: Материалы  : Библиотека : Суворов : Кавалергарды :

Адъютант!

: Военнопленные 1812-15 : Сыск : Курьер : Форум

Раковский Л.И.

Генералиссимус Суворов

 

Глава четвертая

ВАРЮТА

Коль дойдет когда нам дело
До войны иль до любви,
Наши всюду идут смело,
Жар весь чувствуя в крови.
Солдатская песня

I

В церквах только ударили к заутрене, когда Суворов приехал в Москву. Снег на улицах еще казался голубым. Окна домов были темны; лишь кое-где мелькал огонек.
Москва просыпалась.
Сани легко бежали по выезженной, раскатанной дороге. Суворов лежал на дне саней, запахнувшись в шубу и засунув в рукава озябшие руки, — ни перчаток, ни рукавиц он никогда не нашивал. Ноги, обутые в легкие сапоги, зашлись от холода — еще перед заставой начало покалывать в пятки.
«Ничего, теперь уж скоро! — думал Александр Васильевич, стуча нога об ногу и глядя по сторонам. — Вот батюшка удивится и обрадуется моему неожиданному приезду!»
Стал думать об отце.
Василий Иванович Суворов вышел в отставку и жил дома, занимаясь любимым делом — хозяйством в своих поместьях. Хозяин он был расчетливый, бережливый — недаром в Семилетнюю войну царица поручила ему сначала провиантское дело всей армии, а потом назначила губернатором завоеванной Восточной Пруссии. Число поместий у Василия Ивановича не уменьшалось, а год от году росло. Отец Василия Ивановича оставил ему только триста душ крестьян, а у него к 1774 году набралось их уже до двух тысяч.
Заветной мечтой старика Суворова было одно: чтобы Сашенька поскорее бросил эту беспокойную военную службу и принял из его рук все поместья.
Сашенька мало чем походил на отца. Василий Иванович любил тихую поместную жизнь и ненавидел военную, а сын с детства только и бредил сражениями да походами.
Но Василий Иванович с радостью видел: в одном отношении сын все-таки пошел в него — был так же бережлив. На такого сына можно спокойно оставить все нажитое — Саша не промотает, не пропьет. Оттого каждый раз, когда сын приезжал из армии домой, Василий Иванович непременно заводил с ним всегдашний разговор: чтобы Саша поскорее оставил военную службу.
Несмотря на то, что сын дослужился уже до генеральского чина, отец все-таки считал, что Саша зря служит в армии. Василий Иванович прочил его с детства в гражданскую службу, а вышло совершенно иное.
И во всем этом был виноват старый приятель и сослуживец Василия Ивановича, питомец Петра I, арап Ганнибал.
Однажды генерал Ганнибал заехал к Суворовым. Саше тогда шел двенадцатый год. Увидев Сашу за чтением Вобана, Ганнибал спросил у Василия Ивановича, в какой полк он записал сына.
Суворов ответил, что он никуда не записывал сына, потому что хочет, чтобы Саша служил в гражданской службе.
Ганнибал взбеленился. Он так заворочал своими белками, что Василий Иванович опешил.
— У тебя один сын, а ты хочешь сделать его приказным? Стыдись, Василий Иванович! — усовещевал он приятеля.
— Да ведь посмотри, какой он слабенький и худой. С его ли здоровьем служить в армии? — говорил Суворов.
— В детстве все мы таковы, — ответил арап. — Такой худенький до ста лет проживет!
И Ганнибал уговорил приятеля записать Сашу в Семеновский полк.
Василий Иванович потом не раз жалел об этом. Он с каждым годом все больше приходил к мысли, что был прав: никакого особенного дарования к военному делу у сына, кажется, не обнаруживалось, как Саша ни твердил всегда об этом.
Во время Семилетней войны Саша не усидел на спокойном месте в штабе 1-й дивизии Фермора, куда его устроил отец, а отпросился в легкий корпус генерала Берга. После окончания кампании Берг дал о Саше лестный отзыв, как о прекрасном кавалерийском офицере, написал, что Александр Суворов «быстр в рекогносцировке и отважен в бою». Но мало ли было в русской армии кавалерийских офицеров, о которых лестно отзывалось их начальство!
Затем Саша командовал Суздальским пехотным полком.
Это назначение Василий Иванович одобрял. Полковые командиры обычно присылали солдат в свои поместья помогать во время сенокоса и уборки хлеба, руками солдат полковые командиры строили усадьбы. Да ведь Саша не такой, как все: он ни разу не прислал в свои поместья ни одного солдата. Правда, его полк стоял далеко от Москвы, но при желании можно было перевестись поближе к родным местам.
Василий Иванович был сам человеком неподкупной честности и не ждал от сына того, что Саша, по примеру многих полковых командиров, сколотит себе деньгу на солдатском довольствии. Ему доставляло неприятность другое — сын тратил на полковые нужды все свое полковничье жалованье. Человеку было уже тридцать пять лет, пора бы, кажется, наживать добро, а он еще ничего своего не имеет.
Потом Саша получил в командование бригаду, с которой участвовал в польской кампании. Театр этот был опять-таки второстепенный, все лучшие генералы сражались на юге, с турками.
Саша вернулся из Польши генерал-майором, с орденами Александра Невского, Анны и Георгия 3-го класса, а главное, что всего было приятнее Василию Ивановичу, — императрица пожаловала Александру Суворову тысячу червонных.
Генерал-майорство и ордена Саша получил уже в сорокалетнем возрасте, в то время как другие, у которых, вероятно, было больше способностей к военному делу, продвигались по службе значительно быстрее. Например, Михаил Каменский уже в двадцать девять лет командовал бригадой и был отправлен к самому королю Фридриху II учиться прусской тактике. А князь Николай Репнин в двадцать восемь лет получил генерал-майора и, кроме того, назначение полномочным министром в Польшу с ежегодным жалованьем в двадцать тысяч рублей.
Вот таким стоило служить в армии и дальше!
Василию Ивановичу было ясно: Саша, как всегда, только из упрямства делает все по-своему, никаких особенных талантов у него нет. Напрасно он тянул столько лет солдатскую лямку. Лучше бы обзавелся семьей и: сидел бы дома, смотрел за поместьями.
Отец знал, что Саша очень самолюбив. Он с детства мечтал о славе: воображал себя то великим полководцем, то великим писателем.
Василий Иванович считал: из сына тогда не получилось писателя, теперь не выйдет полководца.
Да разве мало быть просто честным человеком? Разве мало заниматься своими поместьями, хозяйством? Ведь труд сельского хозяина так же почетен, как и работа воина.
Василий Иванович не терял надежды на то, что сын наконец послушается его и выйдет в отставку. Главным доводом его было слабое телосложение сына.
— Ты не вынесешь военной жизни, — постоянно твердил Саше отец.
Он не переставал убеждать Сашу всякий раз, как сын возвращался домой. И теперь Суворов ждал такого разговора.
«Не проговориться бы, что в Негоештах меня свалила с ног проклятая лихорадка!» — подумал Александр Васильевич. И тотчас же Суворову вспомнилось, как в июне, когда был задуман второй поиск на Туртукай, лихорадка так затрясла его, что он не мог ходить и от слабости чуть говорил.
Но все-таки Суворов сам руководил поиском и сам вел войска в бой, хотя два офицера поддерживали его под руки, а адъютант передавал его приказания, которые Суворов едва шептал. И все-таки во второй раз турки были разбиты.
Суворов улыбнулся.
«Теперь о суворовской тактике знает вся армия, знает матушка императрица!»
...Суворов оглянулся — сани мчались уже по знакомой, родной Царицынской улице.
Вот уже и церковь Федора Студита. Та же красная кирпичная ограда, железная калитка и, кажется, все те же нищие на паперти. А за церковью — третий дом, одноэтажный, каменный — их, суворовский.
Суворов издалека увидел: свет только в поварне да у батюшки, в угловой горнице. Старик проснулся, жалеет жечь свечу и сидит при лампадке.
Сани остановились у калитки. Суворов скинул с плеч шубу, легко и быстро перебежал к черному крыльцу и с удовольствием застучал намерзшими сапогами по ступенькам. Вбежал в сени. Справа, из людской половины, где помещались музыканты, певчие и прочая дворня, открылась дверь и выглянула чья-то голова.
— Молодой барин! — услышал Суворов за собой. Суворов бежал привычным путем через все нежилые, нетопленые комнаты большого дома. В них гулко отдавались шаги. Сквозь замерзшие окна лился голубой утренний свет. Скорее угадывая, чем различая в этой полутьме, Суворов увидел в зале изразцовую печь, ломберный стол, какие-то кадки на полу, холст на креслах.
«Должно быть, недавно приезжали из подмосковной с припасами».
Впереди распахнулась дверь. На пороге показалась знакомая фигура отца в халате и туфлях.
— Сынок! Сашенька!
Генерал-майор Суворов упал на колени, целуя небольшую сухую руку отца. Отец поднял, обнял его.
— Ступай, ступай ко мне, тут холодно! — говорил он, подталкивая сына в жарко натопленную горницу.
Суворов сбросил на руки дворового человека, который бежал следом за ним по всем комнатам, свой настывший плащ и шляпу и, потирая руки, заходил по горнице.
— Ну, что, папенька, как живы-здоровы? Как Аня, как Манечка? — спросил Суворов о сестрах.
— Слава богу, все здоровы. А ты, Сашенька, не озяб ли? Гляди, не простудился бы!
— Ничего. Мне не холодно было — я ведь в шубе ехал.
— У нас морозы стоят настоящие. Давеча из Рождествена привезли продукты — битую птицу. Так гуси и утки словно каменные. Хорошо продали птицу, — рассказывал сыну Василий Иванович, — да и грибов пуда четыре. Ты, может, отдохнешь, приляжешь? — сказал он, увидев, что сына не очень-то интересуют хозяйственные дела.
— Я, папенька, выспался в дороге, — покосился на пуховики отца Суворов.
Дворовый человек зажег свечу. Комната осветилась. Шкаф с книгами. Стол, на нем тетради с записями прихода и расхода. Часы в деревянной подставке. Бронзовая чернильница. Все знакомое с детства.
— А ты что-то худоват нынче, Сашенька. Здоров ли? — спросил отец, пристально глядя на сына, ходившего из угла в угол.
— Здоров, слава богу!
— Может, с дороги рюмку водки выпьешь? С морозу хорошо.
— Я, пожалуй, раньше умоюсь, — ответил Александр Васильевич. — Тебя как звать? — обернулся он к дворовому человеку, который стоял у двери, с любопытством разглядывая молодого барина-генерала.
Это был толстощекий парень с крупным носом.
— Прохор, — глухим басом ответил он.
— Экий у тебя голос — ровно у протодьякона, — заметил Суворов, оглядывая парня.
— Определил его в певчие, да толку мало: одно знает — водку хлестать. Хочу в Кончанское отправить, — сказал Василий Иванович.
Прохор виновато потупил глаза. Насупившись, смотрел в пол.
— Ну, Прошка, тащи в баню два ведра воды. Я следом иду, — приказал ему Суворов.
Прошка глядел, не понимая, что это значит. Его сомнения тотчас же высказал старый барин:
— Сашенька, да ведь баня-то не топлена. Обожди, велю к вечеру истопить.
— Я и в холодной окачусь! — ответил Суворов, накидывая плащ. — Ну, чего ж ты стоишь? Ступай! — сказал он Прошке. — Да полотенце не забудь!
Прошка исчез за дверью.
— Ведь эдак, упаси господи, простудишься, сляжешь! Ведь не лето же, а декабрь на дворе. Через неделю рождество! — говорил отец.
— Ничего не будет — не впервой! — улыбнулся Суворов, выходя из горницы.
Василий Иванович от досады только хлопнул себя руками по халату.
«Опять за свое! Строптив, точно покойная Авдотьюшка!» — огорченно подумал он.
...Отец и сын завтракали. Был филипповский пост. На столе стояло одно постное: жареная рыба, моченые грибы, кислая капуста, соленые огурцы и любимое блюдо Александра Васильевича — тертая редька.
После того как Прошка окатил молодого барина холодной водой, он ел с аппетитом. Суворов выпил большую чарку водки и теперь закусывал, рассказывая отцу о военных делах, о том, как он дважды делал поиск на Туртукай и оба раза побил турок.
— А кроме тебя кто-либо ходил еще за Дунай? — спросил отец.
— Как же, ходили. Полковник Репнин. На Марутянский лагерь делал поиск. Потерял две пушки и сам с тремя штаб-офицерами попался в плен. Герой! — усмехнулся Суворов.
— Чьей он дивизии?
— Да все нашей, второй, этого дурака Ивашки Салтыкова, — отрезал Суворов.
— Отец его, Петр Семенович, тоже не бог весть какого ума, хоть и фельдмаршал. Добрый человек, это верно. И хозяин рачительный — погляди, как он в своем подмосковном Марфине управляется. Богат! — по-своему оценивал людей Василий Иванович. — А кто еще из ге-нералов там?
— Именитый прусский тактик Каменский, — язвительно процедил Суворов.
— Каменские — тоже хозяева неплохие! Правда, у них вотчина в Орловской губернии. Там земли жирные, не чета нашим володимирским. Мне бы их село! У Каменских в одном Сабурове три тысячи душ, вот! — с завистью сказал старик.
Но ни чужие поместья, ни богатства не трогали Александра Васильевича.
— Что ж, Сашенька, — сказал, немного помолчав, отец, — наслужился, слава те господи! Начальники тобой довольны, императрица отличила — дала второй класс Георгия. Думаю, что к Новому году получишь генерал-поручика. Теперь пора и на покой! Суворов даже перестал есть.
— Да что вы, папенька! — вспыхнул он.
— А то, что пора и о себе подумать, не все ж о благе отечества! — ответил Василий Иванович. — Здоровья ты слабого, и отставку тебе матушка даст.
Суворов швырнул вилку, выскочил из-за стола и забегал по комнате. Потом ткнулся на стул у топившейся печки. Сидел, смотрел на весело, с треском горевшие дрова.
Он был зол. И как не злиться? Всю жизнь, с самого детства, вечный спор с отцом из-за военной службы. У отца не было никакой склонности к военной службе, он не любил ее, тяготился ею и никак не понимал, не, мог поверить в то, что сын — прирожденный полководец. Василий Иванович медленно ел жареного окуня и думал:
«Весь в мать. Та, царство ей небесное, бывало рассердится — вот так же: фырк-фырк, и вон из-за стола. Упрямец был, упрямцем и остался. Это он по их роду, по Мануковым пошел. У Суворовых таких строптивых
нет!»
— Ну, коли так уж хочется, служи! — сказал Василий Иванович, вытирая рот уголком скатерти. — Только хоть раз послушай отца. Я стар, скоро умру. Подумай, на кого я оставлю все это, что нажил, — обвел он кругом рукой. — Сестры замужем, отрезанный ломоть. Один ты.
Александр Васильевич молчал, искоса, через плечо, поглядывая на отца. Видимо, хотел что-то сказать, но сдерживался. Он и сам не раз уж подумывал о женитьбе, да заняться этим все как-то, было недосуг. Но теперь отец завел разговор некстати: связал женитьбу с отставкой, и Суворов взбеленился.
«Не мытьем, так катаньем хочет! Женитьбой привязать к поместьям? Нет, юбкой меня не отобьешь от намеченной цели!» — думал он.
А отец продолжал:
— Тебе сорок три года, а я уже в двадцать пять был женат. Женись, Сашенька, послушай старика. Подумай: ты один у меня, да и то приезжаешь домой раз в три года. Чужие люди мне глаза закроют. Живу одинешенек, как бирюк!
Суворову стало жаль отца. Последние его доводы были убедительны и справедливы.
«Действительно, на старости лет — живет один. Бедный! Что ж, может, и вправду жениться? Жена останется здесь, с отцом. У старика будут внуки. Женитьба рук не свяжет. Александра Суворова на эту удочку не поймаешь!»
— Подумай, Сашенька, ведь с тобой прекратится наш род, — говорил отец.
Суворов быстро встал со стула.
— Батюшка, жениться — я готов!
— Вот этак давно бы! — радостно сказал отец, обнимая его. — А я и невесту тебе присмотрел. Немного бедновата — рухляди тысчонок на пять, может, за ней и дадут, — да зато хорошего, знатного роду. И сама — ражая, высокая, личмянистая, крепкая...
«Крепка и тюрьма, да черт ли в ней!»- — подумал Суворов, но сказал другое:
— Кто ж она такая?
— Княжна Варвара Ивановна Прозоровская, — ответил отец.

II

Белолица, круглолица
Красная девица.
Во твоем лице румянец
Завсегда играет,
Молодому, холостому
Назóлу давает.
Песня

Суворов ходил из угла в угол по комнате и думал. Уже два года он ездил с отцом к Прозоровским. Александр Васильевич не любил бывать в большом обществе, среди столичных щеголей и щеголих. В гостиной Суворов чувствовал себя неуверенно и неловко. Он каждую секунду помнил о том, что мал ростом и худощав, что у него тяжелые, низко опущенные веки.
Суворову тошно было смотреть на этих разодетых, напудренных, чопорных московских барышень и барынь, сидевших словно истуканы; на пустоголовых щеголей, которые в расшитых атласных кафтанах, в париках, шелковых чулочках и модных башмаках с розовыми каблуч-ками плели разный вздор на плохом французском языке.
Суворова так и подмывало выкинуть что-либо озорное, что разбило бы эту натянутость, неестественность и скуку, крикнуть вдруг:
— Через капральство ряды сдво-ой! Или запеть хорошее, свое, русское, вроде:

Ах! На что ж было,
Да к чему ж было
По горам ходить,
По крутым бродить?

Правда, дом у Прозоровских был чисто русский, без всяких затей. Да и какие уж тут затеи, коли у князя Ивана Андреича денег мало!
Бывая у Прозоровских, Александр Васильевич охотнее всего разговаривал с самим хозяином, генерал-аншефом в отставке Иваном Андреевичем Прозоровским. С ним Суворов находил общий язык — они говорили о военных делах. Но каждый раз вся родня невесты, все гости по молчаливому сговору, норовили оставить Александра Васильевича вдвоем с пышнотелой, румяной Варютой, а не с ее отцом.
Суворов вспомнил Варюту и невольно улыбнулся:
«Помады на ней, пудры — не приведи господи, — как на гвардии поручике! И все же Варюта, ей-ей, неплоха: веселая, глаз у нее лукавый, живой — так и играет! Разбитная, должно быть. Точно маркитантка!»
Энергичный, быстрый во всем Суворов любил это же и в других.
«Нет, ничего. Право слово, ничего!» — чем больше думал о Варюте, тем больше приходил к такому выводу Александр Васильевич.
Суворов так и сказал отцу в первый же вечер, когда они возвращались от Прозоровских и отец спросил у Сашеньки, нравится ли ему невеста.
— Только не особенно умна, должно быть: о чем ни заговори с ней — не знает. Про Сумарокова даже не слыхивала.
— Эка беда! Была бы у мужа голова на плечах, — отвечал отец.
По мнению Василия Ивановича, ждать больше было незачем — приличие соблюдено, и сегодня Сашенька может сделать предложение княжне Варваре. Александр Васильевич согласился — он тоже не любил откладывать то, что намерен был сделать.
Суворов устал ходить по комнате. Взял книгу и присел к окну.
Просматривая книги в отцовской горнице, он нашел им самим когда-то купленную любопытную книжку:
Подлинное известие о славнейшей крепости, называемой склонность, ее примечанию, достойной осады и взятья.
Книжка была презабавная и как раз к месту: в ней серьезным языком, словно в каком-нибудь Вобане, описывалось взятие генерал-аншефом по имени Постоянство крепости Склонность. В книжке действовали полковник Признание, майор Верность, капитан-поручик Обманное лукавство и другие, всё в таком же шутливом тоне.
К книжке прилагался обстоятельный чертеж крепости со всеми больверками, горнверками, равелинами и контрэскарпами, которые назывались так же, как и все в ней, именами чувств: ревность, зависть, неимоверствие и прочими.
Было забавно читать это:
Первое фундамент сея крепости заложен на-подобие сердца, внутри того одна полата наполнена богатством (Добродетели), которые больше, как золото и драгоценные камни, почитаются.
Суворов перелистывал шершавые страницы книжки и думал, как сегодня он возьмет свою крепость? Он решил взять ее, как брал настоящие, — стремительным штурмом. Подойти и сказать без дальних околичностей:
— Княжна Варвара, не хотите ли быть моей женой?
И все тут!
Это разговор был Суворову неприятен. Он чувствовал себя так, точно ему предстоит сегодня говорить об условиях сдачи на капитуляцию своего войска. Но жребий был брошен. Отступать Суворов ни в чем не любил. Занятый чтением и своими мыслями, Александр Ва-сильевич не услыхал, как в комнату вошел отец.
Василий Иванович был уже готов: одет, напудрен и завит дворовым куафером. Старик остановился у порога, с удивлением глядя на сына.
Саша был в старом мундире, без единого ордена.
— Ты что ж не одеваешься? Уже пора ехать.
— Я одет, папенька.
— Ты — одет? Да ведь я говорил — нонче надо кончать. Чего тянуть? У отца, как сказано, — брови густы, да карманы пусты, а Варюта — старшая дочь, засиделась в девках: ей уже двадцать пять годов. Я все, брат, доподлинно узнал. Отдадут!
Суворов вспыхнул. Его обидело: выходит, он ничего не стоит, ежели за него можно сватать любую, что ли?
Но тотчас же вспомнил свои сорок три года, многочисленные морщины на лбу и у висков и сдержался.
«В военном деле не очень везет, может быть, хота в другом вывезет!» — подумал Суворов.
— Прошка! — полуоткрыв дверь, сердито закричал Василий Иванович. — Ты чего, стервец, смотришь?. Барин-то еще не одет! Прошка, виновато моргая глазами, втиснулся бочком в комнату и, неуклюже переваливаясь, точно медведь, подбежал к молодому барину. «Опять начинается мука, — думал Суворов. — Снова этот камзол, застегнутый на все крючки! Снова отсиживать в гостиной! Лучше б в третий раз Туртукай брать, чем объясняться с невестой, а потом сидеть, ровно остолоп, на этом сговоре! Ей-богу! А делать, нечего: назвался груздем — полезай в кузов!» — трунил он сам над собой, подставляя Прошке сапог.
Прошка усердно стаскивал с барина сапог и старался не дышать; от Прошки шел крепкий винный дух.

III

Суворов проснулся, и холодный пот сразу прошиб его: впервые за всю свою жизнь он спал на пуховике, укрытый атласным одеялом, точно разжиревший, обленившийся барин, а не солдат.
Суворов никак не мог понять: где он и что с ним? На широкой кровати, рядом с ним, кто-то спал. Александр Васильевич повернулся и увидел: возле него, в нарядном кружевном чепчике, лежала пухлая, румяная женщина.
«Варюта. Жена», — — подумал он.
И сразу вспомнилась вся неугомонная сутолока вчерашнего дня.
Еще накануне, с вечера, в большом доме Суворовых не осталось спокойного угла — готовились к завтрашней свадьбе, чистили, убирали. В комнатах все было вверх дном. Александр Васильевич лег спать не в девять часов, как ложился обычно, а за полночь.
А на следующий день, с утра, и пошло одно за другим.
Сперва жениха усадили причесываться. Кудрявый старик Матвей, дворовый куафер Суворовых, целый час плясал возле молодого барина — примеривал парик, завивал букли, пудрил. Он вконец измучил Александра Васильевича. Суворов не переносил ни пудры, ни парика, от которого, по его словам, всегда пахло псиной.
После Матвея Александр Васильевич попал в руки к портному, который ползал вокруг Суворова на коленях, обдергивал приметку, что-то пришивал и, видя, как барину не стоится на одном месте, все повторял:
— Сейчас, батюшка! Сейчас! Еще минутку!
Суворов любил простую, свободную одежду, а тут эти галстуки, крючки да пуговицы.
Наконец Александр Васильевич был готов.
Суворов всегда избегал смотреть в зеркало, но приходя через зал, мельком взглянул на себя.
Он и без зеркала чувствовал, что затянут, сдавлен, неестествен и смешон. Из зеркала на него глядел какой-то напомаженный штабной франт, который, конечно, никогда не нюхал пороху.
Анюта, замужняя сестра Александра Васильевича, не отходившая сегодня ни на шаг от брата, заметила недовольное выражение Сашеньки.
— Хорошо, Сашенька! Ей-ей, хорошо! — заторопилась она, зная горячий, своенравный характер брата.
Суворов передернул плечами.
— Помилуй бог, красавец! Точно прусский сержант! Огородное пугало! — фыркнул он и, круто повернувшись на каблуках, поспешил прочь от зеркала.
Затем начался новый искус — поехали в церковь к венцу. Яркий свет паникадил, чад от многочисленных свечей, духота, десятки любопытных лиц, которые беззастенчиво глазели на жениха и невесту.
Суворов и Варюта шли между двумя плотно сбитыми рядами людей, жавшихся поближе к ковровой дорожке.
«Точно сквозь строй прогоняют!» — подумал Суворов.
А со всех сторон явственно доносился шепот:
— Это какой у него орден?
— И до чего худущий...
— Невеста-то, невеста! Краля бубновая!
— За едакого сухопарого идет...
— Пойдешь, коли у него, сказывают, десять тыщ душ!
Наконец венчание окончилось. Оставалась последняя тягостная повинность — сидеть за свадебным столом. Начались бесконечные поздравления, тосты, крики «горько». Александр Васильевич готов был провалиться сквозь землю. Чтобы хоть как-нибудь преодолеть смущение и неловкость, он пил. И в первый раз в жизни захмелел.
Вспоминая теперь вчерашний день, Суворов не мог припомнить даже, когда и как он укладывался спать.
Суворов осмотрелся. Было уже поздно. В окна глядел не солнечный, но светлый от снега, прозрачный, морозный день.
«Совсем обабился, заспался! Срам! — с досадой подумал Суворов. — Скорее, скорей обливаться!»
Вылить на себя ведро холодной воды сейчас хотелось больше, чем когда бы то ни было, — голова после вчерашнего была еще немного тяжеловата.
Он осторожно выскользнул из-под атласного одеяла, стараясь не разбудить жену.
«Разве теперь сыщешь этого пьяницу Прохора? Дрыхнет где-нибудь с похмелья. И куда девали мой плащ? Засунули, пожалуй», — думал Суворов, идучи из одной комнаты в другую.
Ни Прошки, ни кого-либо еще из слуг не было видно. Только подходя к буфетной, Александр Васильевич услыхал голоса. Он остановился, прислушиваясь, нет ли кого чужого. — Суворов был не одет.
— Не ждите, Прохор Иваныч, ступайте отдыхать. Ваш барин нонче долго будет почивать: Варвара Иванна спозаранку подыматься не любит! — говорил бойкий женский голосок.
— Чего спозаранку? Уже полдень, — ответил надтреснутый бас, видимо, еще не совсем протрезвившегося Прохора.
— С молодой женой и до вечерни проспишь — усмехнулся буфетчик.
— Нет, вы не знаете Ляксандры Васильича, — твердил Прохор, — он встанет! Он, брат...
— А и встанеть, так обливаться не станеть, — перебила его все та же бойкая бабенка. — Варвара Иванна его враз на свой лад переделаеть. Сама от пасхи до рожества немытая ходить.
В буфетной загоготали.
Суворов вспыхнул.
— Прохор! — гаркнул он.
В буфетной сразу стихло. Дверь отворилась. На пороге стоял, моргая осовелыми глазами, толстоносый Прохор.
— Чего изволите, батюшка барин?
— Вода у тебя готова?
— Готова.
— Подай плащ!
— Сейчас, — ответил Прохор и нетвердыми шагами пошел из комнаты.
«Я ж говорил — встанет!» — повторял он про себя.

IV

Женился — переменился.
Поговорка

Суворову быстро наскучила спокойная жизнь мирного обывателя.
На другой день после обручения он и сам еще думал, что с молодой женой можно побыть в Москве несколько дольше. Но прошел только месяц после свадьбы, и Суворову уже стало невмоготу.
Ему казалось, будто он давно, невесть бог с каких пор, сидит в Москве; будто там, на Дунае, идут бои, хотя прекрасно знал, что зимою нет никаких военных действий и что войска отведены на зимние квартиры. Ему казалось, что пока он сидит здесь, другие генералы, не щадя жизни, сражаются за родину, а он променял бранный меч на женскую туфлю, на колпак добродетельного супруга.
Сразу все становилось немилым. И в первую очередь — жена.
Василий Иванович, скупившийся отапливать весь свой большой дом, жил зимою в одной горенке.
А теперь, с женитьбой сына, оказались занятыми все комнаты: Варюта не привыкла стеснять себя ни в чем, а Сашенька тоже продолжал делать все по-своему — он спал в отдельной комнате от жены.
Варюта принесла с собою не очень много червонных, но зато постель у нее была пышная: гора пуховиков и подушек, голландские простыни, атласные одеяла.
Когда Варюта увидала впервые постель своего мужа — в углу комнаты лежала охапка сена, прикрытая простыней, в головах была небольшая подушка, а вместо одеяла старый плащ (такую постель Суворов завел себе еще с детства), Варюта подумала, что тут спит Прохор.
— Прохор, ты больше спать здесь не будешь! Убирай вон этот сор! — сердито сказала она. — И кто тебе позволил натащить в комнату сена? От него ж блохи разводятся!
— Матушка барыня, это не моя постель, — оправдывался ни в чем не повинный Прохор.
— А чья же?
— Барина.
— Какого барина? Что ты вздор мелешь? — накинулась Варюта.
— Нашего, молодого барина, Ляксандры Васильича!
— Ты лжешь, негодяй!
— Вот крест святой, не лгу! — крестился на образа Прохор.
— Ну, все равно — чья бы ни была, ей здесь не место! Убирай вон эту дрянь! — сердито сказала барыня, подбрасывая носком туфли маленькую жесткую подушку Александра Васильевича.
Прохор уже собрал в охапку сено, когда на крик явился сам Суворов.
— Я, Варюта, солдат, а не барин-лежебока! — строго сказал он жене.
— А я не за солдата выходила замуж, а за генерала, — возмутилась Варюта. — Какой же генерал спит эдак, на полу, на сенной трухе?
Суворов не переносил прекословия. Он совсем прикрыл глаза и без того низко опущенными веками и глухо сказал:
— Меня, сударыня, поздно переучивать!
И, обернувшись к Прохору, который все еще держал в руках злополучную охапку сена, не зная, что с ней делать, крикнул:
— Тебе говорят, клади на место!
Обозленная Варюта выбежала из комнаты.
Это была их первая стычка.
Два дня супруги не говорили друг с другом. Василий Иванович пытался мирить их, но напрасно: у обоих супругов был неуступчивый характер.
Дело обошлось как-то само.
Однажды Василий Иванович, встав поутру, хотел поговорить с Сашей о разных хозяйственных делах. Старик заглянул в комнату к сыну. Сашенька был уже на ногах — он всегда вставал очень рано: сидел у окна и читал «Описание жития и дел принца Евгения Савойского». Но в комнате он был не один: в углу, на Сашиной спартанской постели, занимая собою все его сено, сладко спала, завернувшись в голубое атласное одеяло, дородная Варюта.
Мир был восстановлен.
С этого дня Варюта не возражала против жесткого мужнина ложа, и каждый спал у себя в комнате.
Да Варваре Ивановне спать в одной спальне с мужем было и неудобно — муж вставал еще до света, а она просыпалась, когда уже давно отблаговестили во всех церквах к обедне.
Пока Варюта спала, весь этот беспокойный, шумливый курятник, все эти девки-горничные не тревожили Суворова. Он в тиши мог спокойно читать, думать о войне, о походах, о славе. Но как только просыпалась жена, весь дом ходил ходуном. Тотчас же начинались хлопанье дверей, беготня, суета, шум. Было похоже, точно в крепость ворвался неприятель.
Варюта хлестала девушек по щекам, за дверью всегда кто-либо сдержанно плакал.
Все это выводило Суворова из равновесия. В службе он был так же строг к солдатам, как и к самому себе, но избегал шпицрутенов и сам никогда не мог бы ударить безоружного.
Варюта просыпалась и тут же, в постели, пила кофе. Куда девалась парадная чистота и опрятность первых дней, первой недели замужества!
Неряшливость Суворову была хуже всего. Он во всем любил чистоту и порядок. Он от каждого солдата требовал опрятности, сам был чист и аккуратен, а жена не мылась по неделям.
Александр Васильевич пробовал урезонивать жену, но, кроме скандала, ничего из этого не получалось.
«Вот выбрал папенька! Знатного роду, а такая, тетёха!» — думал иногда он.
И, наблюдательный, он прозвал ее в уме «фаготом» — за всегдашнюю крикливость.
Суворов уже месяц был женат, но все никак не мог привыкнуть к этому. Каждый день повторялась старая история: когда Суворов утром видел в своих, с детства родных комнатах какую-то чужую румянощекую, полную женщину, он думал одно и то же:
«Когда же уедет эта гостья?»
Он не привык к семейной жизни, не любил спокойно сидеть на одном месте. Это было выше его сил.
С женщинами Суворов до этого сталкивался мало. Мать Александра Васильевича умерла, когда ему шел четырнадцатый год. С сестрами Саша не водился они были значительно моложе его, да к тому же он все дни просиживал за чтением: у отца в комнате стоял большой шкаф, набитый военными книгами.
Потом, с пятнадцати лет, началась военная служба. Ну, еще; в лагере или на походе ущипнуть за мягкий бок какую-нибудь смазливую маркитантку, посмеяться и пошутить — это куда ни шло солдату. Это, по всей вероятности, не считал, для себя непозволительным ни Тюреннь, ни Монтекукули. Но жить вот так, как он теперь, — байбаком, держась за женин салоп, — слуга покорный!
«Совсем обабился! Халата и трубки только недостает!» — сердито фыркал Суворов, вышагивая по комнате.
Александру Васильевичу не сиделось на месте.
Однажды он встретил в городе знакомого штаб-офицера из штаба графа Румянцева, которого Румянцев прислал в Москву по каким-то делам.
Штаб-офицер рассказал, что граф намеревается весной перейти Дунай и пробиться за Балканы, чтобы поскорее окончить эту войну, которая тянется вот уже шесть лет.
Это известие всполошило Суворова.
На следующее утро Суворов принял решение: сегодня же, не откладывая, ехать к армии.
— Вели запрячь тройку! — сказал он Прошке. Варюта еще нежилась в постели, когда муж, в плаще и треуголке, пришел к ней проститься.
— Ну, Варюта, оставайся здесь с батюшкой, живите с богом, а я — поеду!
— Куда же ты, Сашенька? Погоди, я тотчас встану, поедем вместе!
— Я к армии еду. На войне бабам — какая ж работа, помилуй бог! — усмехнулся Суворов.
Он поцеловал жену, которая от изумления не могла выговорить ни слова, и вышел из комнаты.
Когда он пришел к отцу, старик развел руками:
— Без сборов, ничего вчера не сказал. Раз-два — и в такую дорогу?
— Так, по-солдатски, раз-два и надо, папенька! Какие же у нас сборы? Треуголка да палаш — вот и весь сбор наш! Армия не ждет. И так загостился! — весело сказал Александр Васильевич.
— А жена-то как? — спросил отец.
— Уповаю на вас, папенька. Посмотрите за ней! — ответил он, целуя худую отцовскую руку.
Суворов был рад, он был счастлив, что наконец-то снова едет туда, куда зовет его сердце.
Путь лежал на юг, к Дунаю, к армии графа Румянцева.
Путь лежал к победам и славе.

 


Назад

Вперед!
В начало раздела




© 2003-2019 Адъютант! При использовании представленных здесь материалов ссылка на источник обязательна.

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru