: Материалы  : Библиотека : Суворов : Кавалергарды :

Адъютант!

: Военнопленные 1812-15 : Сыск : Курьер : Форум

Раковский Л.И.

Генералиссимус Суворов

 

Глава третья

ПЕРВОУЧИНКА

Надлежит начинать солидным,
а кончать блистательным.
Суворов

I

Суворов сидел за столом туча-тучей: он не мог дождаться конца обеда.
С его горячим, нетерпеливым характером трудно было высидеть за обедом несколько часов. Но здесь, в Букаресте, у генерал-поручика Ивана Петровича Салтыкова, волей-неволей приходилось сидеть.
Суворов неделю тому назад приехал из Санкт-Петербурга в действующую армию на Дунай.
Русские войска, отбив у турок в предыдущие годы Крым, Молдавию и Валахию, к весне нынешнего, 1773 года стояли на левом берегу Дуная.
Главнокомандующий граф Румянцев назначил генерал-майора Суворова во 2-ю дивизию Салтыкова, штаб-квартира которого была в Букаресте. Сегодня, 4 мая 1773 года, Суворов прискакал из Ясс в Букарест к Салтыкову. Салтыков дал Суворову в команду небольшой двухтысячный отряд, стоявший у монастыря Негоешти, в десяти верстах от Дуная.
Суворову было обидно: его, генерал-майора, только что отличившегося в боевых действиях в Польше, получившего там орден Георгия 3-го класса, Анну и Александра Невского, назначают командиром отряда, которым до него командовал ничем но известный полковник Батурин.
Суворов был огорчен. Он ничего не ел, отказывался от обязательных в Букаресте блюд — жареной баранины, разной сушеной рыбы и вкусной брынзы — и с досады только выпил две рюмки кукурузной водки.
Одно утешало его: негоештскому отряду было приказано немедленно сделать поиск на городок Туртукай, который лежал на правом берегу Дуная. Поиск был нужен затем, чтобы Румянцев мог со временем перевести за Дунай главные силы. Из всего расположения русских войск на Дунае негоештский пост был ближайшим пунктом к Шумле, где визирь сосредоточил всю свою армию.
Суворова радовало то, что этот поиск поручали ему. Наконец-то Суворову представляется случай показать всю свою любовь к отечеству и свое воинское искусство. Наконец, на сорок третьем году жизни, он сможет самостоятельно, независимо ни от кого, проводить боевые действия против сильного врага.
Суворов задумчиво катал по скатерти хлебные шарики и ждал, когда кончится этот скучный обед, чтобы можно было поскорее мчаться к отряду в Негоешти. Он был зол на болтливого Салтыкова. Суворову не терпелось. Он день и ночь скакал на ямских, спешил поскорее к армии, рвался в бой, а вместо этого — изволь сидеть и слушать пустую болтовню.
Салтыков был в одних летах с Суворовым, но раньше его получил генерал-поручика, потому что отцом Салтыкова был фельдмаршал Петр Семенович Салтыков, победитель Фридриха II при Кунерсдорфе.
Суворов смотрел на Салтыкова, вспоминал его умного, хитрого отца и сравнивал их обоих. Сравнение было не в пользу сына. Иван Петрович Салтыков держал себя так же просто, как и отец, но Суворов сразу увидел: сын был глупее старика, Салтыков рассказывал всякие истории, хвастался, прикидывался великим полководцем и тянул молдаванское винцо. Суворов мысленно окрестил своего начальника «Ивашкой».
У фельдмаршала Салтыкова была одна страсть — псовая охота. А сын, видимо, любил широко пожить, хорошо поесть и выпить и охотился за другою дичью: из задних комнат в раскрытую дверь сначала глянула какая-то смуглая девушка, а потом — полнотелая черноглазая красавица молдаванка.
Суворов лишь опустил вниз и без того низко опущенные веки и чуть заметно хихикнул, подумав:
«Хорош гусь Ивашка! Помилуй бог!»
Но не только этот бестолковый Салтыков портил настроение Суворову. Ему было неприятно и другое — в гостях у Салтыкова сидел заехавший к нему генерал-поручик Михаил Федотович Каменский.
Это был небольшой, крепко сложенный человек. Каменский чуть ли не на десять лет был моложе Суворова. Уже на двадцать восьмом году он командовал Московским пехотным полком. Затем был послан в Пруссию к самому королю Фридриху II учиться у него в лагере под Бреславлем прусской тактике. Из Пруссии Каменский вернулся ярым поклонником всего прусского. Он составил «Описание прусского лагеря» и поднес его наследнику Павлу Петровичу.
И теперь важничал.
Суворов не любил его, как не любил все прусское.
Салтыков и Каменский оживленно разговаривали. Один говорил о здешних женщинах — молдаванках и валашках, а другой — о прусской линейной тактике. И оба хвалили свое. Суворову же одинаково было неинтересно как то, так и другое.
Хитрый, умный Каменский слегка подтрунивал над простодушным «Ивашкой». Когда Салтыков вышел на минуту из комнаты, Каменский кивнул на его опустевший стул и на тарелку, полную костей, и, наклонившись к Суворову, сказал вполголоса:
— Каков командир дивизии?
Суворов не сдержался. Его здесь все злило.
— Да. Вы, Михаил Федотович, знаете тактику, я — практику, а Салтыков ничего не знает: ни практики, ни тактики! — запальчиво сказал он.
Каменский засмеялся, откидывая назад голову.
— Верно изволили заметить, Александр Васильевич: ни тактики, ни практики! Верно! — смеялся Каменский.
Когда Салтыков вернулся в комнату, Суворов поднялся:
— Ваше сиятельство, мне уже пора: вечереет.
— Успеете! До Негоешт не больше десяти часов, как говорят молдаване. Ехать еще жарко. Посидите. Сейчас шербет принесут, рахат-лукум. Выпьем кофею по-турецки. Знаете, как здесь пьют? Сперва съедят ложечку варенья, запьют холодной водой, а потом — густой кофе без сливок. Куда как хорошо! Вот попробуете!
— Нет, благодарствую, Иван Петрович!
Право, мне уже надо в путь-дорогу...
— Пожалуй, Александру Васильевичу надо собираться, — поддержал Суворова Каменский. — А то и к утру не доберется. Ведь до Негоешт пятьдесят верст.
— Ну, коли так спешите, что ж делать, — согласился Салтыков. — Значит, поиск не откладывать! Пощупать Туртукай как следует!
— Сделаю. Бог милостив, — ответил Суворов. — Только, ваше сиятельство, сила у меня невелика...
— А какой в Негоештах деташамент? (Деташамент — отряд.) полюбопытствовал Каменский.
— Пехота — астраханцы, штыков около восьмисот, — перечислял Салтыков, — а кавалерия — Астраханский же карабинерный, сабель без малого четыреста, да казаки Леонова, коней с пятьсот.
— Кавалерии предостаточно, а пехоты действительно маловато, — сказал Каменский.
— Вот и я говорю... — начал Суворов.
— Пришлю, пришлю, не бойтесь! Поезжайте! — перебил его Салтыков.
Суворов откланялся. Он вышел из дома и быстро затопотал по каменным ступенькам крыльца. Впалые, худые щеки Суворова горели румянцем.
«Вояки! Полководцы!» — со злостью думал он.
У крыльца стояла тройка вороных генерала Каменского, запряженная в щегольской экипаж. Кучер-солдат, не выпуская из рук вожжей, дремал, сидя на козлах.
Поодаль, у садовой изгороди, в канаве, скособочилась каруца — узкая длинная молдаванская телега, на которой приехал из Ясс в Букарест генерал-майор Суворов. Двое суруджу — старик с длинными черными волосами до плеч и черноглазый красивый парень — сидели тут же под забором. Старик ел кукурузную лепешку, а молодой, напевая что-то заунывное, молдаванское, лениво пощелкивал по крапиве своим невероятно длинным кнутом.
— Ну, поехали! — крикнул им Суворов.
Ямщики вскочили. Выволокли из канавы на дорогу худых лошадей и неуклюжую каруцу. Старик начал торопливо приводить в порядок скверную веревочную сбрую. которая едва держалась на лошадях. А молодой проворно перебегал от лошади к лошади и зачем-то дергал их за уши и тер им ладонью глаза.
Суворов влез в каруцу, завернулся в плащ и сел на солому. В передке каруцы лежал старый, потертый солдатский ранец — в нем были все пожитки генерал-майора Суворова.
Суворов видел, с каким удивлением смотрели слуги Каменского и Салтыкова на его странный экипаж, но сделал вид, будто не замечает этого.
— Гайдади грабо: — весело крикнул он ямщикам. — Гайдади грабо! (Пошел скорей!)
Суворов любил изучать языки. И теперь, в дороге, он научился от этих суруджу нескольким словам.
Суруджу вскочили верхом на лошадей, взмахнули кнутами. Кнуты щелкнули так, словно выстрелили из пистолета, ямщики закричали пронзительно-дикими голосами «ги-га», «ги-га», и каруца помчалась по узким пыльным улицам Букареста, немилосердно скрипя своими никогда не мазанными колесами.
Суворов за дорогу уже привык к тому, что молдаване вовсе не мажут телег.
Замелькали низенькие домики в садах, разнообразные лавчонки.
Вон на двери пылится зеленый бархатный кафтан с оловянными пуговицами — тут торгуют абаджи; на другой болтается длинная связка деревянных лошадок, петушков — здесь теркукули; а там на дверях висит жирная баранья туша: это маченары.
Промелькнула цирюльня с кучкой солдат-пехотинцев у дверей. Внизу блеснула быстрая Дембровица. Откуда-то снизу раздался стук кузнечных молотов.
А дальше — опять одноэтажные домишки. Все двери раскрыты настежь. Женщины жарят баранину, пекут хлеб, на сковородках шипят вкусные плацинды (Плацинда — пресная, тонко раскатанная лепешка.). Кухон-ный чад и запах бараньего жира смешивались с запахом отцветающих садов.
Вечерело. Дневная жара спадала. С каждой минутой становилось все холоднее.
После знойного дня все спешили на улицу — насладиться вечерней прохладой.
В узких улочках каруца едва могла разъехаться со встречными.
Верхом на лошади проехал богатый молдаванин в фиолетовом бархатном кафтане, подпоясанном алой шалью, в голубой суконной шапке, похожей по форме на дыню. В руке молдаванин держал четки — знак боярства. Сзади за ним во всю прыть бежал грязный, оборванный цыган. Он должен был смотреть за лошадью господина, когда тот где-либо останавливался и слезал с нее.
Восемь небольших, но крепких лошадей, запряженных попарно, тащили тяжелый рыдван. В нем важно восседал боярин со своей куконой. За господами, на запятках, стояли двое слуг. Один держал длинную боярскую трубку. На плече у него висел сафьяновый мешок с табаком.
По улицам сновали длинношерстые молдаванские свиньи.
Босоногие мальчишки, продающие брагу, кричали нараспев:
— Брага дульче-е! (Сладкая брага.)
В вечернем воздухе стоял немолчный шум от стука кузнечных молотов, скрипа немазаных телег, беспрерывного хлопанья бичей, пронзительных криков ямщиков и пения пьяных, которые шатались из харчевни в харчевню. Ко всему этому примешивались звуки скрипки и гитары: под их аккомпанемент где-то пели заунывную молдаванскую песню.
Суворов рассеянно глядел по сторонам и думал о своем.
Сейчас на него смотрит вся дунайская армия, все эти Салтыковы и Каменские, которые так благоговеют перед прусской муштрой. Они думают, что вся сила армии в ярко начищенных пуговицах, в завитых волосах и в том, что ошалелый от страха солдат лезет вон из кожи, чтобы не сбиться, по всем прусским правилам взять «на караул» или «на плечо». И никто не может понять простой истины: главное — не эта бездушная парадная муштра, а сам солдат, человек.
Суворов докажет это. Он обучит солдат по-своему, на суздальский образец — без капральской палки, без излишнего «метания артикул» и прочих прусских «чудес». И враг будет разбит. И тогда в суворовскую тактику нехотя придется поверить! А с ней — Суворов был в этом глубоко убежден — русская армия станет непобедимой.
И все-таки как Суворову удивительно не везет! Спесивый, заносчивый Каменский участвовал в штурме Бендер и взятии Хотина, а Суворову в это время приходилось гоняться по всей Польше за несколькими отрядами врагов.
Настоящий шпицрутенный бег. В такой войне не развернешься.
Десять лет Суворов ждал момента, чтобы не где-либо на маневрах, а в настоящем бою с сильным врагом показать, на что способен русский солдат. И теперь такой момент настал!
«Теперь-то уж русская тактика себя покажет!» — думал он, поплотнее запахиваясь в плащ.
...А в это время Салтыков и Каменский, развалясь на диване и попивая кофе по-турецки, перемывали косточки Александра Васильевича.
— Не понимаю такого человека. Дворянин, генерал-майор, а ни своего выезда, ни слуг... Просто срам! — возмущался Салтыков. — Видали, на чем он приехал? На каруце! А вещи? В одном солдатском ранце уместились. Ей-богу! — смеялся Салтыков.
— Суворовы, правда, не очень родовиты, но, кажется, у них достаточно поместий? — спросил Каменский.
— Хватает. Его отец, Василий Иванович, — превеликий жмот, — ответил Салтыков. — Собрал душ порядочно.
— Как старик ни скуп, а не поверю, чтобы отказывал сыну в необходимом! Просто Александр Васильевич сам уж такой. Про него я в штабе графа Румянцева разное слышал. Говорят, будто он ест солдатские щи да кашу. Потому, вероятно, отказывался сегодня от шербета и кофею, — усмехнулся Каменский.
— Щи да кашу? Это черт знает что! Генерал-майор и — щи да кашу! — возмущался Салтыков.
— Иван Петрович, а почему граф Румянцев поручил именно ему сделать поиск? — спросил Каменский.
— Должно быть, потому, что Суворов в Польше отличился быстротою действий. Его войска проходили по пятьдесят верст в сутки.
— Ну, этого не может быть! — возразил Каменский. — Пятьдесят верст сам его величество король Фридрих Второй не сделал бы!
— А вы знаете, Михаил Федотович, что Суворов ни во что ставит короля Фридриха Второго? — спросил, оживляясь, Салтыков.
— Как? Суворов — Фридриха Второго? Это он-то? — удивленно переспросил Каменский, отставляя в сторону чашечку с кофе.
— Да, да, Суворов! Он не признает линейной тактики!
Каменский был поражен. Для него, боготворившего все прусское, все фридрихово, было странно слышать, что кто-то может думать иначе.
— Он не в своем уме! — выпалил Каменский.
Салтыков пожал плечами:
— Не знаю. Знаю только одно: Суворов все делает не так, как другие. Он с каждым солдатом запанибрата.
— Посмотрим, далеко ли он уйдет со своей тактикой, — горячился Каменский, не слушая, что говорит собеседник. — Теперь я понимаю, почему Суворов так презрительно отзывается о других!
— О ком, например? — насторожился Салтыков.
— Да хоть бы и о вас, Иван Петрович. Давеча, как вы на минутку ушли из комнаты, Суворов мне шепчет:
«Вы, шепчет, Михаил Федотович, знаете тактику, я — практику, а Салтыков, шепчет, не знает ни тактики, ни практики!» Каков?
Салтыков побагровел и вскочил с места.
— Ах, вот что! Ну, коли так, тогда пусть же он с одним Астраханским полком делает поиск! Я ему сикурсу не дам! Ни одного пехотинца! — стукнул он по столу кулаком. — Так и знайте — ни единого!

II

Астраханцев подняли барабаны.
Солдаты негоештского отряда, разбуженные среди ночи, вскакивали и торопливо одевались. У всех в голове стояло одно — басурманы!
Каждый спрашивал: «Где? Сколько?» И недоумевал, почему, однако, не слыхать еще ни выстрелов, ни яростных криков турецких янычар.
Солдат 1-й роты Воронов, на ходу перекидывая через плечо перевязь патронной сумки, бежал вместе с другими к полковой линейке.
Из всех палаток к линейке бежали всполошившиеся солдаты и офицеры. Но их ждало приятное разочарование: никаких басурман нигде не было. Из Букареста приехал новый начальник отряда, и ведено строиться к смотру.
Солдаты, повеселев, становились по местам. Они были удивлены: до сих пор ни один командир не подымал полк ночью. В рядах тихо обсуждали это диковинное событие.
— И чего выдумал — ночью устроить смотр!
— Пусть его смотрит. Нам же лучше, что не днем. В темноте не больно увидишь, скривил полк линию аль нет...
— Ну, не скажи, что нам лучше. А когда начнем метать артикулы по флигельману (Флигельман — солдат, делавший перед фронтом ружейные приемы, которые вслед за ним повторял весь строй.), так в этаком тумане ты и не разберешь, что там флигельман делает!
Капралы ходили вдоль шеренг, напоминали:
— Прихлопывать по суме, не жалея рук! По ружью пристукивать покрепче!
И кое-кому из нерадивых и нерасторопных прибавляли одно-другое словечко для пущего внушения.
Вдоль фрунта, запыхавшись, пробежал толстый полковник Батурин, временно командовавший негоештским отрядом.
Солдаты ждали, что вот-вот раздастся: «Слушай!» — и начнется надоедливая, ненавистная ружейная экзерциция.
Но вместо этого скомандовали: «Направо во фрунт! Ступай!» — и вывели полк за деревянные рогатки, которыми был обнесен весь лагерь от набегов турецкой конницы.
Полк построили на площади возле монастыря в каре, оставив одну сторону каре незамкнутой для спешенной конницы.
В середину каре быстро вошел небольшого роста человек в генеральском мундире. За ним спешили старшие начальники отряда — толстый Батурин, высокий жилистый подполковник Мауринов и юркий майор Ребок.
Незнакомый небольшого роста человек, вероятно, и был новый командир. Астраханцы с любопытством смотрели на него, стараясь получше разглядеть в предутренних сумерках.
Воронов смотрел и силился вспомнить, где он видел его.
— Да это никак тот Суворов, что был у нас командиром, когда мы стояли еще в Петербурге.
Помнишь? — сказал Воронову его сосед, мушкатер Клюшников.
Воронов не мог знать Суворова по Астраханскому полку: он только год назад попал в этот полк. Но помнил зато Суворова еще по Новой Ладоге. И когда Клюшников напомнил ему, он сразу признал Суворова.
— Да, да, это Суворов! — обрадовался старому знакомому Воронов. — Такой же маленький, худенький. И все не постоит спокойно на одном месте. Я у него в Суздальском полку служил.
— Мало ли похожих! — сказал другой сосед Воронова, всегдашний спорщик в капральстве. — Генерал Каменский тоже невелик ростом...
— Да я те говорю, это он, — горячо ответил Воронов. — И тогда вот так же, бывало, подымет полк на ученье ни свет ни заря...
Клюшников поддержал его:
— Правильно. П холоду так же не боялся — все в одном мундирчике. Глянь: у Батурина зуб на зуб не попадает, трясется, ровно студень, а Суворову хоть бы что. Это он!
После знойного дня ночь была, как обычно в Валахии, промозгло-сырая. Дул холодный северо-восточный ветер — «русский», как называли валахи. Солдаты поеживались в суконных мундирах, невыспавшиеся офицеры зябли без плащей, позевывая в кулак.
И только одному генерал-майору Суворову было нипочем: он стоял без плаща — ему скорее было жарко, нежели холодно.
Послышался топот лошадей. На рысях подошла конница — Астраханский карабинерный и казаки. Они быстро спешились и замкнули каре. Батурин скомандовал:
— Слушай! На караул!
Генерал-майор Суворов отделился от штаб-офицеров я крикнул:
— Здорово, молодцы-астраханцы! Здорово, старые друзья!
Уже многие из старослужащих астраханцев узнали своего бывшего командира. Весть о том, что этот генерал-майор — тот самый Суворов, который одиннадцать лет тому назад временно командовал Астраханским полком, в один миг пролетела по всему каре.
И дружное солдатское «здравия желаем» гулко ударило в стены монастыря.

III

Суворов сидел в пустой келье Негоештского монастыря. В разбитое окно тянуло ночной сыростью, надоедливые комары кусали открытую шею и лицо Александра Васильевича, свеча оплывала и чадила, но Суворов ничего не замечал: он писал диспозицию к завтрашнему поиску на Туртукай.
Все эти три дня, что Суворов пробыл в Негоештах, он не знал ни сна, ни покоя.
В Негоешти Суворов приехал в ночь на, 5 мая 1773 года. Сделав пятьдесят верст в нестерпимо тряской молдаванской каруце, он и не подумал лечь отдохнуть с дороги, а тотчас же пошел знакомиться со своим отрядом.
Пехота — Астраханский полк — была ему знакома еще с 1762 года, когда Суворов, в чине полковника, временно командовал им. Многие астраханцы помнили Суворова. Они помнили его потому, что полковник Суворов обучал не так, как командиры других полков, — не любил излишнего парадного шума и грома, когда брали «на плечо» или «на караул». Обычно делали это с нарочитым пристукиванием по ружью, прихлопыванием по сумке — на прусский лад. Вместо пустого, ненужного звона ружейной экзерциции полковник Суворов налегал на повороты, захождения, стрельбу да на удар в штыки.
И здесь, в Негоештах, Суворов с первых своих шагов удивил весь отряд: поздоровавшись с войсками, он не стал делать никакого смотра, ни маршировки прусскими линиями, а запросто беседовал с солдатами — учил их не бояться врага, говорил, что негоештскому отряду надобно во что бы то ни стало разбить турок на том берегу у Туртукая.
Астраханцы слушали с удивлением. Где это видано, чтобы генерал так просто говорил с солдатом, как ровня. Эта простая беседа была всем в диковинку.
Поговорив с войсками, Суворов разделил отряд пополам и заставил конницу — Астраханский карабинерный — идти в атаку на пехоту.
Первая сквозная атака прошла не очень благополучно: кони боялись идти на штыки, шарахались в сторону, несколько человек получили ушибы. Но когда Суворов повторил сквозную атаку раз и другой, дело пошло глаже.
С этого утра в негоештском отряде началась учеба по суздальскому образцу: никакой пустой шагистики, а только атака, только штурм. Суворов учил, чтобы солдат не делал ни шагу назад, учил наступать.
Суворов деятельно готовился к поиску.
На реке Аржисе, которая протекала в версте от негоештского лагеря, Суворов нашел двадцать косных — узких и легких — лодок. Каждая лодка могла поднять тридцать человек. Нужно было починить, осмолить лодки, назначить к ним гребцов. Суворов выбрал из астраханцев тех солдат, которые жили близ рек и озер и умели грести. Отрядил людей заготовить шесты, багры, сделать сходни.
Работа кипела. Надо было все предусмотреть, ничего не упустить, за всем наблюсти самому.
На второй день Суворов с казачьим есаулом Сенюткиным съездил к Дунаю и осмотрел место для переправы.
Противоположный берег Дуная, занятый турками, был очень высок и крут. Он перерезывался оврагами, покрытыми кустарником и лесом. Из-за кустов виднелись пушки турецких батарей. Турки не спускали глаз с левого берега, и стоило показаться на нем пешему или конному, как они начинали стрелять из ружей, хотя Дунай в этих местах был больше трехсот сажен шириной.
Против Аржиса покачивалось на волнах турецкое судно. Его орудия держали под обстрелом все устье этого притока.
Суворов тогда же решил, что все лодки придется перевезти к Дунаю на волах — иначе турки не дадут им выйти из Аржиса. Возникла новая забота — подготовить подводы для перевозки лодок.
Но это были пустяки.
Главное препятствие заключалось в другом: для поиска все-таки не хватало пехоты. Суворов прикинул: под ружьем оставалось не более пятисот человек. С этой горстью людей надо было произвести амбаркацию (Амбаркация — посадка десанта на суда.), переправиться через Дунай, высадить десант на крутой берег, с боем пройти овраги, промоины, штурмовать четыре батареи и три лагеря.
Биться с врагом, которого в Туртукае, по донесениям лазутчиков, в пять раз больше, чем русских в отряде Суворова.
Суворов несколько раз писал Салтыкову в Букарест, просил прислать подкрепления. Но «Ивашка» почему-то молчал. Суворов слал гонца за гонцом. Он знал, что от удачного исхода поиска зависит все осуществление его заветных дум.
Румянцев доверил ему это дело, но если поиск не удастся, Суворову не поручат больше никакой операции, где можно выявить себя. И будешь бесславно доживать век, как многие генерал-майоры. Прощай тогда все мечты, которые он лелеял с детства, — стать великим полко-водцем.
Потому Суворов не спал. Он всюду поспевал сам — смотрел за гребцами, проверял, сделаны ли шесты, багры: ночью водил астраханцев в атаку — приучал к ночному бою, собирал обывательские подводы для перевозки лодок и, наконец, сегодня устроил пробную амбаркацию — пехота довольно быстро садилась в лодки.
Суворов предполагал выступить из Негоешт к урочищу Ольтениц, которое лежало в трех верстах от Дуная, сегодня, в ночь с 7 на 8 мая. Но пришлось отложить еще на один день — проклятый «Ивашка» не присылал подкрепления, и только сегодня к вечеру вернулся гонец: князь Мещерский с остальными тремя эскадронами карабинеров шел в Негоешти.
Это походило на насмешку. Конницы у Суворова и без того хватало, — да и той в поиске предстояло не много работы: впереди была река, с лошадьми трудно переправиться. И для штурма лагеря и батарей нужнее пехота, чем кавалерия. А «Ивашка», как назло, чтобы сорвать поиск, не прислал ни одного пехотинца.
Суворов рвал и метал.
«Но погодите ж, я и так возьму Туртукай!» — думал он.
Он писал подробную диспозицию, чтобы не только офицеры — всякий солдат знал маневр начальников.
Первый пункт, о переправе, закончен. Все силы расставлены. Каждый имеет определенное место. Осталось написать диспозицию атаки и возвращения после разгрома Туртукая.
Суворов бросил перо, вскочил и зашагал по каменному полу монастырской кельи, потирая искусанную комарами шею.
Пройдя раз-другой из угла в угол, он подбежал к столу: нужное, сильное, отвечающее всему его поиску начало второго пункта диспозиции было найдено.
Суворов сел и написал:
«Атака будет ночью, с храбростию и фурией (Яростью.) российских солдат».

IV

Уже начинало темнеть, когда весь отряд Суворова — пехота и конница, семь пушек и обывательские фуры, запряженные волами, на которых Суворов собирался незаметно для турок перевозить к Дунаю свои лодки, — подошел к невзрачным желтым мазанкам урочища Ольтениц, расположенного на горе. Одновременно с сухопутными войсками приплыли по Аржису до Ольтениц двадцать косных лодок.
Все были в сборе.
До Дуная оставалось четыре версты.
Суворов поставил войска в лощине у Ольтеница, а сам с казаками Сенюткина поехал поближе к реке.
Суворову не понравилось, что среди казаков он заметил пьяных. Он подозвал есаула Сенюткина и спросил у него:
— Что это, Захар Пахомович, у тебя сегодня казачки навеселе?
— Есть грех, ваше превосходительство, — выпили малость ради Иванова дня, — смущенно почесал затылок есаул.
— Иванов-то в святцах, помилуй бог, шестьдесят один в году! — сказал, иронически поглядывая на есаула, Суворов.
— Так-то оно так, да не извольте, Александр Васильевич, беспокоиться: ужо к делу все тверёзы будуть!
— Гляди у меня!
Выехали из лесу. До реки оставалось версты две. Суворов велел казакам расположиться на опушке леса и выслать дозоры к Дунаю, а сам с ординарцем сержантом Горшковым лег чуть впереди их, на пригорке под одиноко стоящим дубком.
Ночь была сырая. Суворов завернулся в плащ и лежал, глядя в чистое, звездное небо. Он плохо и мало спал все эти ночи в Негоештах, но и сейчас не мог сразу уснуть.
В двух шагах, почти над самой его головой, кони, привязанные к дубку, щипали траву. Трава вкусно хрустела у них на зубах. Кони то и дело всхрапывали, звякали перекинутые через седло стремена.
Комары пели всегдашнюю песню, кружась над лицом. От реки тянуло свежестью. Стайка уток поднялась из камышей и пронеслась к Аржису. С правого берега доносился мирный лай собак.
Молодой сержант Горшков тотчас же захрапел, а Суворов лежал и думал.
Как-то удастся завтра переправиться? И как вообще окончится весь поиск? Все-таки очень мало пехоты. Проклятый «Ивашка!» Завтра — Николин день, завтра решится все: вся судьба Суворова, вся его жизнь. Завтра еще раз будет проверено, прав ли он, что главное на войне не все эти четырехверстные прусские линии, а солдат. Что побеждает не тот, у кого солдаты исправно «мечут артикулы» и маршируют как один, а тот, чьи солдаты уверены в себе, в своей силе, в своей победе, чьи солдаты знают, чего от них хочет полководец.
Если бы здесь были его суздальцы! За три дня немногому можно было научить астраханцев...
Потом перед глазами Суворова предстала мясистая недовольная рожа полковника Батурина. «Зол, что не он начальник негоештского отряда. Послужи, заслужи, братец! Потяни лямку, как тянул генерал-майор Суворов! Небось, солдатом-то наверняка не служил!»
И одно за другим мелькнули воспоминания прошлого: солдатская служба в лейб-гвардии Семеновском полку, офицерство, учеба, книги...
Мысли перебивали одна другую. Суворов заснул.
Он проснулся от топота сотен конских копыт, от неистового крика «алла».
— Ваше превосходительство, турки! — крикнул над его ухом Горшков.
Суворов вскочил. Еще чуть рассветало. От Дуная мчалась прямо на них целая лавина спагов.
«Проспали! Пропили, казачки! Весь поиск пропал! Все погибло!» — мелькнуло в голове.
— Ваше превосходительство, садитесь! — кричал перепуганный Горшков. Он вертелся на лошади, держа в поводу генеральского коня.
Суворов схватил из рук Горшкова поводья и прыгнул в седло.
Из лесу с гиканьем и криком выскочили казаки Сенюткина. Они ударили во фланг туркам и смяли их.
Дерзкий набег турок обошелся басурманам дорого: от широкого Дуная до лесу валялось восемьдесят пять изрубленных казаками спагов. Казаки и подоспевшие карабинеры гнали турок до самой реки. Не один турок остался лежать в высоких прибрежных тростниках. Несколько человек утонули в быстром Дунае.
В плен попали сам предводитель турецкого отряда, седобородый Бим-паша, правая рука туртукайского паши, два аги (А г а — начальник.) и шесть спагов.
Русские потеряли семь казаков раненными и двух убитыми: турки, переправившись, сняли их, сонных, на берегу.
Суворов отправил пленных к «Ивашке» как первые трофеи.
С одной стороны, он был недоволен: турки уже знали, что русские войска стоят у самого Дуная, — стало быть, готовятся к делу. Вся неожиданность, внезапность удара пропала. Да и прошло намеченное время для переправы — уже наступил день.
Но, с другой стороны, Суворов был доволен: первая стычка окончилась полным поражением врага. Он знал суеверие турок: если при первой встрече с противником турки бывали побиты, они считали, что все их дело погибло и что им суждено быть побитыми и в дальнейшем.
Суворов решил не откладывать поиска, а произвести его в эту же ночь.
— Сегодня турки нас не ждут, а мы и нагрянем! — И он написал Салтыкову: «На здешней стороне мы уже их побили!»

V

Атака будет ночью, с храбростию
и фурией российских солдат.
Диспозиция

Грузные меланхоличные волы медленно тащились по дороге, подымая облака пыли.
Астраханцы, двигавшиеся сзади двумя колоннами, посерели от пыли. Особенно доставалось головной 1-й роте, которая шла непосредственно за фурами. Пыль набивалась в глаза, рот и нос, в горле пересыхало. Солдаты чихали и поминутно сморкались. Но делать было нечего — волов пустили вперед нарочно, чтобы ввести в заблуждение турок: глядя издали, с высокого правого берега Дуная, можно было подумать, что от Ольтениц к реке движется в вечерних сумерках огромное войско.
На самом же деле за обывательскими фурами шло всего-навсего пятьсот человек — все, что осталось в Астраханском пехотном полку после того, как из него были наряжены люди в гребцы и выделена рота для охраны десанта.
Фуры тащились порожнем — перевозить лодки к Дунаю сухим путем уже не было надобности: турки, после неудачного набега, отвели к своим берегам судно, которое держало под обстрелом устье Аржиса. Теперь Суворов мог спокойно спустить двадцать косных лодок по Аржису до самого места переправы.
Когда подошли к берегу, пехоту укрыли в прибрежных кустах и тростнике. Солдаты облегченно вздохнули.
Они протирали глаза, вытирали рукавами, платками, полами мундира — кто чем мог — запыленные лица.
Воронов, как мушкатер 1-й роты, запылился в дороге основательно. Он встряхнул свой мундир, вытер рубашкой грязное лицо и сидел, ожидая наступления темноты;
Суворов выбрал для поиска самое необычное время — ночь, чтобы скрыть от турок малочисленность своего отряда.
1-я рота расположилась в кустах. Солдаты отдыхали, жевали сухари, некоторые уже дремали. Воронову спать не хотелось. Он смотрел, как по берегу бегает неутомимый генерал-майор.
Суворов сильно похудел за эти дни, глаза у него ввалились, но никто не видал, чтобы генерал-майор хоть минутку посидел без дела.
В диспозиции, которую сегодня несколько раз читали отряду, было точно указано, что делать каждому. Но Суворов хотел во что бы то ни стало вырвать победу у турок и потому не жалел сил на подготовку поиска.
Вот на берег, глубоко увязая в песке колесами, въехали пушки. Суворов засуетился возле них. Он сам выбирал место для пушек. Когда же одна из них как-то больше других застряла в песке и лошади не могли взять ее с места, Суворов первым подскочил к пушке и схватился за колесо. Но подбежали артиллеристы, и усатый канонир сказал с улыбкой:
— Не извольте марать руки, ваше превосходительство. Это мы враз!
Установив орудия, Суворов поговорил с подполковником князем Мещерским.
Мещерский только вчера прибыл из Букареста с последними эскадронами астраханских карабинеров. Суворов совершенно не знал Мещерского и потому оставил его прикрывать переправу и не допускать турок на русский берег. Суворов указывал Мещерскому, где и как лучше расположить конницу.
И весь этот вечер небольшая фигурка генерал-майора, в пропыленном мундире, с треуголкой в руке, мелькала то тут, то там.
Наконец стемнело. К берегу неслышно подплыли лодки, благополучно вышедшие из Аржиса в Дунай.
Суворов приказал начать амбаркацию.
Втихомолку, без барабанов, подняли роты. Как было указано в диспозиции, на лодки сажали только пехоту. Казаки и карабинеры пока оставались на месте. Астраханцы, которых Суворов вчера заставил два раза произвести пробную посадку, быстро, без излишней толчеи, расселись по местам.
Турецкие батареи стояли против устья Аржиса. Суворов же переправлялся ниже, верстах в трех, где Дунай всего триста сажен в ширину и где на правом берегу расположены только два турецких пикета.
Воронов попал во вторую лодку.
Хотя старались не делать лишнего шума, но все-таки невозможно было вовсе уберечься от него: то кто-нибудь, оступившись в темноте, ударял прикладом ружья о лодку, то гребец неловко задевал шестом сходню.
В лодках приказано было сидеть тихо, не разговаривать и не высекать огня. Двадцать лодок плыли одна за другой. Все с тревогой поглядывали на темный молчаливый правый берег. Днем он, покрытый дикими розами и терновником, был чрезвычайно живописен, а теперь, в полутьме, возвышался как грозная, страшная стена. Подплыть совершенно незаметно к нему было, конечно, невозможно — на воде хорошо различались силуэты лодок.
Воронов сидел и думал, как все:
«Скоро ли заметят нас басурманы?»
Лодки уже выплывали на середину реки.
Все еще пристальнее вглядывались в высокий, поросший кустами и лесом турецкий берег. Глаза выискивали притаившегося в этой темноте коварного врага. Но, как ни напрягали зрение, нельзя было увидеть на правом берегу никакой тревоги.
— Неужто не заметят, проспят? — наклоняясь к Воронову, сказал шепотом Клюшников.
И вдруг просвистела первая пуля. За ней полетели десятки. Началась беспорядочная стрельба.
Стреляли с обоих турецких пикетов. Солдаты крестились, снимая треуголки. Немного погодя на высоком берегу блеснул огонек, и над Дунаем прокатился гром — турецкая батарея стреляла по десанту.
Гребцы налегли на весла.
Князь Мещерский отвечал туркам со своего берега. Турки продолжали стрелять по лодкам, но безрезультатно: они стреляли в темноте и с большого расстояния — ядра не долетали до лодок.
Быстрое течение Дуная сносило лодки вниз. Наконец лодки благополучно пристали к берегу, на версту ниже назначенного места. Солдаты, один за другим, прыгали на берег. Клюшников оступился и упал по пояс в воду.
— Ружье береги! — крикнул откуда-то знакомый голос генерал-майора.
В несколько минут астраханцы высадились на турецкий берег. Построились, как было указано в диспозиции, в два каре. Первая колонна под командой полковника Батурина, вторая — подполковника Мауринова. Резерв вел майор Ребок. Впереди рассыпались стрелки.
Не успели пройти и десятка сажен, как стрелки наткнулись на неприятеля. Защелкали выстрелы. Турецкий пикет был мгновенно опрокинут и бежал к своим лагерям. В темноте только трещали кусты да сыпалась из-под ног земля. Миновали место второго турецкого пикета. У догоравшего костра валялась чалма, лежал оставленный ятаган.
Здесь Суворов разделил отряд: Мауринова с его колонной отправил налево к лагерю паши, перед которым стояла батарея, а сам с колонной Батурина двинулся вдоль берега. Суворов заходил во фланг турецкой батарее, защищавшей центральный лагерь.
В турецком лагере слышались крики. Очевидно, турки узнали о переправе русских.
Солдаты, ободренные благополучной переправой и первыми успехами, весело переговаривались:
— Ишь, загудел улей...
— Паше спать помешали!
— А у них, брат, жен у каждого — по десяти... Астраханцы шли в темноте через рытвины, промоины, овраги, продирались сквозь кусты, то спускались вниз, то подымались наверх.
Подошли к крутизне, на которой стояла четырехпушечная батарея. Шутки смолкли: все знали — турки за прикрытием всегда дерутся ожесточеннее, чем в поле.
Когда первые ряды астраханцев вышли из кустов и стали подыматься на обрыв, турки засыпали их пулями. Грохнул залп из четырех орудий.
В колонне сразу повалилось больше десятка людей.
Клюшников, шедший рядом с Вороновым, вдруг присел, схватившись за ногу.
Но астраханцы мужественно выдержали огонь. Вот когда на деле пригодились сквозные суворовские атаки.
Астраханцы бросились на крутизну. Воронов, цепляясь за кусты и ежесекундно скользя, карабкался вместе со всеми наверх. Впереди, сзади, с боков только и слышались запыхавшиеся, торопливые голоса:
— Живее, живее!
— Пошел скорей!
Все спешили на гору. Люди падали, катились вниз, вставали и снова продолжали лезть наверх.
Воронов зацепился за какие-то корни и растянулся. Кто-то в темноте наткнулся на него, выругался и, перешагнув, побежал дальше. Воронов вскочил. Передние ряды астраханцев уже прорвались на высокий бруствер, которым была обнесена батарея.
Впереди, в толпе, Воронов на мгновение увидел знакомую фигуру Суворова.
«Ишь, не отстает!» — подумал он и с криком «ура» кинулся вперед.
Все смешалось. В полутьме только по чалмам можно было отличить врагов от своих.
Суворов, разгоряченный свистом пуль, бежал вперед, насколько позволяли силы.
Приземистый янычар выскочил из-за куста и взметнул над головой кривым клинком. Суворов, больше наугад, привычно отпарировал удар. Сталь звонко чиркнула по стали. Суворов едва удержал в руках шпагу — так силен был удар. Он отпрыгнул назад, готовясь к следующему нападению. Янычар снова занес шашку. Суворов отбил и это нападение.
И тут из-за плеча Суворова кто-то выстрелил в янычара. Турок упал.
Суворов побежал вперед, к орудиям. Три орудия были уже в руках у русских. Только вокруг последнего шла свалка — турецкие артиллеристы отбивались шашками и ятаганами от астраханцев. Суворов поспешил туда.
Но не успел он сделать двух шагов, как впереди что-то грохнуло и ударило в грудь. Суворов отлетел в сторону и упал, больно стукнувшись боком о сломанный лафет. В глазах пошли круги. Захватило дух.
Сержант Горшков и какой-то солдат подняли Суворова. Суворов стоял, левой рукой держась за ушибленный бок, а правой судорожно сжимая эфес шпаги.
Он огляделся — четвертое орудие чернело на земле. Вокруг него лежали тела турок и русских. Кто-то стонал. Суворов догадался: пушка разорвалась, перебив и переранив окружавших ее.
Горшков хотел вести Суворова назад, к реке, но Суворов отстранил его, мотая головой. Он едва нашел в себе силы выдавить:
— Ничего, вперед!
И, прихрамывая и потирая левый бок рукой, он побежал к турецкому лагерю, из которого астраханцы гнали штыками обезумевших от страха разбитых турок.

VI

Подлинно мы были вчера
veni, vidi, vici, (пришел, увидел, победил)
а мне так первоучинка.
Письмо Суворова к Салтыкову после Туртукая

За три часа поиск был удачно окончен — семьсот человек русских разбили у Туртукая четыре тысячи турок.
Когда русские овладели всеми тремя лагерями, князь Мещерский отправил на помощь сто пятьдесят охотников из карабинеров и шестьдесят казаков Сенюткина. Лошади плыли за лодками.
Турки были разбиты и бежали, кто — к Шумле, кто — к Рущуку.
Несчастливо начинавшийся поиск, который из-за непонятной медлительности и несговорчивости упрямого и глупого «Ивашки» неоднократно стоял под угрозой срыва, закончился столь удачно. Русские войска взяли 6 знамен, 16 пушек и захватили 51 судно на Дунае.
Суворов был счастлив — первая самостоятельная операция выполнена отлично. Все уже сделано, можно возвращаться восвояси с победой и трофеями. Суворов даже не обращал внимания на то, что болят контуженные бок и грудь. Он ждал только, когда вернутся две роты, по-сланные в Туртукай взорвать пороховой магазин и сжечь весь город.
Он ходил по площадке холма, глядя вниз, на Дунай, где у лодок копошились солдаты. Они переносили раненых, волокли на сходни турецкие пушки, — две из них, наиболее тяжелые, пришлось сбросить в Дунай.
Из Туртукая шли группами, ехали на волах обыватели — булгары, валахи, молдаване. Суворов приказал переправить их с имуществом на русскую сторону.
Но вот раздался оглушительный взрыв. Весь Туртукай заволокло дымом, потом прорвалось, заполыхало резвое пламя: это взорвали пороховой склад. Один за другим занимались дома, горела мечеть, пылал дом паши.
«Можно, пожалуй, писать донесения», — подумал Суворов. Он пошарил в карманах — бумаги не оказалось.
— Горшков, нет ли у тебя бумаги?
— Есть небольшой клочок, ваше превосходительство, — ответил сержант, подавая измятую осьмушку. Суворов повертел в пальцах серый листок.
— Маловато. Ну да ничего. Я кратко напишу: победа сама за себя скажет!
Он сел на пенек и задумался. Первое надо написать «Ивашке». Этому упрямому глупцу.
Разорвал листок пополам. Написал:

Ваше сиятельство,
Мы победили! Слава богу, слава вам!
А. Суворов

Взялся писать второе, графу Румянцеву! А в уме вдруг возникли рифмованные строчки: вспомнилось старое! Что, ежели так и написать, стихами? «Ивашке» этого нельзя было бы, но графу Петру Александровичу — вполне можно: он во сто крат умнее «Ивашки». Он не обидится, он — поймет!
И генерал-майор написал главнокомандующему донесение:

Слава богу, слава вам —
Туртукай взят, и я там!

Из-за Дуная вставало яркое солнце.

 


Назад

Вперед!
В начало раздела




© 2003-2019 Адъютант! При использовании представленных здесь материалов ссылка на источник обязательна.

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru