IХ. В ДЕРЕВНЕ.
Восшествие на престол Императора Павла I. — Отставление Суворова от службы. — Приезд в Москву. — Пребывание в Кончанском имении. — Назначение главнокомандующим союзной армии.
Между тем совершенно иные события готовились для военной славы Суворова. Республика французская была признана государством среди других государств Европы. Она являлась могущественною и грозною. Встревоженная монархическая Европа решилась вмешаться в дела Франции. Мечты Суворова, желание его сразиться с революционерами, явиться защитником царей и законов, осуществлялись. Положено было русским войскам соединиться с австрийцами. Суворов должен был принять над ними начальство. Восемьдесят тысяч русских назначились в поход.
В 1796 году Суворов оставил Петербург и принял начальство над армиею, первый корпус которой вступил в Галицию, но вдруг, новым повелением Императрицы поход был остановлен. Военные и политические дела мгновенно изменились. Появление в Италии нового полководца французских войск, Наполеона Бонапарте, ознаменовалось победами над сардинцами и австрийцами, и заставило Екатерину переменить свои намерения. Екатерина остановила поход русских войск. Суворов получил приказ расположить войска на зимние квартиры. И когда, с грустною думою о современных событиях, исполнял он повеление, горестная весть неожиданно поразила его, изменила все политические отношения и разрушила все надежды Суворова: ноября 6-го 1796 года скончалась Екатерина. Суворов плакал неутешно. „Матушка царица!—говорил Суворов, — без нее мне не видать бы ни Кинбурна, ни Рымника, ни Измаила, ни Варшавы!”
С восшествием на престол Императора Павла, при дворе, в политических делах, в войске, в гражданском управлении России, явились новые сановники. Быстро сменяли они прежних подвижников. В войске изменены были: одежда, вооружение, чиноначалие, учение, команда, разделение полков.
Непоколебимый поборник истины, уверенный, что, на высоте его славы и почестей, и на чреде, им занимаемой, ему уже недоступны ни злоба, ни зависть людская, Суворов решился говорить истину. С благоговением верноподданного, изъявил он Императору свои мнения, касательно различных нововведений в войске. Враги Суворова успели представить Императору в превратном виде любовь войска к Суворову, его противоречие новым правилам, самые странности его. ,,Мне поздно перемениться!” — отвечал огорченный старец, когда ему заметили, что его проказы неуместны и что тем нарушается военная дисциплина. ,,Матушка Екатерина тридцать лет терпела мои причуды, — сказал он, — и я шалил под Рымником и под Варшавою”. Еще несколько времени недоброжелатели щадили упрямого старика, но не любимцев и друзей Суворова: одни были отставлены, другие удалены. Суворов не унимался. Января 19-го 1797 года, он получил строгий выговор ,,за самовольный отпуск подполковника Батурина, ибо власти на то не имеет никто, кроме Государя”. Суворов отправил куда-то курьером капитана Мерлина. Посланный им был отослан в Рижский гарнизон, а Суворову сделан выговор: ,,3а посылку курьером военнослужащего, без всякого дела”. Января 27-го командование передано было генерал-лейтенанту Беклешову, а ,,Суворову повелено быть в Петербурге и остаться без команды”. Такое распоряжение показывало явную немилость Императора. С глубокою горестью Суворов осмелился представить, что если у него взято начальство над войском, то ему не только в Петербурге, но и в службе делать нечего. Ответом на представление его был приказ февраля 6-го: ,,Фельдмаршал граф Суворов, отнесясь его Императорскому Величеству, что так как войны нет, то ему делать нечего, за подобный отзыв отставляется от службы”.
(Абсолютно законная формулировка. Может показаться, что Император Павел поступает незаконно, но это неверно. Никому не позволено дерзить Государю)
Повинуясь воле монарха, трогательно расстался с товарищами своими Суворов. Его любимый фанагорийский гренадерский полк был выстроен на площади тульчинской. Суворов явился перед полком в фельдмаршальском мундире, во всех орденах, обратил речь к солдатам, прощался с ними, увещевал их быть верными Государю, послушными начальникам. Потом снял он с себя ордена, положил их на барабан и воскликнул: ,,Прощайте, ребята, товарищи, чудо-богатыри, оставляю здесь все, что я заслужил с вами. Молитесь Богу! Не пропадет молитва за Богом и служба за Царем! Мы еще увидимся! — мы еще увидимся — мы еще будем драться вместе! Суворов явится среди вас!“ Солдаты плакали. Суворов подозвал одного из них к себе, обнял, зарыдал и побежал на свою квартиру. Почтовая тележка стояла уже готовая. Суворов сел в нее и тройка помчалась...
Он уехал в Москву, где был у него небольшой домик. Здесь, на родине своей, укрываясь от света, хотел жить и умереть Суворов среди семейства дочери своей. Но враги не думали оставить его в покое. Прощание с солдатами и уединенная жизнь в Москве возбудили новые клеветы на него. Страшились встречи с ним Императора — пылкого в гневе, но великодушного и по-царски умевшего сознаваться в ошибках. Несколько слов его с Суворовым в одно мгновенье могли разрушить все коварные умыслы врагов. Надобно было удалить Суворова, лишить всех средств оправдаться перед Императором. Когда Москва нетерпеливо ждала Царя, и в древней столице все готовилось для священного коронования Государя, полицейский чиновник явился в уединение Суворова и объявил ему высочайший приказ ехать из Москвы в деревню. ,,Сколько времени мне дается на сборы?”— спросил Суворов.—,,Четыре часа”, — отвечал присланный. — ,,Слишком много! Не только в деревню, но бить турок и поляков сбирался я в час!” — сказал Суворов, взял под мышку небольшой ящик с бумагами, накинул на себя старый плащ свой, простился с домашними, и сказал присланному чиновнику, что он готов. У крыльца стояла дорожная карета. Суворов отказался сесть в нее. „Для чего мне карета? — говорил он. — И во дворец царский езжал я в почтовой тележке!” Принуждены были исполнить его требования. В последний раз Суворов взглянул на древнюю Москву, колыбель свою, место, где столько раз являлся он в величии и славе, и где оставлял милых сердцу людей. Телега помчалась по петербургской дороге, но не в Петербург: с Выншяго Волочка повернули вправо — местом пребывания Суворова назначалось родовое сельцо его Кончанское, где был еще цел старый отцовский дом и где нередко Суворов живал в детстве. Полицейский чиновник, сопровождавший его, остался при нем с несколькими полицейскими служителями.
Кончанское находится в глуши лесов, далеко от большой дороги, на северо-восток от уездного города, Новгородской губернии, Боровичей, среди диких болот и озер. Оно населено корелами. Господский дом и сад расположены в нем на высокой горе. За садом находилась тогда старинная деревянная церковь. Вид места вообще мрачный и унылый. Северная природа является здесь в своем диком величии. Здесь поселился Суворов, одинокий, и, казалось, забытый всеми людьми и славою, дотоле влачившеюся всюду по следам его.
Суворов мирно устроился в своей вотчине. Ни жалоб, ни сетований не слыхали из уст его. Он был весел, спокоен и заботливо занялся постройкою двух небольших домиков. Эти домики еще доныне целы, сохраненные его потомками. В одном из них три небольшие покоя, спальня и комната для служителя, находившегося при Суворове. Стены были обиты простыми, пестрыми обоями. Другой домик в саду. В нем одна комната. Там уединялся Суворов для своих вечерних занятий. Он вёл прежний образ жизни: вставал рано и отправлялся на сельскую колокольню звонить, слушал в церкви заутреню и обедню, в продолжение которых исправлял должность пономаря и дьячка, пел на клиросе, читал апостола, подавал священнику кадило. По воскресеньям заходил он после обедни на водку к священнику. Обедал всегда у себя один, и после отдыха отправлялся гулять по деревне. Здесь он прыгал с крестьянскими детьми, слушал сельские и городские новости и сплетни, мирил ссоры и споры, благотворил крестьян, вмешивался в их игры, и по вечерам удалялся в свой садовый приют. Там иногда утренняя заря заставала его за картами, планами и книгами. Суворов был здесь не один: он беседовал с великими всех веков, вспоминал прошедшее и вопрошал будущее, прилежно следя за современными событиями, как будто предчувствуя, что ему не суждено умереть в забвении, в уединенной деревне. Он переселился мыслью на поля Италии, на Рейн, где тогда шумели битвы, куда уже готов был и он полететь, когда судьба вырвала из рук его победоносный меч. Читая известия о победах Бонапарте, Суворов восклицал иногда: ,,О пора, пора унять мальчика — далеко шагает!” — и отправлялся в сельскую церковь свою молиться Богу, и в село играть с детьми, либо слушать рассказы о том, как славно пляшет боровицкая капитанша-исправница Аксинья Степановна, и какой важный человек тамошний городничий...
Помышляя о делах важных, где жребии царств должны были решаться оружием, мог ли Император Павел не вспомнить о герое, который, подобно Цинциннату, сменил меч на плуг? Несмотря на беспрерывные козни врагов Суворова, Император несколько раз хотел видеть его, говорить с ним.
Однажды, когда бессмертный Суворов, в своем невольном уединении, среди господского двора, заросшего травою, окруженный деревенскими ребятишками, обожавшими доброго старичка-барина, играл с ними в бабки, — вдруг к воротам, настеж отворенным, прискакала фельдъегерская тележка, из которой поспешно выскочил гвардейский курьер, стремительно бросившийся к дому, спрашивая: “где граф?“ Полицейский чиновник указал ему на плешивого старичка, в парусинной куртке, игравшего в бабки с ребятишками, Изумленный офицер, держа левую руку у козырька фуражки, правою подал ему пакет из Петербурга с надписью: ,,фельдмаршалу графу Суворову". — ,,Письмо не ко мне, — сказал он курьеру,— со мною запрещено переписываться”. Курьер утверждал, что письмо писано по воле Государя. ,,Не верю,—говорил Суворов, — я назван фельдмаршалом, но если я фельдмаршал, мне надобно быть при армии, а не под стражею в деревне!” Таким образом курьер возвратился в Петербург с нераспечатанным пакетом и с этим словесным отзывом чудодейного Суворова. Следствием этого отзыва было требование его в Петербург. ,,Нет! — отвечал он, — я не поеду, и если уже не могу быть полезным чем-нибудь другим, позвольте мне удалиться в монастырь и посвятить остаток дней моих молитве за Государя и отечество!”
Немедленно написал он Императору: ,,Всепресветлейший, державнейший, великий монарх! Ваше Императорское Величество, всеподданнейше прошу позволить отбыть в Нилову новгородскую пустынь, где намерен я окончить мои краткие дни в службе Богу. Спаситель наш один безгрешен. Неумышленности моей прости, милосердный Государь! Повергаю себя к стопам Вашего Императорского Величества”.
,,Всеподданейший богомолец, Божий раб, граф Суворов-Рымникский".
Суворова пока оставили в покое. Но когда быстро сменялись одно другим события в Европе, когда уже все готово было вспыхнуть кровавою бранью, Император Павел почел нужным узнать образ мыслей Суворова о тогдашней политике Европы. Поручено было генерал-майору Прево-де-Люмиану ехать к Суворову и поговорить с ним. Суворов знал де-Люмиана в Финляндии, где он находился при строении крепостей. Суворов любил его и шутя называл Иваном Ивановичем, хотя ни отец, ни сам он Иванами не назывались. Как старого друга, встретил Суворов присланного к нему, и, в беседе с ним в хижине кончанской, показал и то, что он не стареется, и то, как верен и обширен был опытный взгляд его, обнимавший всю политику Европы и сущность современных дел. Суворов изложил мысли свои в краткой записке.
Уже русские войска шли в Германию, и появление их в Австрии возбудило протест французского правительства на раштадтском конгрессе (2 января 1797 г.); уже война начиналась в Италии и австрийские войска двигались на Рейн, а Суворов все еще был в своей новгородской хижине, когда ударил часе его торжества.
Новый курьер, поспешно прискакавший в Кончанское, вручил Суворову уже собственноручное письмо Императора: ,,Граф Александр Васильевич! ,,Теперь нам не время рассчитываться. Виноватого Бог простит. Римский император требует вас в начальники своей армии и вручает вам судьбу Австрии и Италии. Мое дело на сие согласиться, а ваше спасти их. Поспешайте приездом сюда, и не отнимайте у славы вашей времени, а у меня удовольствия вас видеть".
Никакие расчеты, никакая крамола не могли отклонить избрания Суворова военачальником союзных армий. Добровольное, или, лучше сказать, невольное сознание чужеземцев призывало Суворова в битвы. Говорили, что, получив письмо императора Франца, Император Павел усмехнулся и сказал Растопчину: ,,Вот каковы русские — везде пригождаются!”
Слезы радости потекли из глаз Суворова. Он поцеловал письмо Императора, побежал в свою сельскую церковь, велел служить молебен, стоя на коленях пел, молился и плакал. Между тем, запрягали лошадей в повозку и открытые сани, а камердинер Суворова распоряжался, по следующему письменному приказу его: „Час собираться, другой отправляться. Еду с четырьмя товарищами. Приготовить 18 лошадей. Денег взять на дорогу 250 рублей. Егорке бежать к старосте Фомке и сказать, чтобы такую сумму поверил. Еду не на шутку, да ведь я же служил здесь дьячком и пел басом, а теперь еду петь Марсом!” |
