: Материалы  : Библиотека : Суворов : Кавалергарды :

Адъютант!

: Военнопленные 1812-15 : Сыск : Курьер : Форум

Полевой Н.А.

История князя Италийского, графа Суворова-Рымникского,

генералиссимуса российских войск

Типолитография Т-ва И. Н. Кушнерев и К°. Москва, 1904.

 

ГЛАВА X

Суворов в отставке. — Житье его в деревне. — События на Западе. — Союз России с Австриею. — Призвание Суворова.

 

[153] Казалось, новый век спешил сменить век протекавший, век, видевший Людовика ХIV-го, Петра Великого, Вильгельма ПИ-го, Фридриха Великого и Екатерину — век создания Пруссии, гибели Польши, движения России в Европу. Дивен был истекавший век событиями, но век новый, казалось, хотел проявить себя событиями еще более дивными. Сменялись люди по лицу земли. Новые идеи, новые нравы, новые требования являло новое поколение. И как будто среди них не было места деятелям прежнего века: Потемкин предшествовал Екатерине в могилу. Румянцев недолго пережил ее (он умер в декабре 1796 года). С восшествием на престол императора Павла, при Дворе, в политических делах, в войске, в гражданском управлении России явились новые сановники. Быстро сменяли они прежних подвижников, являлись и новые царедворцы, и новые временщики. Через день после кончины императрицы трое товарищей Суворова были пожалованы в фельдмаршалы (ноября 8-го — граф Н. И. Салтыков, князь H. В. Репнин, граф И. Г. Чернышев). Каменский получил фельдмаршальский жезл 24-го ноября. На другой год [154] получили его граф И. П. Салтыков, Эльмпт, Мусин-Пушкин, Бролио. Перемены в политике, гражданском устройстве России и русском войске происходили беспрерывные. Так, в войске изменены были одежда, вооружение, чиноначалие, учение, команда, разделение полков.
Непоколебимый поборник истины, уверенный, что на высоте его славы: и почестей и на чреде, им занимаемой, ему уже недоступны ни злоба, ни зависть людская, Суворов решился смело говорить истину монарху. И, когда все раболепствовало перед его волею, с благоговением верноподданного, но смело изъявил Суворов императору свои мнения касательно различных нововведений в войске. Слова Суворова представили неприличною дерзостью. Взаимные недоразумения между ним и императором умножались. Все умели представить императору в превратном виде — любовь войска к Суворову, его противоречие воле монаршей, самые странности его. «Мне поздно переменяться!» отвечал огорченный старец, когда ему заметили, что его проказы неуместны и что тем нарушается военная дисциплина. «Доложите императору, — говорил он, — что матушка его Екатерина тридцать лет терпела мои причуды и я шалил под Рымником и под Варшавою, а для новой дисциплины я слишком стар!» Еще несколько времени недоброжелатели щадили упрямого старика, но не любимцев и друзей Суворова: одни были отставлены, другие удалены. В числе удаленных от Двора и из службы находились родственники Суворова — Зубовы, Горчаковы. Суворов не унимался и не скрывал ни чувств своих, ни негодования. Когда введены были в русском войске прусский мундир, пудра, букли, косы, эспонтоны, Суворов улыбнулся и сказал: «Пудра не порох, букли не пушки, косы не тесаки, а мы не немцы, а русаки!» Шутка Суворова была передана в Петербург; ее повторяли в войске и в народе. Друзья старались уговорить Суворова смягчить немилость покорностью. «Мне поздно переменяться!» повторял Суворов, беспрестанно огорчаемый мелкими кознями своих личных врагов. Января 19-го 1797 года он получил строгий выговор «за самовольный отпуск подполковника Батурина, ибо власти на то никто не имеет, кроме государя». Суворов отправил куда-то курьером капитана Мерлина. Посланный им был отослан в рижский гарнизон, а Суворову сделан выговор «за посылку курьером военнослужащего без всякого дела». Января 27-го командование екатеринославским корпусом передано было генерал-лейтенанту Беклешеву, а «Суворову повелено быть в Петербурге и остаться без команды». Такое распоряжение показывало явную немилость императора. С глубокою горестью Суворов осмелился представить, что если у него взято начальство над войском, то ему не только в Петербурге, но и в службе делал нечего. Ответом на представление его был приказ февраля 6-го: «Фельдмаршал граф Суворов, отнесясь Е. И. В., что так как войны нет, то и ему делать нечего, за подобный отзыв отставляется от службы». [155]
Удар был жесток и попал метко. Повинуясь воле монарха, трогательно расстался с товарищами своими Суворов. Его любимый Фанагорийский полк был выстроен на площади Тульчинской. Суворов явился перед полком в фельдмаршальском мундире, во всех орденах, обратил речь к солдатам, прощался с ними, увещевал их быть верными государю, послушными начальникам. Потом снял он с себя ордена, положил их на барабан и воскликнул: «Прощайте, ребята, товарищи, чудо-богатыри! Оставляю здесь все, что я заслужил с вами. Молитесь Богу! Не пропадет молитва за Богом и служба за царем! Мы еще увидимся — мы еще будем. драться вместе! Суворов явится среди вас!» Солдаты плакали. Суворов подозвал одного из них к себе, обнял, зарыдал и побежал на свою квартиру. Почтовая тележка стояла уже готовая. Суворов сел в нее и тройка помчалась...
Он уехал в Москву, где был у него тогда небольшой домик. Здесь, на родине своей, укрываясь от света, хотел жить и умереть Суворов среди семейства дочери своей. Но враги не думали оставить его в покое. Прощание с солдатами и уединенная жизнь в Москве возбудили новые клеветы. Страшились встречи с ним императора, пылкого в гневе, но великодушного и по-царски умевшего сознаваться в ошибках. Несколько слов его с Суворовым в одно мгновение могли разрушить все коварные умыслы врагов. Надобно было удалить Суворова, лишить его всех средств оправдаться перед императором, и, когда Москва нетерпеливо ждала царя и в древней столице все готовилось для священного коронования государя, полицейский чиновник явился в уединение Суворова и объявил ему высочайший приказ ехать из Москвы в деревню. «Сколько времени дается мне на сборы?» спросил Суворов — «Четыре часа», отвечал присланный. — «Слишком много! [156] Не только в деревню, но бить турков и поляков сбирался я в час!» сказал Суворов, взяв под мышку небольшой ящичек с бумагами, накинул на себя старый плащ свой, простился с домашними и сказал присланному чиновнику, что он готов. У крыльца стояла дорожная карета. Суворов отказался сесть в нее. «Для чего мне карета? — говорил он: — и во дворец царский езжал я в почтовой тележке!» Принуждены были исполнить его требование. В последний раз взглянул Суворов на древнюю Москву, колыбель свою, место, где столько раз являлся он в величии и славе и где оставлял милых сердцу людей. Телега помчалась по петербургской дороге, но не в Петербург; с Вышнего Волочка повернули вправо: местом пребывания Суворова назначалось родовое сельцо его Коншанское, где был еще цел старый отцовский дом и где нередко Суворов живал в детстве. Полицейский чиновник, сопровождавший его, остался при нем с несколькими полицейскими служителями.
Коншанское находится в глуши лесов, далеко от большой дороги, на с.-в. от уездного города Новгородской губернии, Боровичей, среди диких болот и озер. Оно населено карелами. Господский дом и сад расположены в нем на высокой горе. За садом находилась тогда старинная деревянная церковь. Вид места вообще мрачный и унылый. Северная природа является здесь в своем диком величии.
Здесь поселился Суворов, одинокий и, казалось, забытый всеми, и людьми и славою, дотоле влачившеюся всюду по следам его. Кроме того, что при нем был полицейский чиновник, надзиравший за его поступками, строго запрещено было видеться и переписываться кому бы то ни было с знаменитым изгнанником.
Суворов расположился житьем своим. Ни жалоб, ни сетований но слыхали из уст его. Он был весел, спокоен и заботливо занялся постройкою двух небольших домиков. Эти домики еще доныне целы. В одном из них — три небольшие покоя, спальня и комната для служителя, находившегося при Суворове. Стены были обиты простыми, пестрыми обоями. Другой домик в саду. В нем одна комната. Там уединялся Суворов для своих вечерних занятий.
Он вел прежний образ жизни: вставал рано и отправлялся на сельскую колокольню звонить, слушал в церкви заутреню и обедню, в продолжение коих исправлял он должность пономаря и дьячка, пел на крылосе, читал Апостол, подавал священнику кадило. По воскресеньям заходил он после обедни на водку к священнику. Обедал всегда у себя один и после отдыха отравлялся гулять по деревне. Здесь он бегал и прыгал с крестьянскими детьми, слушал сельские и городские новости и сплетни, мирил ссоры и споры, благотворил крестьянам, вмешивался в их игры, а по вечерам удалялся в свой садовой приют. Там иногда утренняя заря заставала его за картами, планами и книгами. Суворов был здесь не один — он беседовал с великими всех веков, вспоминал прошедшее и вопрошал [157] будущее, прилежно следя современные события, как будто предчувствуя, что ему не суждено умереть в забвении, в уединенной деревне. Он переселялся мыслью на поля Италии, на Рейн, где тогда шумели битвы, куда уже готов он был полететь, когда судьба вырвала из рук его победоносный меч. Читая известия о победах Бонапарте, Суворов восклицал иногда: «О пора, пора унять мальчика — далеко шагает!» и отправлялся в сельскую церковь свою молиться Богу и в село играть с детьми, либо слушать рассказы о том, как славно пляшет боровицкая капитанша-исправница Аксинья Степановна и какой важный человек тамошний городничий...
Жизнь Суворова — Шекспирова драма, где от забавного чудный переход к высокому. Из Коншанского мы должны обратиться к тогдашним великим событиям Европы. Таков был Суворов, Шекспир в жизни, таков был и XIX-й век — в начале своем.
Если блестяще и необыкновенно было появление Бонапарте в 1796 году, дальнейшие успехи его заставили всех содрогнуться при виде человека судеб (l'homme du destin). Взоры всего света обращались на Италию: там решалась участь европейских царств и народов. Толедтинский мир с Моденою, Пармою и папою; уступка Франции Болонской и Феррарской легаций; мир с Неаполем; Генуя, принятая под покровительство Франции; отнятие Корсики у англичан ; разбитие австрийцев при Бресчии и на озере [158] Гардском: победы при Ровердо и Бассано, поражение Алвинчи, битва аркольская, битва риволийская, взятие неприступной Мантуи, уничтожение Венецианской республики, переход через Альпы, завоевание Корфу; основание Лигурийской республики в Генуе и Цизальпинской республики, где соединены были Милан, Модена, Феррара, Болония, Мантуя, и в то же время перемирие с Австриею в Леобене 18-го апреля и мир в Кампо-Формио 17-го октября 1799 года; Бонапарте предписывающий законы Европе, победителем возвращающийся в Париж, начало раштадтского конгресса и заммысел Бонапарте сражаться с англичанами в Индии, мифологическая экспедиция его в Египет — таковы были события 1797 и 1798 годов.
Европа уже не смела испытывать счастия в борьбе с превозмогающею силою. В Раштадте Франция предписывала условия императору и Германии. Бельня, Савойя и Ницца были областями Франции. Нидерланды, Испания, Лигурийская и Цизальпинская республики повиновались ей. Пруссия хранила нейтралитет, была союзницею Франции, и ее политики не изменили кончина короля Фридриха Вильгельма (в ноябре 1797 года) и вступление на престол юного монарха, Фридриха Вильгельма III-го.
Только Англия оставалась единственною, непримиримою соперницею Франции. Но совершив обширные завоевания в Азии, Африке и Америке, овладевши почти всеми колониями Франции, Голландии и многими испанскими, истребив флоты неприятельские, уничтожив приятие Бонапарте в Египте абукирскою битвою, Англия безуспешно принимала участие в войнах на материке Европы. Французы отняли Тулон и Корсику, взятые англичанами. Со вступлением на престол императора Павла Россия соблюдала строгий нейтралитет, хотя император России не начинал сношений с Франциею [159] и не признавал ее республиканского правления. Медленно тянулся раштадтский конгресс, начавшийся в декабре 1797 года.
Когда шли эти переговоры об утверждении мира, можно было предвидеть, что не к миру, но к новой войне поведут все обстоятельства, в каких являлась Европа. Очевидная опасность новой формы правительства во Франции и быстрое распространение духа революции в Европе; усилия Англии поддержать войну; тайные старания императора и Германии возвратить новою борьбою потери; известия о расстройстве внутреннего порядка Франции при недостойных правителях; удаление Бонапарте в Египет и неудача предприятий его в Египте и Сирии; новые насилия французского правительства в соседственных государствах — все вело к войне, более прежнего упорной, борьбе решительной, где прежние неудачи могли послужить уроками, теснее сближая народы. Надеялись, что великодушный император Павел приступит к союзу и исполнит великие предположения его родительницы.
Наглые поступки Франции делались более и более нестерпимы. Во время переговоров о мире, требуя уступки всего левого берега рейнского, французы заняли две важнейшие германские крепости — Маинц и Эренбрейтштейн. Возмущение в Риме (в феврале 1798 г.) подало повод к занятию папской столицы французами. Папа был увезен пленником во Францию, и Рим объявлен республикою. Возмущения в Швейцарии имели следствием занятие Швейцарии французами и объявление новых постановлений ее под именем Гельветской республики (в апреле 1798 г.). Женева присоединена к Франции. Войска французские вступили во владения сардинского и неаполитанского короля. Первый из них принужден был уступить все свои остальные владения Франции и удалиться на остров Сардинию (в декабре 1798 г.); второй спешил укрыться в Сицилию, и Неаполь объявлен республикою Партенопейскою.
Где же были пределы самовластию и хищению? Но, по выражению Державина, в то время «уже гремели громы, на крылиях орлов несомы»
Первое участие императора Павла в делах Европы оказалось принятием им на себя звания гроссмейстера рыцарей св. Иоанна Иерусалимского, или мальтийских кавалеров, прибегнувших к его защите после занятия Мальты французами во время плавания Бонапарте из Франции в Египет. Быстро следовали после того изменения русской политики. В конце 1798 г. Россия, Англия и Австрия заключили условия о войне с Франциею и ее союзниками. Неаполь и Турция приступили к союзу. Русские эскадры должны были соединиться в Архипелаге с английским и турецким и в Северном море с английским флотом и учинить высадки в Италию и Голландию, а корпуса русских войск, соединенно с австрийскими, начать военные действия в Италии и Швейцарии. Целью войны предположено было восстановление прежнего порядка общественного в Европе, уничтожение революции и возведение дома Бурбонов на престол Франции. [160]
Помышляя о делах столь важных, где жребий царств должны были решиться оружием, мог ли император Павел не вспомнить о герое, подобно Циндиннату сменившем меч на плуг? Несмотря на беспрерывные козни врагов Суворова, император несколько раз хотел видеть его, говорить с ним. Обвиним ди героя, что подозревая умыслы людей неприязненных, хотя и благоговея пред монархом, Суворов желал предстать пред лицо его, уверенный предварительно в милостивом приеме и в том, что пламенное желание его сражаться с врагами спокойствия Европы исполнится? Тогда только готов был Суворов покинуть свое уединение. Без того, зачем явился бы он при Дворе, среди сонма новых временщиков и царедворцев? И Суворов отказался от всех предложений, не хотел испрашивать милостей. Он получил пакет из Петербурга с нарочным. Надпись была: «Фельдмаршалу Суворову». «Письмо не ко мне, — сказал он курьеру, — со мною запрещено переписываться». Курьер утверждал, что письмо к нему по воле государя. «Не верю, — говорил Суворов, — я назван фельдмаршалом, но если я фельдмаршал, мне надобно быть при армии, а не под стражею в деревне!» Следствием это-го отзыва было требование Суворова в Петербург. «Нет ! — отвечал он, — я не поеду, и если уже не могу быть полезным чем-нибудь другим, позвольте мне удалиться в монастырь и посвятить остаток дней моих молитве за государя и отечество!» Немедленно написал он императору.

«Всепресветлейший, Державнейший, Великий Монарх!
В. И. В. всеподданнейше прошу позволить мне отбыть в Нилову Новгородскую пустынь, где намерен я окончить мои краткие дни в службе Богу. Спаситель наш один безгрешен. Неумышленности моей прости, милосердый Государь! Повергаю себя к священнейшим стопам В. И. В.
Всеподданнейший богомолец, Божий раб, граф Суворов-Рымникский.»

Его оставили в покое. Но когда быстро сменялись одно другим события в Европе, когда уже все готово было снова вспыхнуть кровавою бранью, император Павел почел нужным узнать образ мыслей Суворова а тогдашней политике Европы. Поручено было генерал-майору Прево де Люмиану ехать к Суворову и говорить с ним. Суворов знал де Люмиана в Финляндии, где он находился при строении крепостей. Суворов любил его и шутя прозвал Иваном Ивановичем, хотя ни отец, ни сам он Иванами не назывались. Как старого друга встретил Суворов присланного к нему и в беседе с ним в хижине коншанской показал и то, что он не стареется, и то, как верен и обширен был опытный взгляд его, обнимавший всю политику Европы и сущность современных дел. Суворов изложил мысли свои в краткой записке.
Он полагал, что успех против Франции несомнителен и что [161] для успеха довольно союза России с Австриею. Если и можно опасаться (говорил Суворов), что против России восстановят Турцию, Швецию, даже Персию и кавказских народов и что Пруссия, стремясь ослабить силы Австрии и подавить гидру России (de pousser l'аffаiblissement des Аutrichiens et de terrаses l'hуdre Russe), не только не войдет в союз, но может соединиться с французами, то все эти обстоятельства неопасны. В таком случае Россия и Австрия нападают на Пруссию, каждая с 60.000 войска, и удерживают силы ее. Дания воюет с Швециею, а Россия посылает против Швеции флот, выставляя 25.000 хорошо вооруженных штыками и легких войск (bien bаionnеtés et celers). Турцию можно польстить мечтою об отдаче ей Крыма, а в случае войны Россия посылает против нее отдельно 60.000, держит в резерве 30.000 и действует севастопольским флотом. Англия страшна на море, но ничтожна на сухом пути. Она защищает берега и займется колониями и Египтом. Высадок нигде не делать. Ошибка англичан в том, что они действуют рассеянно. Саксония может остаться нейтральною, но Бавария и все прирейнские владетели должны соединиться. Приняв эти предосторожности, Австрия и Россия выдвигают по 100.000 против Франции и поручают их одному главнокомандующему. Условия: полная мочь избранному полководцу; ничего кроме наступательного (rien que l'offensive); методику прочь; маневры, марши, контр-марши, и все так называемые военные хитрости оставить бедным академикам. Замедление, ложная осторожность и зависть суть головы Медузы, окаменяющие войну и политику. План: идти прямо к Парижу через Рейн»; бить неприятеля в поле; не развлекать сил охранением пунктов; не заниматься осадами крепостей, блокировать и брать их приступом, а главное — не думать об отступлениях. В обеспечение себя занять только Маинц, где учредить депо. Обсервационный корпус остается у Страсбурга и еще летучий корпус идет к Люксанбургу. Война оканчивается в Париже. Следствием такого плана будет, что Нидерланды, Сардиния, Неаполь, вся Италия, где еще много горячих голов, сами собою восстанут, крепости сдадутся и юные герои, Суворовы и Марлборуги явятся из среды воинов.
Кто не сознается в гениальном взгляде, глубокой опытности, познании дел политических и обширном объеме оснований военного искусства, что все очевидно в плане Суворова? Скажем ли, что только два человека понимали истинное положение тогдашних дел в Европе и средства успеха в войне и политике, Бонапарте и Суворов; но один был среди песков Сирии, другой в лесах новгородских! Бесспорно — судьбы Провидения неисповедимы, но дела Наполеона впоследствии но доказывают ли, что план Суворова был верный и единственный? Не его ли исполнил Наполеон? Так под Куннерсдорфом, еще бывши майором, Суворов говорил Фермору: «Для чего нейдем мы в Берлин?» Таковы были его планы войны румянцевской и войны потемкинской. Так он доказал верность своего плана в Польше в 1794 году. [162]
Но, представленный в превратном виде советниками императора Павла, план Суворова не заслужил одобрения. Люди, окружавшие императора, не могли понять величия идей мудрого политика и опытного полководца. Кроме того, как прежде Румянцев и Потемкин были препятствием в исполнении гениальных мыслей Суворова, так еще более поставляла затруднений тогдашняя Поли-тика европейская, впоследствии подвергнувшая своими близорукими расчетами Европу власти Наполеона. То, что Суворов называл «Медузиными головами в политике и войне», окаменяло европейскую дипломатику. План войны уже был готов, составленный со всеми недостатками, о которых говорил Суворов, войною осторожною, медленною, в раздельных местах, с высадками, обеспечением себя крепостями, взаимною недоверчивостью союзников, своекорыстными расчетами эгоизма, тайною мыслью переменить наступательную войну в оборонительную, выдать союзников и помириться при первой неудаче. Только император Павел мыслил как царь, действовал как рыцарь среди запутанных интересов и интриг европейской политики. Не так поступали другие. Уже русские войска шли в Германию, и появление их в Австрии возбудило протест французского правительства на раштадтском конгрессе (2-го января 1797 года). Уже война начиналась в Италии, и австрийские войска двигались на Рейн, а Суворов все еще был в своей новгородской хижине, когда Провидению угодно было поставить его среди народов Европы, сонма царей, прежних его товарищей, на полях, где сражались Аннибал, Евгений и Бонапарте. Сблизилось последнее событие в жизни великого человека, готовилась новая блестящая страница в русской истории, в летописях военного искусства...
Курьер, поспешно прискакавший в Коншанское, вручил Суворову собственноручное письмо императора. Вот оно — драгоценные строки монарха, увлекавшегося минутою гнева, но умевшего великодушно мириться с оскорбленным и награждая за терпение:

«Граф Александр Васильевич!
Теперь нам не время рассчитываться. Виноватого Бог простит. Римский император требует вас в начальники своей армии и вручает вам судьбу Австрии и Италии. Мое дело на сие согласиться, а ваше спасти их. Поспешите приездом сюда и не отнимайте у славы вашей времени, а у меня удовольствия вас видеть».

Никакие расчеты, никакая крамола не могли отклонить избрания Суворова военачальником союзных армий. Добровольное или, лучше сказать, невольное сознание чужеземцев призывало Суворова в битвы. Говорили, что получив письмо императора Франца, император Павел усмехнулся и сказал своему любимцу Растопчину: «Вот каковы русские — везде пригождаются!»
Слезы радости потекли из глаз Суворова. Он поцеловал письмо императора, побежал в свою сельскую церковь, велел служить молебен, стоя на коленях пел, молился и плакал. Между тем запрягали лошадей в повозку и открытые сани, а [163] камердинер Суворова распоряжался по следующему письменному приказу его:
«Час собираться, другой отправляться. еду с четырьмя товарищами. Приготовь 18 лошадей. Денег ваять на дорогу 250 рублей. Егорке бежать к старосте Фомке и сказать, чтобы такую сумму поверил. Еду не на шутку, да ведь я же служил здесь дьячком и пел басом, а теперь еду петь Марсом».
В первых числах февраля по Петербургу мчалась почтовая кибитка, а э ней сидел седой старичок. Кибитка остановилась у Зимнего дворца. Старичок выскочил бодро и побежал по дворцовой лестнице. Через час весь Петербург шумно заговорил: «Суворов приехал!»
Современники рассказывают, что невозможно представить себе всеобщего восторга народа и войска при известии о приезде Суворова. Поздравляли, приветствовали взаимно друг друга, благословляли доброго государя. Казалось, приезд Суворова уже ручался за победы. Суворов со слезами повергся к ногам императора. Император спешил поднять его, поцеловал, сам заплакал и крепко обнял престарелого героя. Слова были не нужны. Безмолвно сознались царь и герой. Суворов торопился ехал. Какой переход от кельи Столобенского монастыря и хижины коншанской в Петербург и Вену, ко дворам двух императоров и на поля Италии!
Милостью и ласкою император как будто хотел наградить Суворова за претерпленные им страдания. Он сам надел на него цепь ордена св. Иоанна Иерусалимского большого креста. «Боже, спаси царя!» воскликнул Суворов. «Тебе спасать царей!» сказал император. «С тобою, государь, можно!» отвечал Суворов. Радостно сознавал престарелый герой знаки внимания к нему всего семейства царского. Порадовавшись на двух старших царевичей, Александра и Константина, и прекрасных супруг их, Суворов хотел видеть и двух младших царских сыновей, родившихся после отъезда его из Петербурга. Одному из в. к., Николаю Павловичу, было тогда около трех лет. Увидя его, Суворов, восхищенный внуком Екатерины, со слезами преклонил перед ним колено. В ту минуту вошел в комнату император. «Что вы делаете, граф?» сказал он ему с улыбкою. «Преклоняюсь перед сыном боготворимого мною монарха», отвечал герой. «Пусть скажут ему некогда, что его почтил поклонением старый верноподданный его родителя!» Видя милости государя, кто не льстил тогда Суворову, кто не изгибался перед ним! Народ бегал за его каретою по улицам; собирались толпами на парады, желая посмотреть его. Проказы, странности, шутки Суворова пересказывали как черты гения, удивлялись им, восхищались им. Царедворцы с раннего утра теснились в его передней. Изъявляя уважение немногим, Суворов не щадил многих. Он уверял, что все старики похорошели и помолодели в его отсутствие. «Все стали красавцы», говорил он, «да ведь я [164] старая кокетка — смеюсь и не боюсь!» Встретясь во дворце с одним из выскочек, который униженно раскланивался с ним, Суворов показывал вид, что не замечает поклонов, и усердно начал кланяться придворному лакею. «В. с. не замечаете, что кланяетесь лакею!» сказал ему выскочка, оскорбленный таким поступком. «Лакею, лакею! Помилуй Бог!» вскричал Суворов. «Вот вы теперь знатный человек, и я знатный человек, а он, может быть, знатнее нас будет. Надобно задобрить его!» Один из временщиков явился к Суворову в звездах и лентах. Суворов несколько раз спрашивал у него об его имени, качал головою и повторял: «Не слыхивал! Не слыхивал! Да за что же вас так пожаловали?» спросил он весьма важно. Смущенный временщик не смел произнести слова: заслуга, и бормотал что-то о милостях и угождении. «Прошка!» закричал Суворов своему камердинеру, «поди сюда, дуралей — поди, учись мне угождать! Я тебя пожалую: видишь, как награждают тех, кто угождать умеет!» Иных приводил Суворов в смущение, расспрашивая, за что дан им тот или другой орден, качая с удивлением головою и восклицая: «Не слыхивал! Не слыхивал!» Шутки его были неистощимы. Он выбежал навстречу к одному из гостей своих, кланялся ему чуть не в ноги и бегал по комнате, крича: «Куда мне посадить такого великого, такого знатного человека! Прошка! стул, другой, третий!» И при помощи Прошки Суворов становил стулья один на другой, кланяясь и прося садиться [165] выше других: «туда, уда, батюшка, а уж свалишься — не моя вина!» говорил Суворов улыбаясь. Сердечно полюбил он тогда умного графа Ф. В. Растопчина, русского сердцем, горячего на добро и бывшего душою политики русского Двора. В беседах с Растопчиным открывал Суворов все тайны души своей, все величие своего гения, но и с ним шутил он не менее других. Однажды, среди важных разговоров, когда Растопчин «обратился весь в слух и внимание» (как сам он рассказывал), Суворов вдруг остановился и запел петухом. «Как это можно!» с негодованием воскликнул Растопчин. «Поживи с мое — запоешь курицей!» отвечал Суворов смеясь. В другой раз уверял он Растопчина, что он был ранен тридцать два раза: дважды на войне, десять дома, двадцать при Дворе. «Трех смелых человек знал я на свете», сказал ему Суворов. Растопчин послал знать имена их. «Курций, Долгорукий, да староста Антон», отвечал Суворов: «один бесстрашно бросился в пропасть; другой не боялся говорить царю правду, а третий ходил на медведя!» Растопчин был в восторге от Суворова. Любимец императора, П. X. Обольянинов, застал Суворова прыгающим через чемодан и разные дорожные вещи, которые в них укладывали. «Учусь прыгать», сказал ему Суворов. «Ведь в Италию-то прыгнуть — ой, ой! велик прыжок, поучиться надобно!»
Отвсюду являлись желавшие служить с Суворовым. Друзья и любимцы его, одни отставленные, другие исключенные из службы, все были в нее приняты снова. В числе их находились: верный адъютант Суворова, капитан Ставраков, друг и спутник его в Польше и Турции Дерфельден, Горчаков, Штренгпортен и другие. Первою просьбою Суворова императору была просьба о награде полицейского чиновника, приставленного для надзора за ним в деревне. Император наградил чиновника и перевел в гвардию офицера, сына его. Второю просьбою было прощение каштана Синицкого, сосланного в Сибирь, за которого умоляла заступиться несчастная мать. Император простил его. Суворов просил не объявлять в приказах о вступлении его на службу. «Видите, государь: я не переставал служить тебе!» сказал он после изложения планов, обдуманных им в уединении. «Вижу!» отвечал император, пожимая ему руку.
При объяснениях с императором о планах войны Суворов с досадою видел, что надежды его далеко не осуществлялись: русские были только помощниками Австрии и не могли действовать отдельно. Договоры о союзе и планы предположенной кампании были уже утверждены. Вопреки мнению Суворова, главные военные действия назначались в Италии. Войска на Рейне и в Швейцарии должны были только помогать главной италиянской армии, когда англичане и русские предпримут особые высадки на юге Италии и в Голландии. Не так располагал Суворов. Но император Павел не мог изменить плана, уже подтвержденного общим согласием, если и убеждался словами Суворова в недостаточности [166] предположений. Он дал только Суворову полную власть над русскими войсками, велел относиться прямо к нему и даже вручил ему бланкет за своею подписью. Суворов надеялся, что дела его заставят союзников согласиться на совершенное к нему доверие и ему дана будет свобода. Между тем оставалось делать, что было можно, и недостаточный план возвеличить и преобразить силою гения своего.
Помолясь Богу, преклонясь перед императором, Суворов отправился в Вену. Он ехал на почтовых, без отдыха, день и ночь. В Дерпте явился к нему какой-то старый сослуживец его. Суворов обрадовался, разговорился с ним и вдруг спросил: какие будут станции от Дерпта до Риги? Не зная названий их, но зная, что немогузнайство рассердит старика, сослуживец важно отвечал: «Первая Туртукай, вторая Кинбурн, третья Измаил». — «Помилуй Бог!» важно отвечал Суворов. «Видно прежние названия переменили. А за Ригой что?» — «Там первая Милан, вторая Турин, третья Париж!» — «Ох! да как ты географию знаешь! Хорошо, хорошо!» сказал Суворов, потрепав по плечу старого знакомого. В Митаве посетил Суворов графа Прованского, жившего там с братом, графом д'Артуа и семейством его. По кончине племянника, граф Прованский принял уже тогда титул королевский, под именем Людовика XVIII-го. Суворов явился к нему и изъявил радость [167] свою, что идет доложить за него голову или возвести его на престол предков. «Я забываю мои бедствия и верю, что буду счастлив, если Бог вручил судьбу Франции и короля ее мечу Суворова», отвечал растроганный Людовик.
Марта 15-го прибыл Суворов в Вену. В Сен-Пелтене встретил он корпус русских войск, выскочил из экипажа и закричал: «Здорово, ребята, чудо-богатыри! Вот видите ли? Я опять с вами!» Крики ура и слезы солдат приветствовали великого вождя к победам. В Вену приехал Суворов ночью, остановился у российского посла, графа А. К. Разумовского, и лег спать на соломе, как всегда.
Утром вся Вена подвинулась: хотели видеть, приветствовать Суворова. Улицы сперлись народом. Едва показался Суворов в карете с русским послом, раздались клики: «Да здравствует Суворов!» Окна домов, мимо которых проезжал герой, были наполнены зрителями. Даже на крышах был народ. У дворцового подъезда не было прохода от тесноты. Выйдя из кареты, Суворов остановился, закричал по-немецки: «Австрийцы храбры — русские непобедимы! Мы будем бить французов! Ура! Да здравствует император Францы» Он побежал по лестнице при радостных восклицаниях народа.
Император Франц встретил Суворова с великими почестями. Суворов не изменил своих поступков и. своего обхождения. При первом свидании он сказал императору: «С французами обходились слишком вежливо, как с дамами, но я стар для учтивостей и поступлю с ними грубее!» Император объявил Суворову чин австрийского фельдмаршала, с жалованьем по 24.000 флоринов, кроме 8.000 флоринов на путевые издержки. В древней церкви св. Стефана, при великолепном собрании двора, подле гробницы принца Евгения, произнес Суворов присягу на новый чин. Пиры и увеселения готовились в Вене. Суворов от них отказался и не явился даже к императорскому столу, под предлогом Великого поста. В Шенбруне, где потом два раза кочевал Наполеон и где впоследствии умер сын его, Вена видела трогательное зрелище. Там остановились проходившие через Вену русские войска. Император, двор его и Суворов отправились встречать их. Восторгом приветствовали солдаты своего старого полководца, явившегося торжественно с императором, семейством его, двором, генералитетом, при бессчетной толпе народа. Русское ура в первый раз огласило тогда столицу Австрии. Получены были известия об успехах австрийцев против французов на Рейне. «Славно», воскликнул Суворов, «посмотрите, что и мы будем бить их!» — Он хотел видеть старых друзей своих, принца Кобургского и принца де Линя. Старики плакали обнимаясь. Суворов непременно требовал к себе своего прежнего товарища, храброго Карачая, бывшего в отставке. Он взял его с собою.
После нескольких дней пребывания в Вене Суворов спешил [168] на место военных действий. Он ехал день и ночь, несмотря на дурные дороги и темные ночи. В Штейермаркских горах, ночью, дормез его упал в реку. Суворов больно ушибся. «Ничего!» отвечал он, когда ему изъявляли сожаление. «Жаль только, что церковные ноты мои подмокли: боюсь, что не по чем будет петь Тебе Бога хвалим!»

 


Назад

Вперед!
В начало раздела




© 2003-2018 Адъютант! При использовании представленных здесь материалов ссылка на источник обязательна.

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru