Екатерина мирилась с Швециею и Турциею и готовила решение участи Польши. События последних лет убедили ее, что доколе останется Польша самобытною, она всегда будет «горном, опасным для соседственных держав» (как говорил посол ее на варшавском сейме). Еще до восьми миллионов жителей и до десяти тысяч квад. миль пространства составляли Польшу, но она была опаснее прежнего существенными изменениями, какие совершились в ней в течение двенадцати лет, после первого раздела ее в 1775 году.
Важные перемены произошли в эти годы в Польше. К неприязни против русских присоединились новые западные разрушительные идеи и возродили мысль о скреплении внутреннего состава Польши. Пруссия подкрепляла эту мысль по расчету политики. Едва Станислав при свидании с Екатериною в Каневе возобновил уверения в своей покорности, Екатерина увидела нарушение его обещаний. Она потребовала союза Польши против Турции при войне, начавшейся в 1787 году. Сейм польский отверг ее предложение. Пруссия подкрепила отказ Польши объявлением, что войну поляков против Турции почтет она объявлением войны Пруссии (в октябре 1787 года.) Но здесь было только начало важнейших событий. Когда Екатерина и Иосиф воевали с оттоманами и Швеция принялась за оружие, ободренная союзом Пруссии шумно восстала Польша. Прежняя польская конституция была разрушена. Престол объявлен наследственным. Вмешательство других держав во внутреннее управление Польши было отвергнуто. Трактат с Пруссиею и соглашение Австрии утвердили все эти распоряжения, и 3-го мая 1791 года торжественно объявлена была в Варшаве новая польская конституция. Согласия Екатерины не спрашивали. Она молчала, оканчивала дела с Швецию и Турциею, придвинула сильное войско к Литве, но, казалось, не думала о Польше. Страшно загремели тогда бури Запада. Европа забыла Польшу.
Свирепство партий, восстание в областях, разрушение Бастилии, начало эмиграции французской, бунт версальский, бегство короля, насильственное возвращение его, клубы якобинцев, конституция 3-го сентября 1791 года, начало законодательного собрания, 10-го октября 1791 года — показали наконец монархам Европы опасность, грозившую коренным основаниям власти и общественного устройства. Пруссия и Австрия оставили прежние вражды свои. На пильницком совещании императора Леопольда с королем прусским (в августе 1791 года) положено было утишить опасные волнения Франции. В июле 1792 года началась кровавая, страшная брань народов, коей суждено было продолжиться 25 лет, поколебать троны, увлажить кровью Европу и отразиться на судьбе всего мира. Соединенные австрийские и прусские войска двинулись во Францию.
Тогда-то, предоставляя будущему решить события на Западе, грозно напомнила Екатерина о своеволии распоряжении во внутреннем [130] управлении Польши и потребовала отчета во всем совершившемся в последние годы. Волнуемая раздорами и междоусобиями управляемая ничтожным Станиславом, лишенная союзников, угрожаемая Екатериною, сдвинувшею к границам ее огромные силы, Польша сознала опасность, грозившую ей. Российские войска вступили в Польшу. Станислав первый начал просить пощады. Екатерина была неумолима.
Опасность соединила поляков. Они хотели защищаться. Войско польское состояло из 45.000 человек. Недостаток средств, несогласие защитников, политика Екатерины скоро разрушили слабую защиту Польши. Битвы под Зеленцами (июня 18-го) и под Дубенкою (июля 17-го), где усилия храбрости не устояли против превозмогающей силы, привели русских в Варшаву. Станислав, как в 1768 году, был пленником русских в своей столице. Посол Екатерины управлял Варшавою и государством. Племянник Станислава, Иосиф Понятовский, явился в Петербурге, предлагая условия мира. Еще могли ожидать, что Австрия и Пруссия вспомнить свои ручательства за безопасность Польши, но несчастные события войны союзников с Франциею лишили Польшу последней надежды.
В Вене и Берлине ждали известий о легких победах, взятии Парижа, укрощении Франции. Учению Фридриха, принц Брауншвейгский предводил союзною стотысячною армиею. Уже в полях Шампани стояли полки прусские и австрийские. Буйство французов превращалось в нечестивую ярость, и Европа увидела все ужасы революции. Кровожадный конвент заступил место королевской власти. Франция была объявлена республикою. Добродетельный Людовик XVI-й повергнут в темницу. Ужас казней двинул французов на поля битв. Миллион солдат стал под трехцветные знамена властителей Франции. С именем свободы рабы и жертвы тирании смешались со своими тиранами, и тактика стройных войск Пруссии и Австрии уступила толпам революционным. Победами французов и поспешным отступлением союзников кончился поход, на который истощены были финансы Пруссии. Европа содрогнулась, видя, как страшно потекло пламя революции за пределы Франции. Ниспровергая все, что дотоле чтили народы, французы возложили цареубийственную руку на Людовика ХVI-го и его семейство: он, супруга, сестра его погибли на плахе, сын умер в тюрьме. Разрушая трон, мятежники отвергли христианскую веру и с мечом, пожаром и окровавленным знаменем бунта, призывая народы к несбыточному равенству, ринулись в пределы Голландии и Италии. Поход принца Кобургского, бывшего товарища Суворова под Рымником, был еще неудачнее похода принца Брауншвейгского. Тогда увидели всю Европу, соединившуюся против чудовища революции. Англия сделалась душою союза. Сардиния, Италия, Неаполь, Пруссия. Австрия, Португалия, Тоскана соединились на войну, когда Франция, вызывая на бой Англию, Испанию и Нидерланды (в феврале и марте 1793 года), без объявления войны заняла в Италии Савойю и Ниццу. Германия [131] приступила к общему союзу. Всюду загремело оружие. Пламя войны обнимало полсвета: загорелась в Европе, Азии и Америке.
Среди этих громовых потрясений Европы решалась участь Польши. Воля Екатерины была неизменна. Она определила более прежнего ограничить Польшу и сделать ее вовсе незначительною и неопасною: решен второй раздел Польши. Когда прусский король снедаем был грустью и страхом после неудачного похода во Францию, Екатерина, принимая участие в союзе народов против Франции, указала ему на близкую опасность, если оставить Польшу, гнездо мнимой свободы и революционных идей. Дотоле ревностный союзник Польши, видя невозможность противиться воле Екатерины, рассчитывал выгоды от согласия с нею, ценою коего покупал союз России против Франции, король прусский согласился на все предложения. Войска прусские заняли Познань, Калиш, Ченстохов, Плоцк, Данциг, Торунь. Апреля 9-го объявлен новый раздел Польши. За Пруссиею утверждались занятые ею области. Екатерина присоединяла к России земли, лежащие на восток от границ Курляндии до Австрийской Галиции. Польша ограничивалась 4.000 квадр. миль и 3-мя миллионами народонаселения. В этом небольшом участке восстановлялись прежняя конституция, выборы королей, свобода голосов. Число польских войск ограничивалось 15.000-ми. Польша признавала покровительство России.
Казалось, кто мог противиться определению Екатерины? На гродненском сейме, 22 декабря 1793 года, утверждена была воля русской царицы. Польшу занимали сильные прусские и русские войска. Варшаву стерег русский гарнизон. В Петербурге торжествовали легкое приобретение обширных областей, не помышляя, что кровавою ценою надлежало еще купить их. Отчаяние поляков, всеми оставленных, заступило место силы; решительность не пережить падения отечества — все надежды. Еще живы были старые товарищи Пулавских, и Польша взволновалась последним восстанием.
Малаховский, бывший президент сейма, Коллонтай, последователь революционных идей, Игнатий Потоцкий, один из защитников конституции 3-го мая, Иосиф Понятовский, племянник короля, Зайончек и Домбровский, люди нового поколения, одни в Польше, другие, укрываясь в Саксонии и Австрии — предводили восстанием. Из среды всех возвысился тогда Тадеуш Косцюшко, незнатный шляхтич, товарищ Вашингтона в войне за независимость Америки, искусный военачальник, увлекавший красноречием и примером и отличившийся в битвах 1792 года. Первый знак восстания подан был Мадалинским, бригадиром польских войск, когда получено было повеление обезоружит отряд его. Вооруженною рукою пробился он в Краков. Косцюшко явился туда и призывал поляков под хоругвь отечества. Безумным казалось предприятие, но вскоре увидели, что мог сделать Косцюшко. На голос его отовсюду отозвались поляки. Еще недоумение останавливало некоторых, особливо, когда Станислав объя-вил [132] новых конфедератов бунтовщиками. Победа Косцюшки открыла ему путь к Варшаве. Бунт жителей Варшавы и свирепое кровопролитие, врасплох застигнувшее беспечного русского военачальника, заставили русский гарнизон удалиться из польской столицы. Косцюшко, объявленный генералиссимусом польских войск, вступил в Варшаву. Вильна возмутилась. Поспешно составлялись повсюду конфедерации. Можно было думать, что присутствие русского, и особливо прусского войска, предводимого самим королем, укротит волнение. Король занял Краков, и (после победы над Косцюшкою под Щекотином (июня 6-го) осадил Варшаву. Успехи означили начало действий, но неожиданное изменение обстоятельств показало опасность восстания поляков. Екатерина услышала странные вести: 50.000 прусских и русских войск отступили от польской столицы, когда упорное сопротивление защитников Варшавы остановило прусского короля и то же время узнал он о восстании в талу армии его польских областей, присоединенных к Пруссии. Отступление было произведено так поспешно, что союзники оставили даже раненых, больных и бросили обозы. Клик надежды раздался в рядах защитников Польши. Имя Косцюшки славили, как имя спасителя отечества. Русские корпуса, разделенные, без общего плана действий, угрожаемые со всех сторон, рассеянные по обширному пространству, оставленные союзниками, находились в опасности. Уже не прежняя, мелкая конфедератская война начиналась в Польше. Косцюшко соединил тысячи, изобрел новое вооружение пехоты, устроил сильную конницу, собрал многочисленную артиллерию, одушевил мужество товарищей. Кто мог ручаться за дальнейшие следствия при изменчивой политике европейской и всеобщем волнении народов Европы? Демагоги Парижа отзывались на голос возмутителей Польши. Поляки знали, что идут на битву последнюю. Нельзя было медлить. Сильною рукою надобно было задушить начало опасной борьбы. Потребно было противопоставить Косцюшке полководца с доверенностью отечества, с любовью солдат, с честью побед, — и Екатерина велела Суворову поспешить в Польшу.
Он был тогда в Немирове. Еще в мае 1792 года получил он приказание вступить в Подолию с 15.000-м корпусом и обезоружить польские войска, находившиеся в этой области между русскими войсками. Быстротою похода, занятием мест, искусным разъединением поляков, Суворов успел тихо и счастливо кончить трудное препоручение: в две недели 8.000 поляков, готовых, подобно другим товарищам, усилить войско Косцюшки, были обезоружены без всякого кровопролития. В бездействии оставался Суворов в Немирове, учил солдат, негодовал, слыша об удачах Косцюшки и неловких распоряжениях военными действиями в Польше. Казалось, без Суворова старались обойтись пока могли: отступление короля прусского от Варшавы: и призыв Суворова на поло брани разрушили все ничтожные интриги врагов его. «Слава Богу! — воскликнул он, — пойдем и покажем, как бьют поляков!» Он посетил Румянцева, жившего [133] тогда в деревне своей, Ташалах, близ Киева. Румянцеву вверено было главное начальство над резервными войсками, расположенными на Волыни и в Подолии. Екатерина предлагала ему принять начальство над действующею армиею в Польше. Семидесятилетний старец, изнуренный болезнями, он отрекся и прямо указал императрице на Суворова. Суворов не старелся. Ему было тогда 64 гада, но, как юноша живой и бодрый, он изумлял своею неутомимостью. Так, во все время польского похода он ездил верхом перед войском и с ним не было экипажа. Слава его между солдатами и неприятелями была такова, что одно известие о назначении его уже ободрило русское войско и произвело робость между поляками. Одушевляя надеждою своих подчиненных, начальники польские уверяли, что новый полководец русских был не тот Суворов, который некогда воевал в Польше и взял Измаил, но другой, молодой генерал, соименник его. Суворов скоро показал, что он тот же, прежний.
Восстание поляков обнимало всю Польшу, распространяясь от Курляндии до Галиции и от Силезии до Двины и Припети. Опасались за Литву и Галицию. Прусская Польша волновалась. Польское войско составляло несколько сильных корпусов. Средоточие действий было в Варшаве. Остальные корпуса находились в прусской Польше и Гродно, между Бугом и Вислою. Мадалинский и Домбровский защищали Великую Польшу; Макрановский был в Гродно, Сираковский в Кобрине. Охранительный корпус Репнина занимал Курляндию и Вильну. Прусские войска охраняли Познань и Торунь. Король прусский удалился из армии и уехал в Берлин. Из русских войск оставался в Польше только корпус Ферзена, соединенно с пруссаками осаждавший Варшаву и по отступлении их сближавшийся по течению Вислы к Люблину. Войска польские были одушевлены успехом, предводимы вождем искусным, если и неопытным. Но Суворов понимал, что им некогда было устроиться, знал, что партии раздирали Польшу, стесняя власть Косцюшки и затрудняя все его распоряжения спорами. Потребна была быстрота действия, надобно было не дать времени на устройство, надлежало охолодить горячку умов неожиданным ударом, не допустить опомниться и решить дело в Варшаве. Никто но стеснял Суворова. Полная воля предоставлена была ему действовать, и победа оправдала смелый план его.
Выступая из Немирова 14-го августа, он повел с собою 8.000 человек, назначив сборные места другим отрядам в Варковичах и Ковеле. До Варкович 329 верст перешел Суворов в семь дней. Дожди и трудная дорога едва в шесть дней дали ему возможность дойти до Ковеля, в 126 верстах от Варковичей. Здесь соединил Суворов до 12.000 войска. Слыша, что Сираковский находится под Кобрином, немедленно выступил туда Суворов. На рассвете был встречен и сбит отряд поляков. Кобрин заняли и захватили в нем магазины. Сираковский стоял в крепкой позиции под Крупчицким монастырем. Ночью отправился на него Суворов и на рассвете уже был против неприятельских укреплений. Сираковский открыл сильную канонаду. [134]
Под пушечными выстрелами перешли русские болото, за которым находился польский лагерь. Удар в штыки смял поляков. Нападение конницы с флангов довершило расстройство их. С потерею 3.000 человек неприятель отступил в беспорядке через лес. Едва отдохнули войска после битвы, в полночь Суворов двинулся вперед и остановился в 7-ми верстах от Бреста. Здесь узнали, что Сираковский перешел Буг, укрылся в Тирасполе и поспешает идти к Варшаве. Суворов не медлил, двинулся опять ночью и 8-го сентября, через леса и болота, достиг Сираковского. Захваченный врасплох, видя невозможность уйти, Сираковский решился на битву, но нестройное войско его не выдержало смелого удара в штыки и кавалерийской атаки. Брест и Тирасполь были заняты.
Весь корпус Сираковского, состоявший еще после поражения под Крупчицами из 10.000 пехоты, 3.000 конницы и 4.000 пеших ратников, вооруженными косами (косарей, как называли поселян, которым вместо всякого другого оружия Косцюшко дал косы, утвердив их на длинных древках), рассеялся. Ожесточение с обеих сторон было неописанное. Пощады не давали. Едва 3.000 поляков спаслось бегством и не более 500 было взято в плен; 28 пушек и 2 знамени достались русским. Потеря русских в обеих битвах простиралась убитыми до 300, ранеными до 400. Сираковский бежал в Варшаву. Поражением его с первого шага уничтожил Суворов восстание в Литве. «Корпус Сираковского кончен!» писал он Румянцеву. Екатерина, обрадованная успехом, прислала Суворову брильянтовую петлицу на шляпу и подарила ему три пушки из взятых у неприятеля. Ждали новых успехов — и ждали недолго!
Главное затруднение состояло в соображении, где и в каких силах находился неприятель, ибо все сообщения были прерваны; в затруднении переходов, потому что все дороги, и без того непроходимые в Польше осенью, были испорчены; наконец, в недостатке средств продовольствовать войско. Учредив свою главную квартиру в Бресте, Суворов послал легкие отряды к Варшаве для разведываний о неприятеле, к Слониму, где стоял с войском генерал Дерфельден, за Вислу и к Ферзену, бывшему, как говорили, на левом берегу Вислы около Пилицы. Казацкие разъезды достигали даже до Варшавы. Дерфельдену велено было очистить Гродно от войск Макрановского.
Косцюшко, и без того убедившийся в невозможности поддержать восстание, узнав о прибытии Суворова и распоряжениях его, видел свою неизбежную гибель.
Ужасы безначалия свирепствовали в Варшаве. Правители отнимали все средства действовать. Храбрые лично, никто из товарищей Косцюшки не понимал его планов, и каждый хотел поступать по-своему. Многие искали в смятении общем только удовлетворения личной вражде. Своекорыстие и измена гнездились всюду. Находились приверженцы парижских демагогов и последователи старых июльских мнений. Примирить умы, сблизить действия при недостатке средств не было возможности. А неумолимое [135] время не ждало! Оставлять до весны военные распоряжения было гибельно. Прусские войска снова готовы были идти к Варшаве. Австрийцы еще в июне приблизились к Кракову и хотя еще не начинали военных действий, но явно было, что они не приступают к занятию Польши только по несогласию в дележе. Косцюшко решился на последнее смелое предприятие: соединить войско из Литвы и Варшавы, ударить на Ферзена, разбить его, идти после этого на Суворова и после победы над ним снова возмутить Литву. В Сельцах стоял Княжевич с 2.000 человек. Косцюшко привел к нему еще 6.000 и отправился в Гродно. Здесь приказал он Макрановскому собрать отряды Гедройца из Курляндии, Вавржецкого с границ курляндских, Майена из-под Ковно, Виельгурского, Грабовского и Ясинского из-под Вильны и преградить путь Суворову в Варшаве, сообщаясь с войсками Мадалинского и Домбровского на прусской границе, пока Косцюшко произведет поиск свой против Ферзена. Ожидая войска, Косцюшко остановился в Лукове. Понинский с 5.000 наблюдал поход Ферзена по Висле.
Движение Дерфельдена задержало Макрановского. Понинский известил Косцюшку, что Ферзен обратился к Пулавам, но часть войска его переходит в Козенце. Известие обрадовало Косцюшку. Надеясь легко разбить разделенные войска Ферзена, он бросился с 10.000-м корпусом к Козенцу. Но здесь ждала его неумолимая судьба. Обманув ложным движением на Пулавы и отвлекая туда Понинского посылкою небольшого отряда, Ферзен узнал о движении Косцюшки и выше Пулав перешел Вислу со [136] всем своим корпусом. Напрасно, видя перед собою сильный корпус русский, начал отступать Косцюшко, посылая Понинскому приказ ударить в тыл неприятелю. Напрасно ждал он войск от Макрановского. Курьер, посланный с известием, что Макрановский стоит в Бельстке и ждет приказа Косцюшки, попался русским; курьер Косцюшки, посланный с приказанием соединиться с ним, погиб без вести, а неумолимое время летело! Косцюшко решился на неравный бой — хотел умереть, если мужество не подарит ему победы. Под Мацеёвицами окопался он шанцами. Сентября 28-го войско Ферзена окружило со всех сторон Косцюшку. Долго хладнокровно, отчаянно оспаривал он победу и потом, безнадежный, искал смерти: победа не внимала ему, смерть забыла его... «Finis Poloniае!» воскликнул Косцюшко, видя совершенное поражение поляков; бросился на лошадь и думал спастись бегством. Преследуемый казаками и гусарами, он попал в болото и завяз в нем. Казаки налетели и кололи всех без пощады. Косцюшко, пораженный пикою, лишился чувств. Уже сабли засверкали над его головою, но один из бывших при ном умирая собрал последние силы и закричал: «Это Косцюшко!» Имя Косцюшки было так известно, что остановило сабли и пики. Косцюшко опомнился в плену. Из 10.000 войска его 6.000 легло на месте, 1.600 раненых были взяты в плен. В числе пленных находились: Сираковский, Косинский, Княжевич. Русских убито было 800, ранено 1.500. «Слава Богу, и Польша наша!» воскликнул Суворов, когда донесли ему о разбитии и плене Косцюшки. Мгновенно изменил он план действия. Как прежде медлил и соображал он, так теперь привел он все в поспешное движение. Велено было оставить без преследования все остальные польские корпуса. Дерфельдену и Ферзену приказано было идти прямо к Варшаве, и октября 7-го Суворов выступил из Бреста к польской столице. Он знал, что плен Косцюшки произведет ужас и уныние, и, пользуясь тем, надлежало уничтожить главное гнездо восстания. Суворов знал искусство воевать, он знал и сердце человеческое, и страсти человеческие.

 

 

Примечания

1. «С удвоенным удовольствием получаю я первый знак памяти вашей несравненной императрицы через вас, моего друга, коему одолжен счастием победы над врагами знаменитых империй. Позвольте, мой великий учитель, засвидетельствовать В. П. всю мою благодарность за славное участие, которому одолжены мы победою и обильными следствиями, от нее происшедшими».

 


 


Назад

Вперед!
В начало раздела




© 2003-2018 Адъютант! При использовании представленных здесь материалов ссылка на источник обязательна.

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru