VIII. ЗАВОЕВАНИЕ ПОЛЬШИ.
Назначение Суворова главнокомандующим. — Победа под Крупчицами. — Взятие в плен Косцюшко. — Битва при Кобылке. — Взятие Праги и Варшавы. — Назначение Суворова генерал-фельдмаршалом.
Суворов ждал, когда он понадобится, и дождался. Он мгновенно разорвал тогда путы низких интриг. Отечество возлагало на него надежды, Екатерина звала его, и — новый подвиг его напомнил Измаил. Подвиг этот был покорение снова возмутившейся Польши, которая поднялась против своего короля, под предводительством смелого и знаменитого польского военачальника Тадеуша Косцюшки, имя которого с благоговением произносила тогда вся Польша.
Косцюшко соединил многие тысячи, изобрел новое вооружение пехоте, устроил сильную конницу, собрал многочисленную артиллерию, одушевил мужество товарищей. Поляки знали, что идут на последнюю битву.
В это время в бездействии оставался Суворов в Немирове, учил солдат, негодовал, слыша об удачах Косцюшки и о неловких распоряжениях военными действиями в Польше. Казалось, без Суворова старались обойтись, пока могли: отступление короля прусского от Варшавы и призыв Суворова на поле брани разрушили все ничтожные интриги врагов его. ,,Слава Богу!”, воскликнул он, ,,пойдем и покажем, как бьют поляков!" Он посетил Румянцева, жившего тогда в деревне своей, близ Киева. Румянцеву вверено было главное начальство над резервными войсками, расположенными на Волыни и Подолии. Екатерина предлагала ему принять начальство над действующею армиею в Польше. Семидесятилетний старец, изнуренный болезнями, отрекся, и прямо указал Императрице на Суворова. Суворов не старелся. Ему было тогда 64 года, но, как живой и бодрый юноша, он изумлял своею неутомимостью. Так, во все время польского похода, он ездил верхом перед войском и с ним не было экипажа. Слава его между своими солдатами и неприятелями была такова, что одно известие о назначении его уже ободрило русское войско, и произвело робость между поляками. Одушевляя надеждою своих подчиненных, начальники польские уверяли, что новый полководец русских был не тот Суворов, который некогда воевал в Польше и потом взял Измаил у турок, но другой, молодой генерал, соименник его. Суворов скоро показал, что он тот же прежний.
Суворов совершал переходы, быстроты изумительной. Захваченный под Крупчицами врасплох, видя невозможность уйти, польский генерал Сераковский решился на битву, но нестройное войско его не выдержало смелого удара в штыки и кавалерийской атаки. Брест и Тирасполь были заняты.
Весь корпус Сераковского, состоявший еще после поражения под Крупчицами из 10,000 пехоты, 3,000 конницы и 4,000 пеших ратников, вооруженных косами (косарей, как называли поселян, которым, вместо всякого другого оружия, Косцюшко дал косы, утвердивши их на длинных древках), рассеялся. Ожесточение с обеих сторон было неописанное; пощады не давали. Едва 3,000 поляков спаслись бегством и не более 500 были взяты в плен; 28 пушек и 2 знамени достались русским. Потеря русских простиралась убитыми до 300, ранеными до 400. Сераковский бежал в Варшаву. Поражением его с первого шага уничтожил Суворов восстание в Литве. ,,Корпус Сераковского кончен”, писал он Румянцеву. Екатерина, обрадованная успехом, прислала Суворову бриллиантовую петлицу на шляпу и подарила ему три пушки из взятых у неприятеля. Ждала новых успехов, и — ждала недолго!
Главное затруднение состояло в соображении, где и в каких силах находился неприятель, потому что все сообщения были прерваны; в затруднении переходов, потому что все дороги, и без того непроходимые в Польше весною, были испорчены; наконец, в недостатке средств продовольствовать войско. Не будем утомлять читателя исчислением подробностей чисто военных и политических, скажем только, что храбрый польский полководец Косцюшко решился на неравный бой, хотел умереть, если мужество не подарит ему победы. Под Мацеевицами окопался он шанцами. Сентября 28-го русское войско окружило со всех сторон Косцюшку. Долго, хладнокровно, отчаянно оспаривал он победу, и потом искал смерти: победа не внимала ему — смерть забыла его. Finis Poloniae! воскликнул Косцюшко, видя совершенное поражение поляков, бросился на лошадь и думал спастись бегством. Преследуемый казаками и гусарами, он попал в болото и завяз в нем. Казаки налетели и кололи всех без пощады. Косцюшко, пораженный пикою, лишился чувств. Уже сабли засверкали над его головою, но один из бывших при нем, умирая, собрал последние силы и закричал: ,,Это Косцюшко!” Имя Косцюшки было так известно, что остановило сабли и пики. Косцюшко опомнился в плену. Из 10,000 войска его, 6,000 легли на месте, 1,600 раненых было взято в плен. В числе пленных находились почти все генералы. Русских было убито 800, ранено 1,500. ,,Слава Богу и Польша наша!” воскликнул Суворов, когда донесли ему о разбитии и плене Косцюшки. Мгновенно изменил он план действия. Как прежде медлил и соображал, так теперь привел он все в поспешное движение. Велено было оставить без преследования все остальные польские корпуса; приказано было идти прямо к Варшаве, и октября 7-го Суворов выступил из Бреста к польской столице. Он знал, что плен Косцюшки произведет ужас и уныние, и, пользуясь тем, решился уничтожить главное гнездо восстания. Суворов знал искусство воевать, он знал и сердце человеческое, и страсти человеческие. Услышав, что при Кобылке остановился польский корпус в 5,000 человек, Суворов бросился сам на него и успел отрезать его. Отчаянная защита и крепкая позиция не спасли неприятеля. Некому даже было подать весть в Варшаву об истреблении этого корпуса, хотя Кобылка отстоит только в 14-ти верстах от Праги, предместья варшавского: там слышали пальбу, не зная, где она происходит.
Все, что предвидел Суворов, сбылось вполне. Погибель Косцюшки казалась гибелью Польши. Народ бегал по улицам варшавским, вопия со слезами: ,,Нет Косцюшки! Погибло отечество!“ Выбор преемника Косцюшки довершил расстройство. На место его избран был генералиссимусом генерал Вавржевский, нелюбимый народом, не уважаемый никем. Среди шума, волнения и беспорядков, не знали, что делать: одни хотели сражаться, защищать Варшаву; другие — договариваться и предлагать условия. Многие думали подействовать ужасом: перерезать русских пленников и всех, кто был подозрителен, вооружиться поголовно, идти, биться на смерть, зажечь Варшаву и умереть на ее развалинах, если отчаяние не даст победы. Между тем отовсюду приходили войска, уже бесполезные в других местах, потому что Суворов стоял под стенами Варшавы. Поляки послали узнать о намерениях Суворова. Он не допустил к себе посланных, отвечая, что с бунтовщиками, нарушителями договоров, людьми, изменнически погубившими русских в Варшаве, говорить не станет; что если они хотят пощады, то должны обезоружить войско, выдать оружие, покориться королю и безусловно ждать приговора русской Императрицы, а между тем не дожидаясь решения их, он идет к Варшаве.
Ответ Суворова воспламенил угасавшее мужество конфедератов. И так, не было пощады — не было условия ни на честь ни на жизнь. ,,Смерть легче бесчестия!” кричали в совете правительства. Положено было: ввести войско в Прагу, оставив в самой Варшаве небольшой гарнизон для охранения города, защищаться, сколько будет возможно — умереть, если защита будет бесполезна! Множество молодых людей, даже старики, женщины, вооружились и шли в Прагу. Зайончек принял начальство над Прагою. К нему присоединились многие другие генералы. Прощаясь с друзьями, Ясинский, зачинщик восстания в Литве, поклялся, что не останется жив.
Прага — предместье Варшавы, отделяемое от столицы Вислою — соединялась с Варшавою мостом. Укрепление Праги состояло из вала и было собственно мостовым прикрытием. Но, готовясь к осаде, поляки окружили Прагу обширным ретраншаментом, между которым и прежним внутренним укреплением находилось войско. Тридцать тысяч засели в Праге на жизнь и смерть. Октября 15-го происходила битва при Кобылке; 18-го в виду Праги явилась русская легкая конница; казаки схватывались уже с неприятельскими разъездами. Суворов рекогносцировал Прагу и возвратился в Кобылку. Он еще ожидал покорности. Явился посланный от короля, с просьбою отпустить в Варшаву раненого королевского адъютанта Бишевского. Суворов исполнил просьбу, но не упомянул ни о каких переговорах. Тогда явился майор Миллер, с просьбою позволить отправить к Косцюшке доктора и карету. Зайончек еще прежде писал к Суворову, как предводитель польских войск, а Миллер осмелился теперь упомянуть о переговорах. ,,Скажите пославшим вас», отвечал Суворов, ,,что я не вхожу в сношения с возмутителями, кроме одного случая, если они безусловно потребуют пощады. Осмотрите мой лагерь, и передайте им известие, что я готов идти на Варшаву, и никого щадить не буду". На письме Зайончека он велел написать ,,Свирепые возмутители хотят мириться с Россиею. Бунтовщик против своего короля, Зайончек считает себя генералом карманиолов и осмеливается писать к Суворову. Письмо якобинца отсылается без ответа. Здесь нет уравнения, нет и пощады исступлению своевольных. Только покорностью купят забвение прошедшего". В тот же день было объявлено строжайшее запрещение иметь какие-либо сношения с Варшавою.
Прошло три дня. Русские не показывались перед Прагою. Защитники начинали думать, что Суворов колеблется, не решается на битву. Вдруг неожиданно грохот барабанов и звуки музыки, 22-го октября, возвестили приближение русских. Войско русское шло, разделенное на три колонны. Защитники Праги взволновались. Все бросилось к оружию. Со стен Праги загремели пушки. Со страхом и любопытством поляки видели, что русские располагаются лагерем. Русские гусары и казаки выезжали гарцовать, схватываясь с польскими наездниками, выскакивавшими из Праги. К ночи все смолкло. Ночью неутомимо работали в русском лагере, и с рассветом 80 пушек пробудили защитников Праги, если только кто-нибудь спал в эту страшную ночь. Русские пушки заставили замолчать пушки на стенах ретраншамента. Канонада беспрерывно гремела весь день. Суворов, без того хорошо знавший расположение Варшавы и Праги, еще раз осмотрел местоположение. Устройство русских батарей заставляло думать, что Прага будет осаждена. Но Суворов уже решил судьбу ее: войску велено было готовиться на приступ. Защитники Праги были обречены на смерть!
Войско русское, предводимое непобедимым Суворовым, пошло на приступ. В приказе этого дня, данным Суворовым, было сказано: ,,Против вооруженного неприятеля действовать с крайним напряжением и силою, а не вооруженных и помилования просящих щадить непременно".
Поражение конфедератов было ужасное: тридцать тысяч человек погибло в Праге; более 2,000 потонуло в Висле; 1,500 взято было в плен, не более 800 успели убраться в Варшаву. В числе пленных находились генералы, 5 полковников, 438 офицеров. Число пушек, гаубиц и мортир, взятых в Праге, постиралось до 204.
Суворов въехал в Прагу, когда стихли ужасы приступа. расставили караулы и пушки по берегу Вислы. Остальное войско расположилось биваками внутри ретраншамента и около него. Близ кавальера раскинули солдатскую палатку Суворову. Сюда явились к нему с поздравлением генералы и полковники. Привели пленных. Суворов возвратил им, шпаги. На земле разостлали скатерть и Суворов угощал гостей. На ночь поставили калмыцкую кибитку, Суворов уснул в ней, в первый раз после двух бессонных ночей.
Рано утром на другой день явились депутаты из Варшавы. Они привезли Суворову письмо короля Станислава. ,,Правление Варшавы просило моего посредничества", писал король, ,,жители хотят защищаться, если не будут обнадежены в безопасности жизни и имения”. Депутаты требовали перемирия на неделю для окончания переговоров. Дежурный генерал передал им ответ Суворова: ,,Договоры не нужны. Войско обезоруживается и всякое оружие отдается русским. Король утверждается в своем достоинстве. Русские вступают немедленно в Варшаву. Жизнь и имения жителей безопасны. Ответа жду через 24 часа". Депутатов ввели в палатку Суворова. Он сидел на обрубке бревна, другой обрубок заменял ему стол.
,,Рокоj!” (мир) воскликнул он, бросая саблю свою и с распростертыми руками идя навстречу депутатов. Изумленные неожиданною встречею, они заплакали. Суворов ласково говорил с ними, шутил, и, отпустив их, приказал очищать Прагу и погребать убитых. Пленных солдат и жителей Праги велено было переписывать и отпускать, кроме генералов и офицеров, взявши реверсы, что они не поднимут оружия против русских. В тот же день 8,000 человек было распущено. На другой день явились снова депутаты и опять требовали перемирия. Суворов отказал решительно, объявив последния условия, а именно: „Обезоружение или высылка войск из Варшавы, если они не хотят положить оружия; сдача оружия и арсеналов русским; освобождение русских пленных; день срока на ответ и немедленное начало военных действий в случае несогласия”.
Октября 27-го утром явились графы Потоцкий и Мостовский. Они известили Суворова, что для очищения Варшавы от войска потребна неделя срока. „Ни однога часа!“ вскричал гневно Суворов. “Мы не воюем с Польшею и королем ее! О каких войсках мне говорите? Толпа бунтовщиков не войско, я послан истребить их, я не дипломат, и переговоры прекращаются!" В тот же день посланы были отряды русские в Варшаву, заняли все караулы, приняли арсенал и запасы по-
(в данной работе не приведены страницы 183-186 оригинала)
маршала.
...Тогда в России были только два сановника в этом высшем сане графы К.Г.Разумовский и Румянцеве. Девять генерал-аншефов были старше Суворова.
,,Мое правило — не производить никого не в очередь, — писала Суворову Екатерина, — но вы завоевали чин фельдмаршала в Польше”.
— ,,А! таки перескочил! — воскликнул Суворов, прыгая через стулья, и высчитывая по пальцам генерал-аншефов старше себя: — Салтыков позади, Долгоруков назади, Каменский назади, а мы впереди!”— Он перекрестился и промолвил: ,,Помилуй Бог матушку Императрицу! Милостива она ко мне, старику!”
Суворов пробыл в Польше до ноября 1795 года. Никогда прежде еще не являлся он в такой славе. Фельдмаршал русский, герой, на которого обращались взоры всего отечества; правитель Польши, с которым сносились: император австрийский, король прусский, король польский; сановник, облеченный полною властью от Императрицы, он видел вокруг себя послов, министров, генералов, дворянство польское, знатных чужестранцев. Восемьдесят тысяч русского войска, занимавшего Польшу, находились под его начальством. Но и множество забот обременяло его в то время: содержание войск, споры союзников, деление областей, воинская дисциплина, облегчение жителей, разоренных четырехлетнею войною и пребыванием многочисленных войск, разбор преступлений, совершенных во время безначалия. Ласковость, кротость, милосердие Суворова, грозного только в дни брани, остались в благодарном воспоминании поляков. Среди величия, он не изменял образа жизни, удалялся от блеска, не переставал шутить по-прежнему, и нередко изумлял странностями иностранцев, желавших видеть покорителя Измаила и Варшавы. Так, напр., среди важных дел, он отвечал часто стихами Державина.
Едва кончился раздел Польши, Екатерина звала его в Петербург. Приезд Суворова из Варшавы в Петербург был торжественным шествием. Как ни старался он скрываться, его встречали губернаторы, чиновники, войско, граждане с хлебом-солью: народ стерег его по дороге и оглашал воздух кликами: ,,Ура! Суворов!" — ,,Помилуй Бог, помилуй Бог! они уморят меня!” говорил он и плакал от радости. Придворные кареты были высланы ему на встречу. Суворов приехал прямо в Зимний дворец и повергся перед Екатериною. Для житья отведено было ему прежнее жилище Потемкина, Таврический дворец. Разговаривая на другой день с Суворовым, Екатерина вручила ему богатую табакерку с изображением Александра Македонского. „Никому не приличен более вас портрет вашего тезки — вы велики, как он!” сказала Екатерина. В феврале 1796 года, торжествовали в Петербурге бракосочетание Великого Князя Константина Павловича. Суворов был почетным гостем на царских праздниках. В Петербурге пировал он тогда на свадьбе своей Наташи, своей Суворочки, всегда им любимой дочери, которую помнил под громами Измаила и при разгроме Праги.
Но и среди придворного величия и почестей, Суворов не изменял своего обхождения, своих странностей и образа жизни. В Таврическом дворце занимал он маленькую комнату, спал на сене, редко являлся на великолепных обедах, и только мельком — в высших обществах, где все искали его, почитая счастьем, если Суворов удостаивал чей-нибудь пир и праздник минутным присутствием. Им-
(в данной работе не приведены страницы 191-192 оригинала) |
