: Материалы  : Библиотека : Суворов : Кавалергарды :

Адъютант!

: Военнопленные 1812-15 : Сыск : Курьер : Форум

Характеристика Суворова.

(Отрывок из неизданных записок графа Ф. Г. Головкина).

 

Впервые в Сети! Публикуется по изданию: Характеристика Суворова (Отрывок из неизданных записок графа Ф. Г. Головкина) // Исторический Вестник, №5, 1900. Стр. 525-529.

© сканирование - проект "Восточная литература" http://vostlit.info
© OCR, web-публикация - военно-исторический проект Адъютант!
http://adjudant.ru

 

Примечание Адъютанта. Внимание! Статья является скорее сборником анекдотов из жизни Суворова и изобилует фактическими ошибками. Например, пересказан известный анекдот о взятии Туртукая (Настоящее письмо Суворова Салтыкову, как известно, гласит: «Ваше сияттелство! Мы победили, Слава Богу, Слава вам.»). Эпизод в Царском Селе не мог произойти в 1792 году, поскольку уже 5.10.1791 Потемкина не стало, а чин фельдмаршала Суворов получил только в 1794 году.
Историческая ценность этой статьи близка к нулю и публикуется здесь для демонстрации того, каким видели (или хотели видеть) Суворова его современники.

 

[525] Кажется, что все уже рассказано о Суворове (1821 г.)... Но, между тем, существуют о его личности некоторые мелкие подробности, которые доступны только людям, бывшим при дворе, и могут быть объяснены лишь теми, кто знаком был с государственными делами. Эти подробности придадут новые оттенки уже ясным, вполне определившимся чертам нашего полководца. О благородстве происхождения Суворова были не особенно высокого мнения; но он украсил свое имя такими великими деяниями, что этот пункт совершенно неважен, тем более, что его отец был генералом и притом весьма заслуженным, которому доверено было поручение в Константинополе при очень важных обстоятельствах. Суворов, от природы человек тщеславный, прекрасно умел оценивать людей, с которыми ему приходилось иметь дело. С того времени, как он начал думать, что достиг некоторой известности, и что за ним наблюдают, он, чтобы привязать к себе солдат, проявлял грубость в своих нравах и в действиях, а также крайне преувеличенное благочестие. Качества эти были вполне достаточны для того, чтобы закрепить за ним преданность солдат; [526] вместе с тем, он сделал для себя безвредными своих соперников, которые видели в нем по его действиям человека, близкого к сумасшествию, и, не считая его поэтому опасным для себя, предоставляли ему идти его дорогой.
Зато он и достиг успеха, пользуясь всеми обстоятельствами, в которых не нашелся бы всякий другой, и дошел до высших степеней путями, которые казались достойными сумасшедшего дома. Средства Суворова для достижения цели были в одно и то же время так ничтожны и так необыкновенны, что я приведу лишь несколько случаев из его жизни, которые, для ознакомления с его личностью, стόят всех длинных повествований о его походах.
Во время первой польской конфедерации, после того, как поляков заставили признать своим королем Понятовского, ему было поручено уничтожить ее с незначительными военными силами, находившимися у него. Он скоро заметил, что препятствием для достижения этой цели являлось также и хорошо организованное конфедератами шпионство, так что каждый его шаг, который он намеревался сделать, был ими всегда предупрежден. Воспользоваться этим открытием было бы делом обыкновенного таланта, а при превосходстве сил у конфедерации даже уничтожение шпионства привело бы только к слабым или не вполне верным результатам. А вот что придумал Суворов. Он велел объявить в дневном приказе, что двинется на неприятеля при первом крике петуха. Конфедераты, по обыкновению хорошо обо всем осведомленные, со своей стороны сделали что нужно, чтобы все было готово для встречи его к полночи; между тем, как только наступили сумерки, Суворов пустился бегать по лагерю, крича, как умел, петухом. Солдаты уже знали его странности, и в несколько минут каждый был на своем месте; неприятель был застигнут врасплох, и меньше чем в час конфедерация прекратила свое существование.
Суворов никогда не имел при себе ни экипажа, ни кровати, ни даже лошади. Когда на нем были его сапоги, он считал себя раздетым; миска солдатских щей заменяла ему обед; когда ему было жарко, он ходил по лагерю в одной сорочке; если он позволял себе несколько развлечься с первой попавшейся маркитанткой, он потом бежал к ближайшему ручью, крича солдатам: «я согрешил, я согрешил!». Подобное поведение сделало Суворова любимцем солдат; но ему было мало этого: он хотел усыпить своих соперников и поразить придворных и потому вел себя также странно даже при дворе; во время пребывания в Петербурге: он пользовался чудным помещением во дворце, но обедал в нем в 10 часов утра, причем ел копченую [527] рыбу, кислую капусту, соленые огурцы и кашу; ложась спать снимал сапог только с одной ноги и шпоры с другой; забавлялся тем, что разрывал простыни из тонкого голландского полотна и дорогие китайские одеяла. Я видел однажды как государыня Мария Федоровна предложила ему тарелку с первыми плодами; он поблагодарил императрицу и велел отнести всю тарелку в свою комнату, вместо того, чтобы взять один персик или абрикос. Этот человек, который являлся ко двору, для того только, чтобы быть увенчанным лаврами или чтобы получить приказание пожать новые, этот человек входил в покои государя и великих князей не иначе, как с земным поклоном, и дело доходило чуть не до насилия, чтобы заставить его переменить положение, которое люди обыкновенно принимают в храме. Всякий понимает, какую противоположность составлял этот образ действий с гордым видом графа Румянцева или с рассчитанной небрежностью князя Потемкина! Его военные рапорты состояли всегда из смеси выражений самых подобострастных или носивших отпечаток религиозности, но всегда чрезвычайно кратких; иногда он придавал им стихотворную форму. О своем участии в делах он предоставлял докладывать другим, ограничиваясь сам только сообщением о происшедшем деле. В один из его походов, в войне против турок в 1770 году, большую важность представляло занятие крепости Туртукая. Овладев ею, он в своем донесении ограничился следующим двустишием:

«Слава Богу, слава вам,
Туртукай взят, и я там».

Долговременное служение Суворова в низших офицерских чинах дало ему время обогатить себя разнообразными сведениями. Он был глубоко образован, но в беседе делал часто вид, что спрашивает по невежеству; он отлично знал много языков, но, постоянно притворяясь по крайнему недоверию к людям, прикидывался, будто говорит только на родном языке.
Наконец, желание Суворова внушить недоверие к нормальному состоянию его умственных способностей было так велико, что он никогда не возобновлял разговора с лицом, которое не отвечало ему сразу или не отвечало хотя на один заданный вопрос, хотя бы оно заведомо неспособно было на него ответить. Например, на вопрос: «Где Калькутта?» — следовало отвечать: «На Миссисипи!», и тогда он находил вас восхитительным и крепко обнимал вас от всего сердца.
Когда венский двор просил Павла I назначить Суворова для командования войсками в Италии, государь сделал вид, что он [528] удивляется, что желают этого назначения, потому что Суворов не ходил на парады, как он, и не придавал ни малейшего значения прусским экзерцициям. Государь открыто смеялся над Суворовым, хотя был очень польщен, что у него просили о его назначении. Но когда у Суворова дело коснулось подготовительных работ с австрийским послом графом Кобенцелем и с генералами, принцем Ауэрспергом и Дитрихштейном, он выказал такое знание местности, на которой ему предстояло действовать, а также такое понимание военных операций французов, что оставалось только восхищаться и молчать: Суворов знал гораздо больше тех, которые имели смелость собираться учить такого человека, как он.
Так как я вменил себе в обязанность не обходить в моих воспоминаниях, которые я оставляю после себя, ничего того, что я видел и слышал, то я закончу эту статью двумя фактами, которые могут вполне обрисовать портрет Суворова. В 1792 г. он приехал в Царское Село, где находился тогда двор, и нашел там князя Потемкина, которому угрожала немилость государыни. Положение Екатерины между этими двумя личностями было довольно щекотливо, так как она уже решилась не выдвигать ни того, ни другого. Однажды в воскресенье она прислала за мной за час до своего туалета и дала мне поручение к фельдмаршалу очень длинное и важное, говоря, что она не хотела затруднять старика (очень молодого), заставляя его подниматься к ней (труд, который он исполнил бы с удовольствием).
Я велел доложить о себе фельдмаршалу от имени ее величества; после бесчисленных с его стороны знаков почтения, которые меня совсем уничтожали, он сообщил мне такие точные и ясные подробности дела, что я пришел в восхищение. По всей вероятности, он заметил это, потому что, в то время, когда он провожал меня, несмотря на мои просьбы избавить меня от этой муки, до последней передней, — увидев там г. Ребиндера, обер-шталмейстера, он громко спросил его: «Кто этот господин, который уходит? — я его не знаю». Нужно заметить, что мы ежедневно обедали у государыни в числе шести или восьми человек, и что герой-царедворец хорошо знал всех приглашенных с первого дня. Но то, что я собираюсь передать, более замечательно.
Как-то заговорили о ложных репутациях, которые создаются людьми. Суворов сделал глупое лицо, — сначала промолчал, а потом сказал вдруг: «Очень трудно исполнять свой долг; меня считали за Варвара, при штурме Праги, убито было 7.000 человек. Европа говорит, что я чудовище; я сам читал это в печати, но я хотел бы поговорить об этом с людьми и узнать от них: не лучше ли кончить войну гибелью 7.000 человек, чем тянуть дело и погубить 100 тысяч? [529]
Столько людей, которые гораздо умнее меня; очень бы желал, чтобы кто-нибудь потрудился объяснить мне это!».
Он имел от своей жены, княгини Прозоровской, толстой и глупой женщины, которую его победы покрыли бриллиантами и знаками отличия, когда все обыкновенные награды были исчерпаны, хотя они постоянно жили врозь, двух детей: дочь, вышедшую замуж за графа Николая Зубова, впоследствии обер-шталтмейстера, добрую и добродетельную маленькую особу, которую он очень любил, и сына...
Этот сын, очень красивый пошел затем довольно быстро в гору, но утонул в пьяном виде, переправляясь через какую-то реку в Турции. Он поступил хорошо, сделав это, потому что, благодаря игре и разным сумасбродствам, потерял все земли и бриллианты, которые получил его славный отец. Он оставил в большой нужде, от брака со старшей дочерью обер-шталмейстера Александра Нарышкина, двух дочерей и двух сыновей, которых я видел брошенных на произвол судьбы, в 1816 году, во Флоренции.
Император Александр пожаловал им 25.000 рублей пенсии до совершеннолетия младшего. Я просил его величество поручить мне двух сыновей и распоряжение пенсией, потому что мне казалось ужасным видеть внуков Суворова, остающихся без образования и без хлеба, на берегах Арно. Я отдал их в знаменитый институт Гасвиля. Они до сих пор находятся там. Я сомневаюсь, чтобы из них вышли выдающиеся люди, но, по крайней мере, их нравственность и слава их имени, кажется мне, находятся в безопасности.

Граф Ф.Г. Головкин.

 


Назад

Вперед!
В начало раздела




© 2003-2017 Адъютант! При использовании представленных здесь материалов ссылка на источник обязательна.

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru