: Материалы  : Библиотека : Суворов : Кавалергарды :

Адъютант!

: Военнопленные 1812-15 : Сыск : Курьер : Форум

Лихутин М.Д.

Записки о походе в Венгрию в 1849 году

 

Публикуется по изданию: Лихутин М.Д. Записки о походе в Венгрию в 1849 году. М., типография А.И. Мамонтова и Ко. 1875.

 

V. Дебречин. – Венгерские степи.

 

[116]
В Токае 4-й корпус получил от главнокомандующего новое распоряжение. Из сведений о неприятеле, полученных в главной квартире армии, было видно, что он оставил Дебречин и другие города и что его силы сосредоточиваются, как надо полагать, к Песту. Центральная Венгрия около Дебречина осталась пуста: 4-й пехотный корпус мог легко занять этот город. Бем с состоявшими под его начальством 23-ю или 30-ю тысячами войска находился в восьми переходах и не мог предупредить нас; встреча с ним не могла иметь для нас опасности, потому что его силы не превосходили численности 4-го корпуса. Дебречин известен, как богатый город, населенный 60-ю тысячами жителей; его окрестности засеяны неизмеримыми полями хлеба, и наши войска могли найти в нем и собрать большие продовольственные запасы. Занятие этого центра Мадьяр и кальвинистов, города преступного перед австрийским правительством, горячо помогавшего [117] революционерам, могло горько отозваться в Венгрии и иметь влияние на общий ход войны. Кроме того, пройдя Дебречин, корпус все-таки мог безопасно соединиться с главными силами армии, движением вправо на Кишфалю или на Тисса-Фюред, близь которых можно удобно устроить переправу через Тейсу. Поэтому главнокомандующий предписал 4-му Охотному корпусу двинуться из Токая в Дебречин, занять его, потребовать, чтобы город в течение 24-х часов выставил до 6.000 четвертей муки и других съестных припасов и до 1.000 подвод для поднятия их, в противном случае грозить принятием против города жестоких мер; припасы, по мере сбора, отправлять в Токай, а оттуда на г. Мишкольц, через который шел главный путь армии. Во всяком случае, при выступлении из Дебречина корпус должен был взять по меньшей мере 4 тысячи четвертей с нужным числом подвод. В Токае велено оставить для занятия города и продолжения постройки мостового укрепления полк 11-й пехотной дивизии, находившийся в составе четвертой колонны генерал-лейтенанта Белогужева и прибывший в Токай 19 июня.
Мы выступили из Токая к Дебречину 19 июня. Между 4-м пехотным корпусом и главною армией, шедшей по правой стороне Тейсы на Мишкольц и Пест, было около 80-ти верст расстояния.
За Токаем, на левой стороне Тейсы, шоссе прекращалось; к Дебречину вели одни степные дороги. Местность совершенно ровная и открытая; изредка виднеются холмы и бугры не выше двух саженей; почва местами песчаная; путь утомительный. Сначала по обеим [118] сторонам дороги вырыты канавы, a потом дорога вьется по степи во всех. направлениях множеством отдельных колей и тропинок, беспрестанно соединяющихся, разделяющихся и перекрещивающихся; можно подумать, что едешь в какой-нибудь русской степной губернии. Земля, по-видимому, очень плодородна; огромные поля засеяны рожью, пшеницею, кукурузою, овсом и ячменем. Кругом сел находятся обширные виноградники; но вино на равнинах хуже вина, выделываемого из винограда, растущего на горных покатостях.
Первый ночлег сделали в местечке Нидергазе, имеющем 2.500 дворов. Здесь также встречаются Славяне, принадлежащие к рабочему сословию; по крайней мере с некоторыми я мог разговаривать по-русски. В Нидергазе войска запаслись небольшим количеством хлеба, овса и вина. Следующий ночлег был в Гадгазе, также большом местечке. Здесь узнали от жителей, что в Дебречине находится, будто бы, до 6.000 войска с 20-ю орудиями и что в окрестных лесах собрано до 20-ти тысяч ополчения, которым намерены действовать против наших войск с левой стороны, во время приближения их к городу. Все это, однако же, оказалось обыкновенным запугиванием. 21 июня двинулись в Дебречин.
В Дебречин была послана накануне от корпусного командира прокламация, в которой жителям напоминали преступления их против австрийской власти и обещали, что их заблуждения будут помилованы, если они изгонят из своей среды всех возмутителей и изберут для управления городом людей преданных [119] и верных законному правительству. В заключение требовалось, чтоб они приготовили для идущих войск хлеб и подводы в том количестве, как сказано выше, под опасением наказания. Угрозы и приближение наших войск подействовали. Гарнизон Дебречина ушел на Грос-Вардейс и жители отправили на встречу к нам депутацию, которая представилась корпусному командиру 21 июня. Депутаты уверяли в своей покорности законной власти и просили только уменьшить требуемое нами количество продовольственных запасов. Им обещали покровительство, если они исполнять все наши требования. Депутация возвратилась в Дебречин.
Когда сделалось известным о направлении сюда наших войск, венгерское правительство приказало отправить внутрь страны всех австрийских пленных, находившихся в Дебречине. В самый день прибытия нашего в Гадгаз, народ с ожесточением напал на пленных австрийских офицеров и из них шесть человек убил и шестнадцать жестоко изувечил.
Издали, верст за 10, рощи и сады, окружающие Дебречин на большом пространстве, виднелись как оазис темной зелени в желтой, но не песчаной, а хлебной пустыне. По мере приближения к городу, из массы зелени подымались и обрисовывались яснее одни за другими стройные, высокие тополя, а потом купола и колокольни церквей; один из куполов, широкий и похожий на купола московских колоколен, посеребренный, блестел белыми лучами. На протяжении около 5-ти верст до заставы мы шли между рощами и садами. Не было видно ни одной живой души; навстречу [120] войскам не выходил никто. Авангард построился в боевой порядок и остановился близь предместий.
Начальник авангарда, генерал Кузнецов, отправился в город с одним Донским полком, проехал опустелые улицы и стал на площади против ратуши. Лавки и дома были заперты, в ратуше не нашли ни одного человека. Однако вскоре народ начал наполнять улицы; толпы его густели и недоброжелательно окружили казаков; в толпе слышался глухой говор, хотя сдержанный, но враждебный. Генерал Кузнецов объявил народу, что если через два часа депутация не явится к войскам, если не будут удовлетворены все наши требования и отворены дома и лавки, то город будет бомбардирован и сожжен. Он возвратился к авангарду.
Почти вслед за ним приехала депутация и вторично изъявила покорность и готовность исполнить наши требования. Вместе с нею войска авангарда вступили 21 июля в город. Два Донских и Одесский егерский полки с батарейною батареей стали бивуаком на площади (в большим враждебном городе сосредоточенное расположение бивуаком было полезно) и по улицам в важнейших местах; бригада кавалерии прошла за заставу и расположилась в поле; главные силы корпуса стали бивуаком, не входя в город, в расстоянии картечного выстрела от крайних домов, занятых также отдельными частями пехоты.
Когда проходили войска, улицы оставались пусты; жители потихоньку смотрели сквозь ставни и полурастворенные ворота. Я занял себе квартиру в одном из крайних домов предместья, возле войска. В доме [121] не было ни одного мужчины; осталась одна хозяйка, толстая 60-ти-летняя старуха, и с нею несколько женщине; они все-таки приняли меня радушно и тотчас же стали потчевать вином и готовить ужин. Хозяйка беспрестанно бегала из комнат к воротам, посмотреть войска; артиллерия привела ее в ужас: увидев пушки, она с громкими вздохами бросилась в комнаты, достала большой белый платок и привесила его к воротам, как знак мира.
От ратуши потребовали обезоружения жителей и выдачи нам оружия и виновных в убийстве австрийских офицеров. Все было исполнено, по крайней мере в некоторой степени. Оружие сложили в ратуше, оттуда свезли на бивуак, а там сломали и сожгли. Самими войсками найдены во многих местах склады старых негодных ружей и пик, которые также были уничтожены. Продовольственные запасы начали собираться деятельно.
Добречин, как центр и главный город мадьярского населения, был в особом у Мадьяр почете, считался их Меккой, Иерусалимом. Почти все жители его – люди среднего зажиточного сословия – кальвинисты, которые во всей Венгрии отличались революционным духом и были главными деятелями последних событий не в одном только противодействии австрийскому правительству и возвращении Венгрии ее полной, отдельной самостоятельности, но и в учреждении республики; между ними были самые горячие приверженцы Кошута. По мнению Славян, с которыми случалось говорить, сохраняющих предания старины, Дебречин, как и все главнейшие города Венгрии, был прежде [122] славянским городом, что свидетельствует и его имя. Город не принадлежал ни к какому комитату, а имел собственное управление; главная власть сосредоточивалась в его ратуше. По величине народонаселения и красоте зданий, он, после Песта, считался вторым городом Венгрии. Церквей немного, и все кальвинистские; не знаю, есть ли католические. Главная и самая большая кальвинистская церковь, на главной площади, снаружи и внутри величественна и изящна, хотя не имеет никаких внутренних украшений: голые стены; нет ни одного образа. Город имеет вид скучный. Без сомнения, с приходом русских войск многие жители выехали, а остальные не показывались; но едва ли здесь бывает весело и в обыкновенное время, потому что кальвинисты известны суровостью своих обычаев, пропитанных религиозными обрядами. Город не имел, как говорили, ни одного театра, зато в нем много школ, гимназий и университет. В это время учебные заведения были закрыты; все учителя и ученики, способные носить оружие, служили в республиканских войсках.
На следующий день нашего прихода отперли несколько лавок; на базаре появились продавцы овощей и других съестных припасов; возле домов выставили столики, на которых продавали вино и водку. Доверенность понемногу водворялась; русские солдаты миролюбиво ходили между разложенными съестными припасами; офицеры наполнили открытые трактиры и кофейни.
Но все, за исключением съестных припасов, было в Дебречине очень дорого. В продолжение настоящих [123] смут в Австрии, в Венгрию остановился ввоз произведений, которые получались из других стран Европы, и многих предметов нельзя было вовсе найти. Сама Венгрия имеет мало фабрик: до самого Дебречина я нигде не видел ни одной высокой фабричной трубы, которых уже так много в центральной России. Мелкая промышленность здесь не приметна. Все богатства Венгрии заключались в ее хлебных полях, виноградниках и бесчисленных стадах разного скота, ходивших в пространных степях. В недостатке фабрик Венгерцы обвиняли австрийское правительство, желавшее держать Венгрию в зависимости от своих немецких провинций и намеренно подрывавшее в ней развитие мануфактурной промышленности.
Во время пребывания нашего в Дебречине, холера продолжалась в войсках, но в значительно меньшей степени. И здесь мы оставили свои могилы. Солдаты говорили беззаботно: «Где по белому свету не разбросаны русские кости!»
Первоначально главнокомандующий сделал распоряжение, чтобы 4-й пехотный корпус шел на соединение с армией ближайшим путем вправо на Польгар и Кишфалю. Ко времени прибытия корпуса к Тейсе, предполагалось оба берега реки у этих селений занять войсками, высланными от главной армии для устройства и защиты моста. Впрочем, если б оказалось, что по этой дороге движение войск решительно невозможно, то командиру корпуса, генералу Чеодаеву, предоставлялось идти на соединение с армией обратно на Токай. Для удостоверения в годности пути [124] на Польгар, на другой день прибытия нашего в Дебречин, я получил приказание отправиться для осмотра этой дороги, с тем, чтобы возвратиться в Дебречин непременно на другой день к вечеру. В прикрытие мне дали 10 доброконных казаков. От Дебречина до Тейсы в этом направлении около 75 верст: следовательно, с обратным переходом в Дебречин, я должен был сделать около 150 верст почти в одни сутки, потому что, пока накормили хорошенько лошадей и собрались казаки, время прошло за полдень, и я мог выехать с бивуака не ранее 1 часа пополудни.
Местность за Дебречином не похожа на ту, которую мы прошли, следуя от Токая с севера. Там население гуще, засеянные поля тянутся почти непрерывно, песчаные невысокие ряды бугров бегут направо и налево от дороги. Здесь, на запад от Дебречина, земля, как выглаженная плоскость, не имеет ни одного холма, ни малейшего возвышения, за исключением искусственно насыпанных могил – курганов. Большие селения отстоят друг от друга на 30–40 верст; хлебные поля окружают их на 3–4 версты, а остальное пространство между ними – луговая степь с низкою травой, куда выгоняют стада на все лето. Воды мало, и для водопоя вырыты колодцы. Нет ни одного дерева, ни одного куста.
В двух верстах от последних садов и виноградников, кругом Дебречина, тянется ряд курганов, которые виднеются издалека и как передовые сторожа глядят в безграничную даль. В это время на каждом кургане стоял верхом на коне казак [125] нашей передовой цепи; издали он казался неподвижным, как статуя на высоком подножии; тонкая пика его черною чертой прорезывала ясную синеву неба.
В нескольких верстах за передовою цепью мы встретили русского денщика, который бежал к стороне Дебречина и кричал нам: «Венгерцы угнали моих лошадей!» Обыкновенно, денщики, фурштаты и другие люди, не соединенные в команды или имевшие более возможности бродить отдельно, заходили туда, где не было еще войск; их часто видели впереди казачьей цепи авангарда; во время сражения они забирались в селения, лежавшие между нашими и неприятельскими войсками, чтобы, пользуясь возможностью, немного пограбить – корысть сильнее страха. В отдалении виднелась точка, которая плавно уходила и тонула в пространстве; это очевидно был скакавший всадник. Два передовых казака погнались за ним во весь карьер, но догнать было невозможно; казаки эти въехали на встретившийся курган и потом присоединились к нам, когда мы поравнялись с ними. Нам некогда было разбирать дела или взять денщика как бродягу или, может быть, беглого; вероятно, он лгал, и лошадей у него не было. Мимоходом каждый казак отпустил ему по хорошей нагайке с наставлением, чтоб он не отлучался со своего места и не заходил за передовую цепь, да еще с чужими лошадьми. Денщик побежал к Дебречину, а мы поехали далее. Через несколько времени мы встретили корчму, небольшую мазанку, врытую у кургана в землю. В ней сидело несколько человек, из числа которых один говорил [126] по-славянски. Никто не знал, были ли здесь Венгерцы и увели ли лошадей; видели, что проехал кто-то верхом, но не военный; денщик сидел в корчме и пил вино, но о лошадях не говорил, и лошадей при нем не видели. Вероятно, сами жители следили за движением наших войск из Дебречина, и верховой, которого мы видели, заметив моих казаков, поскакал, чтобы дать знать о них ближайшим стадам и селению.
Отъехав несколько верст от корчмы, мы увидели на горизонте два больших костела с. Уйвароша. Они возвышались над степью, будто стояли перед нами, кажется очень близко; но едем – и нет конца – костелы только росли и подымались. Их очерки и отдельные части обрисовывались и становились яснее: сначала обозначились окна, потом боковые колонны отделились от остальной массы здания, кресты блеснули слабыми лучами; но все это было еще далеко. В нетерпении мы прошли остальное пространство полною рысью и так въехали в Уйварош, большое и богатое местечко, населенное Мадьярами. При проезде нашем, народ выходил из домов и толпами бежал за нами на площадь. Мы подъехали прямо к ратуше. Я вошел туда. В ней находилось несколько человек, говоривших только по-мадьярски. Но я знал уже несколько слов, которых достаточно было, чтоб объяснить, что мне нужно хлеба, овса и сена. Чиновники приняли меня вежливо. Вскоре ратуша наполнилась людьми; толпа окружила казаков на площади; все рассматривали нас с любопытством. В ратушу вместе с другими вошел один молодой человек, [127] говоривший по-французски; он сделался моим переводчиком, и тогда переговоры пошли скорее,
– Сколько вам нужно хлеба, овса и сена? – спросил он.
– Сколько могут сесть одиннадцать человек и одиннадцать лошадей, – отвечал я.
– А! Только! И он объяснил дело Венгерцам. Лица их просияли. Они думали, что я потребую контрибуцию вроде Дебречинской. Хлеб, овес и сено явились мгновенно. Я просил принести мне и казакам вина и чего-нибудь мясного и предложил вперед деньги. Денег не хотели взять; но тотчас же принесли мне и казакам всего в изобилии. Для меня накрыли стол, за которым заседало в обыкновенное время местное управление; с разных сторон несли кто суп, кто соусы, кто жаркое, кто пирожное – у кого что было готово, и нанесли столько, что можно было накормить несколько десятков человек. Молодой человек, говоривший по-французски, был, по его словам, настоящий француз, родившийся во Франции и приехавший в Венгрию с своею матерью – она гувернанткой, а он гувернером и учителем при детях здешнего помещика, богатого венгерского аристократа, которого большой каменный дом находился возле местечка. Француза, по его откровенному сознанию, приводило в удивление, что я, казак (он принимал меня за казака), говорю по-французски, кроток, вежлив и рассуждаю по-человечески, а он считал казаков людьми свирепыми в высшей степени, способными только на истребительную войну. На все мои расспросы он отвечал охотно и ручался, [128] что в окрестностях нигде нет венгерских войск, и что я встречу со стороны Мадьяр везде самый радушный прием. Старики Мадьяры, сидевшие кругом нас, молча слушали наш разговор, который Француз, по их желанию, переводил им, и также старались выказать мне свое внимание и гостеприимство. В Уйвароше мы оставались около одного часа, сколько нужно, чтобы накормить лошадей.
В двух верстах за Уйварошем поля оканчиваются, и начинается опять голая степь, еще пустыннее, чем прежде. Кругом – беспредельное пространство, в котором глазу не на чем остановиться; даже курганы встречаются редко. Края неба сливаются с землею в мутной синеве; на небе нет ни одного облака, и оно так же пустынно, как и земля. Раскаленный воздух лежит тяжело на степи; солнце, окруженное пламенем, будто не движется. Едешь вперед, а кругом все одно и то же; однообразие местности представляет ее неподвижною; будто и сам в своем движении остаешься на одном месте; вечное повторение одного и того же утомляет и делает время слишком долгим, похожим, должно быть, на самую вечность. Мы обрадовались, когда, наконец, в отдалении, на синеве неба, прорезалась как признак жизни тонкая наклоненная черта: это степной колодезь. Потом под чертою мелькнула точка, которая, по мере нашего приближения, росла и принимала очерки дома; он виделся ясно, но мы уже привыкли к обманчивости степных расстояний – до него еще несколько верст – и терпеливо приближались к нему. Это – одиноко стоящая в степи корчма Гортобаги, до которой [129] от от Уйвароша около 16 верст. Здесь протекает небольшая речка того же имени. Мы отдохнули несколько минут, напоили лошадей и поехали далее.
Опять та же равнина, то же уединение; не видно ни одного зверя, ни одной птицы. Через несколько верст мы увидели стоящего в стороне пастуха. Он неподвижно смотрел на нас, опершись на свою длинную, с загнутым к верху концом палку; его собака сидела возле него и не лаяла; она также будто со страхом и удивлением смотрела на незнакомых людей.
– Польгар? – закричал я пастуху, и он молча указал рукою в ту сторону, куда мы ехали.
Поднявшись на встретившийся курган, мы увидели кругом себя, со всех сторон, в отдалении, бесчисленные стада волов и баранов и табуны лошадей, которые сначала белели и чернели отдельными пятнами, а на самом горизонте, где их можно было разглядеть в зрительную трубу, сливались в сплошную массу. В Венгрии, как я говорил выше, скот выгоняют в степь каждый год на все лето; но теперь, при движении русских войск к Дебречину, вероятно, угнали стада и из ближайших окрестностей этого города в более отдаленный степи. Подвигаясь вперед, мы видели стада по обеим сторонам беспрерывною массой; многочисленность их приводила в удивление казаков, у которых также на Дону большое скотоводство и много табунов. Чтобы посмотреть поближе на стада, мы иногда немного сворачивали в сторону с нашего прямого пути и проезжали в незначительном от них расстоянии. Завидя [130] приближение наше, пастухи иногда сами шли к нам навстречу и предлагали молока и простого сыру, которого у них много и который они приготовляют сами в степи. В некоторых местах по близости стад были устроены небольшие шалаши, едва возвышавшиеся над землею. Под шалашом обыкновенно вырыта глубокая яма; в яме иногда устроены небольшие печи, очаги и другие принадлежности дома. У одного шалаша близь колодца мы сделали непродолжительный привал.
Дорога часто обращалась в тропинку; тропинка иногда делалась едва приметною, исчезала вовсе и потом опять показывалась. Степь становилась будто бесплоднее. Глухая тишина прерывалась топотом копыт наших лошадей и заунывною, протяжною песней заднего казака; самые звуки песни казались особенно грустны и заунывны, как жалоба ребенка, занесенного с берегов Дона и покидаемого в чужих пустынях. Солнце садилось. Запад наполнился пламенем; розовое море разлилось за степью на горизонте, и все пространство равнины, лежавшей от нас к западу, покрылось его розовым отблеском. Перед нами возник Фантастический мир, в котором воображение тщетно хотело уловить что-нибудь неподвижное, определенное и ясное. В отдалении только пробегала, отчетливо нарисованная на пламенном грунте картины фигура передового казака, склоненная на седло, с копьем, которое стояло прямо и двигалось с ним как черный луч в светлом небе.
Солнце село. Темнота наступила скоро. Казацкая песня затихла. Небольшой разъезд, собранный в кучу, [131] как одинокий челн плыл в океане мрака. Поэты говорят, что тишина ночи имеет свой таинственный голос. Кругом безмолвие, а что-то слышно; с любопытством прислушиваешься: уж не шепчет ли казак молитву? Взошла луна; степь прояснела опять; но отдаление еще обманчивее и неопределеннее. Лунное сияние бледно и мутно, будто сам солнечный луч, растопившийся в море лунного света, чувствует здесь свое одиночество. Было уже за полночь; надо скоро ожидать зари, а мы едем и едем. «Что, не сбились ли мы с дороги?» – спрашивает один казак. – «Вот тропинка», – отвечает другой. – «Их в степи много», – прибавил третий.
Наконец, перед самым рассветом мы приехали в Польгар. В местечке все спали; огня нигде не видно. Мы остановились у крайнего дома, тихонько растворили ворота, въехали на двор и затворили их опять. Все делалось тихо и молча. Дверь в сени была заперта; начали потихоньку стучать. В доме послышался голос; вероятно спрашивали: кто там? Не отвечая, продолжали стучать. В доме засветился огонь, и дверь отворилась. Увидев нас, Мадьяр испугался. Мы вместе с ним вошли в сени и увели его в комнату; в доме жило одно семейство. На вопрос, нет ли в местечке Венгерцев, хозяин отвечал, что нет никого. Спросили сена, которого в доме было много; хозяйка вынесла казакам даже несколько горшков молока. Лошадей поместили по возможности скрыто; пики положили на землю; на дворе поставили одного часового, которому велено было наблюдать, чтоб из дому никто не ушел, и все легли спать на соломе под навесом. [132]
На другой день утром мы были уже на конях и осмотрели местечко и окрестности. Жители сбежались к тому дому, где мы ночевали, и потом к ратуше; все любопытствовали узнать о происшествии и посмотреть казаков. В ратуше я просил дать нам всего необходимого за деньги, и мое требование было немедленно и охотно исполнено, как в Уйвароше.
Оставив в Польгаре семь казаков, я с тремя отправился к Тейсе, протекающей в четырех верстах от местечка. От Польгара до реки шла когда-то плотина, теперь брошенная и пришедшая в совершенную негодность; устроенные на ней 12 мостов сгнили; дорога шла возле плотины по низменной, топкой долине и от недавних дождей сделалась непроходимою до такой степени, что мы верхом едва могли проехать. Тейса здесь шире, чем под Токаем; она шумно и быстро бежала мутными, желтыми волнами между отлогими и топкими берегами, по которым нельзя было подойти к воде даже пешком, что мы попробовали, желая выкупаться, но безуспешно. На другом берегу реки между ивами виднелась лачуга, а за ней в некотором отдалении другая, едва заметная в густоте зелени деревьев; далее лежало с. Кишфалю, но его не было видно. Ожидая встретить здесь отряд русских войск или разъезд, мы кричали и сделали три выстрела, но никого не было видно; никто не откликался. Мы возвратились в Польгар. Местечко это велико, но менее Уйвароша. Пообедав, мы пустились в обратный путь и к 9 часам вечера были в Дебречине.
Ездившие со мной казаки остались очень довольны [133] этим путешествием. Они говорили, что это просто праздник, а не поход, и что им никогда не случалось пить такого хорошего вина и есть таких вкусных обедов. Поездка одиннадцати человек в неприятельском крае совершилась благополучно, без сомнения, отчасти от того, что жители, ожидая движения всей нашей армии, могли опасаться наказания за вред, который они нам сделали бы; но эти опасения не всегда удерживают, хотя некоторые отдельные личности, среди населения, более расположенного к войне или более ожесточенного и взволнованного. На наше счастье, мы не встретили никакого венгерского войска.
Поездка моя, однако же, оказалась напрасною. Перед возвращением моим в Дебречин, 23 июня, войска 4-го пехотного корпуса получили от главнокомандующего предписание следовать на соединение с главными силами армии не на Польгар и Кишфалю, а по прежней дороге на Токай, именно по той причине, что шедшие в предыдущие дни дожди должны были испортить дороги и сделать движение в первом направлены невозможными. Хотя дорога до Польгара оказалась хороша, но от Польгара к Тейсе почти непроходима, и переправа через эту реку была бы очень затруднительна.
Магистрат Дебречина, до выхода наших войск, издал прокламацию, показывавшую мирное направление и покорность законной власти, т. е. австрийской. Жители, как уверяли в ней, отрекались от правительства Кошута, просили нашего Императора о принятии города под высокое покровительство Его Величества [134] и предполагали послать в Вену особую депутацию. По произведенному следствию об убийствах и насилиях, сделанных австрийским офицерам, виновными оказались трое – простые мужики, чернь города. Вероятно, не они были главными действующими лицами, но улики говорили ясно только против них. Они содержались под караулом при наших войсках; их жены сидели недалеко от места заключения их и горько плакали. Остальные австрийские пленные, найденные в Дебречине в числе около 70 человек, вышли отсюда с русскими войсками, а потом отправились в Галицию.
Дебречин снабдил нас продовольственными запасами в изобилии. Не говоря уже о том, что корпус довольствовался четыре дня, мы везли из Дебречина муки на 300 обывательских подводах; печеного хлеба роздано солдатам на руки вперед на четыре дня и везлось в каждом полку еще на 30 обывательских и особо на казенных подводах, сколько можно было наложить. Продовольствия было собрано гораздо более, но войска не могли всего забрать с собою по недостатку подвод.
Корпус выступил из Дебречина 24 июня. При обратном следовании к Токаю повторились слухи и сведения о появлении тридцатитысячного венгерского корпуса с правой стороны нашего пути, близь местечек Надь-Калло и Надь-Кароли, но посланные туда разъезды никого не открыли и не видели. 26 июня 4-й корпус прибыл в с. Ракомаз (против Токая), где расположился на левом берегу Тейсы, прикрывая переправу через реку бесконечного ряда повозок с хлебом и больными. [135]
Из Токая 4-й пех. корпус следовал на соединение с главными силами армии правою стороною Тейсы на Тарчаль, Шеренц и Керем. Два батальона Селенгинского пехотного полка были отправлены с больными в Кашау (больных было много), а остальные два батальона того же полка с четырьмя орудиями, под начальством командира этого полка, генерал-майора Рота, в гор. Мишкольц, где генерал Рот должен был принять начальство над оставленными там от главной армии одним австрийским батальоном полка Парма, 50 казаками и двумя нашими уланскими эскадронами. Два батальона, отправленные в Кашау, по сдаче больных должны были присоединиться к полку в Мишкольце. Отряд этот имел назначение содержать в повиновении Мишкольц, охранять оставленный здесь гошпиталь с нашими больными и обеспечивать сообщение армии с Кашау.
При следовании от Токая, две подводы с мукою, принадлежавшие артиллерии, и при них четыре рядовых сбились с дороги; солдаты, по их рассказам, увидя работавших в поле мужиков, подошли к ним, чтобы расспросить о дороге; с мужиками находился какой-то пан, по-видимому – помещик. Последний велел обезоружить солдата. Трое рядовых успели отбиться и убежали; четвертый и телеги с мукою, ранцами и оружием всех четырех солдат были захвачены Венгерцами. Помещик будто бы сделал несколько выстрелов по бежавшим. Для выручки солдата, разузнания дела и, в случае надобности, наказания виновных жителей была командирована одна сотня казаков, и командовавшему ею офицеру [136] приказано захватить виновных и сжечь их дома. Происшествие это случилось близь м. Чат. Казаки окружили местечко цепью. Перед домом старшины нашли наши подводы, а в самом доме два солдатских ранца и две каски. Жители почти все разбежались; тем, которых встретили, объявили, что если солдата не выдадут, то ратуша и селение будут сожжены. Привели одного солдата, закованного в цепи, оказавшегося рядовым Вологодского полка, не того, которого искали. Жители объявили, что этого солдата взяли за грабеж, что солдат, взятый накануне, убит, и что главный виновник убийства – какой-то фельдшер, приехавший сюда из Дебречина и возбуждавший народ к восстанию – бежал. Казаки сожгли ратушу.
Другой случай был в м. Лекко. Для сбора подвод под транспорт больных, отправляемых из Токая в Кашау, посылали в ближайшие селения казаков. Двое из них с проводником, данным от венгерского местного начальства, приехали в Лекко, и когда проводник объявил в ратуше о подводах, рихтер (старшина селения) будто бы велел бить в барабан; жители сбежались, окружили казаков, бросались на них, отобрали оружие и лошадей, а их самих отправили куда-то в горы. Казаки эти ночью бежали и возвратились к полку. Для наказания местечка командировали казацкую сотню. Рихтер, ксендз и все жители отозвались совершенным неведением этого происшествия; однако же рихтера, ксендза и трех граждан арестовали и увели с собою; потом вскоре их отпустили. [137]
В обоих случаях были виноваты, вероятно, сами солдаты и казаки, по меньшей мере, в оплошности. Спокойствие края и миролюбие жителей делали нас слишком доверчивыми и неосторожными, а пьяницам и бродягам внушали смелость производить беспорядки. Наши разъезжали по дорогам поодиночке, верхом или в экипажах и на подводах, как дома. Однако же во все продолжение войны ни с одним офицером не случилось никакого происшествия и несчастия; жители везде оставались спокойными и даже одиночных людей принимали дружелюбно и гостеприимно. Происшествия случались только с нижними чинами, оказывавшимися всегда в нетрезвом виде.
Мост через р. Саиб на шоссе, ведущем из Токая к гор. Мишкольцу, был разрушен еще прежде, в продолжение военных действий между Австрийцами и Венгерцами. Для переправы войск 4-го пех. корпуса чрез эту реку, устроили заблаговременно, по распоряжению нашего главнокомандующего, понтонный мост близь д. Пога, на ближайшей проселочной дороге, которая сворачивала с шоссе влево, не доходя Мишкольца, и выходила за этим городом опять на шоссе, по которому шли от Мишкольца главные силы нашей армии. Для устройства моста и его защиты были оставлены от 3-го пехотного корпуса рота сапер, рота пехоты и эскадрон кавалерии. По окончании переправы 4-го корпуса, понтоны и означенные части войск отправлены усиленными переходами на присоединение к главным силам в м. Гионгиос.

 


Назад

Вперед!
В начало раздела




© 2003-2018 Адъютант! При использовании представленных здесь материалов ссылка на источник обязательна.

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru